Кузька проинформирован, раз косится на меня, не поворачивая головы. Как боевые буряты. Только они умеют стрелять не в ту сторону, куда целятся. Аленка дура. Форсмажорной ситуацией делятся с мамой. Мама плохого не посоветует, всегда поможет разрулить ситуацию. Тетя Ксюня, прототип Ксении Романовны, точно не убила бы ее за то, что Аленка и Кузька сделали дуду.
ПРОЗА.РУ
(Отрывок из романа)
1
— Ма-а! А чего он куётся…
Для кого «мама», а для кого Ксения Романовна, учительница. Она только-только присела. Умаялась сердешная. Уже рука отваливается сбивать сливки. Сегодня на третье молочные реки — кисельные берега. Язык проглотить. Ксения Романовна тыльной стороной кисти провела пó лбу. По телевизору шла реклама. Мужчина приятный во всех отношениях опускает на стол коробку: „Угадай, что я тебе купил“. Жена всплеснула руками: „Ах! Планетарный миксер „Иволга-24“!». Кидается ему на шею. Ксении Романовне на данный момент не к кому кидаться.
— Ну, ма-а-а! — не сдается Аленка, знает, что мама слышит ее.
Мама тяжело встает с табуретки и подходит к окну. (Переправлено: „с тяжелым вздохом встает с табуретки…“.)
— Чего еще?
— А чего Кузька куётся?
Футбол — не игра для девочек. Когда Ксению Романовну звали Ксюнька, девочки играли в „классики“. (Директор школы в двадцатые годы: „Играют, зогтэр, в классиков, вождей мирового пролетариата попирают, махтэр, двумями ногами “.) Но после замены трубы минувшей зимой не пожалели асфальта, а в горку не попрыгаешь. Футбол еще туда-сюда…
У многообещающей писательницы Дарьи Далаевой талант от Бога. Она придумает вам историю — на весь город-полумиллионник ни одна другая девочка такого не сочинит. Надо что-то зачитать в торжественной обстановке? Нет проблем. Сама напишет, сама выступит. На экономическом форуме с большим подъемом произнесла «Слово любви к маме», стоя по указанию камерамена вполоборота к Шутенко, как будто он это мама. Сочиняя, она никогда не врет, лишь отклоняется от истины в пределах допустимой погрешности. Пример. Когда ее героине было одиннадцать, у них вместо фонтана кипятку, что ударил из земли, просто «утро затрубило кипятком», даже красиво. Или вместо того, что один мужчина, как рак, заживо сварился, пишет: «С Шутенко шутки плохи, показал, как раки зимуют».
Аленка Зотова у нее это Алевтина Изотова. И по жизни тоже подруга. Не лучшая и не худшая, а так. Типа «друг оказался вдруг…». Кузька, друг Аленки, это Денис Криворогов из восьмого «Б». Одна лишь Ксения Романовна, мама Аленки-Алевтины выступает под собственным имя-отчеством. Она никакая не учительница, а буфетчица в театре им. Бестужева. Тетя Ксюня. Во-от с такой татухой на ноге.
Что тетя Ксюня по отчеству «Романовна» выяснилось, когда Алевтина пришла в школу с бейджиком. Аккредитована на экономический форум «Бурятия-25». Фамилия Изотова жирными буквами, а тоненько, кто там видит. Гости съехались со всех уголков Бурятии и были приняты экстренные меры безопасности. И чтобы не случился «Крокус-Сити Холл-2», буфетчицам тоже полагались бейджики.
— Ты моя лучшая подруга. И ты — хороший человек. И ты умеешь хранить тайну. По-моему, я беременная.
Я сделала квадратные глаза. Елки-палки! Дружба с Кузькой у Аленки переросла в любовь. Всех опередили за исключением Чечни. Аиша в девять лет стала женщиной. Я невольно сглотнула несколько раз, прежде чем открыть рот. Аленка будет рожать ребеночка и мы всем классом скинемся на подарок… Сын класса. Как в Великую Отечественную был сын полка.
— А тетя Ксюня… Ксения Романовна — как она к этому отнеслась?
— Так я ей и доложила. Надо сперва пойти провериться.
— Самой пойти? Без мамы?
Она оставила мой вопрос без внимания.
— А ты не хочешь со мной сходить? Ну, Дашь? — орфография психоаналитическая. Даш, пока не дашь…
Даша-писательница любит свое имя: Дарья. Чувствует свою связь с ним. Честная, волевая, твердо стоит на земле обеими ногами. В «Ономастиконе» сказано: «Вашему внутреннему стержню позавидует любой мужчина». Но вот с фамилией она залетела: Дарья Утенок. Отчество Далаевна, но Далай уехал в Китай, а ей достался утенок для унитаза. (Гигиенический аксессуар в форме уточки, крепится к бортику судна — гадкий утенок.) Возьмет псевдоним: Дарья Далаева. По фамилии встречают, по одежке провожают. «Фамилия Криворогов Денису годится, сама догадайся почему», — хвастанула подруге Алевтина, подпольная кличка «Аленка». А у Даши прозвище «Далай Лама».
— Ты на прием хоть записалась? — спрашиваю Аленку.
— Нереально дозвониться, Даш. Телефон скидывается.
Я проверила. Все время занято. Наконец длинные гудки.
— Ну что?
— Да тихо ты…
Долго никто не подходил, потом короткие снова. На безмолвный вопрос разочаровываю:
— Нет, надо идти туда самой.
— Не хочешь со мной?
«Со мной». А когда дала себя уломать, о чем думала? Почему всегда я, Далай Лама?
— Даша, ты хороший человек. Пошли вместе.
— Так и быть, пошли.
— Это недалеко, на Комсомольской. Две остановки.
— Хоть до скольки они открыты, знаешь? (Исправила на до скольких, потом на режим работы.)
Подходит тройка — ехали на тройке с бубенцами.
— Садись! Садись!
Я знаю, что тройка сворачивает на Чаадаева. Говорю ей:
— Лучше сорок шестой.
Нет, там недалеко. Сошли на «Сити-Парк». Город, вечер, окна. Заглянем в окно. Ксения Романовна сидит спиной к горке. За стеклом нарядная посуда, сразу видно, советская. А на полке полная веротерпимость: Вера Кетлинская, Вера Инбер, Вера Меттерних, Вера Панова. Перед Ксенией Романовной горка диктантов. А перед тетей Ксюней горка румяных блинов.
Подперев левой рукой висок, Ксения Романовна проверяет тетрадки, иногда качает головой, и тогда лицо Аленкиной мамы выражает: «И как ты, девочка, дошла до жизни такой?» Сегодня Аленка вернется поздно. Они с Кузей после школы еще идут на «Скотов». Доктор Криворогов сделал сыну подарочный сертификат в «Байкал-Арену» на две персоны + (включена пара энергетиков). В прошлый раз ходила туда на «Транс Пати», теперь на «Скотов».
Ксения Романовна и тетя Ксюня едины в двух лицах: Двоица. От слова «двоится». Тетя Ксюня помнит Дениса, когда еще был от горшка два вершка. Кривороговы тогда жили на Лимонова, в соседнем корпусе. Однажды зашел по-соседски сам Криворогов. Алевтина была в «Аленке», городском лагере. Кузя, он же Денис Криворогов, в «Орленке», другом лагере, при минздраве. Сергей Георгиевич посидел, закинул удочку. Но корректно. Его законная таких, как Ксюня, в упор не замечала. В целом семья Кривороговых придерживалась традиционных ценностей, а эти ксюни — группа поддержки. И вдруг так радикально уйти к другой, правда, к виолончелистке. Теперь откупается от сына подачками. Сергею Георгиевичу десять тысяч меньше, двадцать тысяч больше без разницы. (Сергеи, Сергеи, кругом одни Сергеи.) Возглавляет перинатальный центр «Гинекей» на Комсомольской.
Дурная она все-таки, Аленка. Сели б на сорок шестую маршрутку, доставил бы прямо до остановки «Больница».
— А Кузька знает?
— Да ты что! Он бы меня убил.
На ступеньках не иначе как наделала себе в трусики.
— Даш, сходи ты, а я подожду. Узнай. Ну Даш, пожалуйста… — и такой «дашь-дашь-дашь», что уломал речистый.
Войдя, почувствовала себя ею. Хотела на ресепшене сказать, что не для себя, подруга просила. Но там пластиковая защитка еще с короны висит, надо кричать во всеуслышание. Всегда говорят, что для подруги, а потом оказывается, для себя.
— Имя и дата рождения, — смотрит в монитор, не может найти. — Раньше не наблюдалась? Документ.
Показываю ученический билет. В ответ столько негатива.
— А чего паспорт не взяла? Фамилия, имя, отчество?
— Утенок… то есть Далаева Дарья Далаевна.
— Дата рождения?
— Третье сентября, две тысячи десятого года. Я дева.
— Место рождения?
— Республика Бурятия, Иволгинский район, село Нижняя Иволга.
— Адрес по месту проживания?
— Улан-Удэ, Чаадаева дом пять, квартира шестьдесят четыре, индекс…
— Не надо. Телефон…
Иволга не марка миксера, который муж дарит жене на Восьмое марта — сливки ему сбивать. Урочище Верхняя Иволга — резиденция буддийских лам России. В иволгинском дацане в деревянном ящике содержится в позе лотоса драгоценное неиссякаемое тело хамбо-ламы XII, а также растет священное Древо Бодхи, под которым князь Гаутамо достиг просветления и стал Буддой. Не к лицу бурятской школьнице Даше сказать о себе «я сделала квадратные глаза», но в этом-то и фишка. (Твердо стоявшая на земле обеими ногами, Даша все-таки переправляет «я сделала квадратные глаза» на «я сделала круглые глаза».)
— Получила очередь на девятое марта, — сказала кинувшейся ко мне Аленке.
— Ой, спасибо.
— Пойдешь, как будто ты это я. Очередь на мое имя, поняла? — Кивает. — По-другому никак. Требовался паспорт. Я ученический билет показала, он с фотографией. — Кивает. — И то, знаешь, с какой столкнулась агрессией в мою сторону. «Возьми тару побольше для абортного материала», говорит.
— Трехлитровой банки из-под закрутки огурцов хватит?
— Дурная, что ли? Это она нарочно.
— А если я попадусь?
— Думаешь, у тебя ученический билет будут спрашивать? Ты что, в автобусе? Или ЕГЭ за меня пришла сдавать?
— У тебя же спросили.
— Это только когда регистрируешься, первый раз. А не на прием. Тебе время назначено, вызовут: Далаева… нет, Утенок… Нет… Я еще не определилась с фамилией. Кто я, Утенок или Далаева. Одну из двух фамилий вызовут, по ней пойдешь. Ясно?
— Ясно, — в голосе нет уверенности. — Но девятого марта они же еще не просохнут.
— Может, хочешь, чтоб я за тебя сходила проверилась? Меня домой отошлют.
— Вдруг и меня отошлют.
— Надежды юношей питают — не девушек, Пушкин это не про нас сказал. Если б Кузька был настоящий друг, а не так, он бы тебя не убил за это. Маме, значит, ничего не расскажешь?
2
Мама рóдная! Одномоментно бы все решилось. Папа Криворогов иногда с работы по старой памяти к Ксюне заруливал — татухой полюбоваться. К Ксюне, что характерно — не к Ксении Романовне, той, что проверяет подконтрольные ей работы: диктанты, изложения, сочинения. Выдержки из них так и подмывает озвучить: «Наши войска стояли в трех семимильных шагах от Берлина».
«Ма-а-а, а чего он куётся?» За истекшее время Денис, он же Кузька, который был от горшка до вершка, вымахал до потолка — красавец-парень. Сама Алевтина (Аленка) тоже распустилась до неузнаваемости. Сергей Георгиевич, приступая к осмотру, ни за что не подумает: «Ужель та самая Аленка». На «Зотову Алевтину», может, и вздрогнул бы, но номерок-то на фамилию подружки: Дарья Утенок.
Даша кожей чувствует, что Денис на нее косится, хоть и не поворачивает головы. Алевтина же наоборот, от лучшей подруги на перемене убегает. Зато после уроков сторожит ее в темноте за углом, как киллер… Похоже, наврала, что Денису неизвестно истинное положение вещей.
— Походу Кузька о чем-то догадывается, — Аленка шепотом мне. Допёрло, что ли, что я и без нее знаю, что она мне наврала: якобы он ничего не знает. Нужно четко понимать, что Аленка врет как солнце светит. С какой целью? А с какой целью солнце светит? Боится, что в школе узнают? Боится, что мама узнает? Боится умереть — такое действительно бывает.
Если дать — помрешь.
И не дать — помрешь.
Может, лучше сразу дать —
Легче будет помирать.
Припев: Что мне делать, как мне быть, как мне горю пособить?
(Народная песня)
Кузька проинформирован, раз косится на меня, не поворачивая головы. Как боевые буряты. Только они умеют стрелять не в ту сторону, куда целятся. Аленка дура. Форсмажорной ситуацией делятся с мамой. Мама плохого не посоветует, всегда поможет разрулить ситуацию. Тетя Ксюня, прототип Ксении Романовны, точно не убила бы ее за то, что Аленка и Кузька сделали дуду.
Кузькина мама тоже не в курсе, что сын в интересном положении. Без долгих слов все бы уладила. Да еще показала бы своему бывшему, где раки зимуют. Кипятком на лысину… ой, бедненький Сергей Георгиевич…
Савка и Гришка сделали дуду, белорусская народная песня про двух любителей музыки, которых соседи прогнали на улицу музицировать: старому дедушке спать не дают.
Савка и Гришка шмыгнули во двор,
Важно уселись прямо на забор.
Припев: Ду-ду, ой ду-ду.
Раздули щеки, дуют во дуду,
Гонят-разгоняют пришедшую беду.
Припев: Ду-ду, ой ду-ду.
У Ксении Романовны — нет, а у тети Ксюни — да: прямой ход к Криворогову-старшему, прямей некуда.
Денис понятия не имел о специализации Сергея Георгиевича. А то бы прибежал к нему: «Тятя! Тятя! Наши сети…». И было бы то, что доктор прописал — доктор Криворогов. Но для Дениса главное другое: папа больше, чем простой алиментщик. Он алиментщик +. Не как в юмореске: «Дети, у вас нет отца». (Юморист Петросян: муж приходит домой, бухой, ушанка на морду съехала. Жена: «Дети! У вас нет отца».) У отца теперь другая семья — молодая, раскосенькая. Каким-то боком это вписывалось в передачу «Вокруг смеха». И получается, что все пути ведут на Комсомольскую 10, в «Гинекей». Кузькин папа был гендиректором Комсомольского перинатального центра.
…Это был мужчина в цветении своей зрелости. Густую зрелую пшеницу волос чуть подернуло изморозью. Сool, золото с платиной. Лысиной и не пахло — чтоб ее поливать кипятком. Ревность слепа, глуха, и все, к чему ни прикоснется, превращает в базарную бабу. Народная мудрость гласит: старый друг лучше новых двух. А житейская ревность гласит: старый жена лучше новых двух.
Сергей Георгиевич завтракал за круглым столом на кухне с новой женой. Все блестит, пьют кто чай, кто кофе с молоком, золотистые тосты выпрыгивают из тостера, свежее масло и мармелад в пластиковых мини-упаковках, как подают в самолете или в больничной палате повышенной комфортности. На Сергее Георгиевиче с момента, как он обновил жену, каждое утро свежая белая сорочка, всегда отутюженная, как на свадьбу. На жене фартучек, носочки с подошвой…
Хотите знать, в Бурятии имя Дарья массово давали девочкам, когда у русских еще косяками шли Марины и Наташи. Так что Дарья (Дарима) бурятское имя, на которое русские ввели у себя моду уже после бурятов. Отношения у Сергея Георгиевича с молодой женщиной завязались на профессиональной основе в условиях современных медицинских технологий. Врач Голубева не выскоблила до конца днище матицы, и ему пришлось самому засучить рукава. Ну и влюбился человек.
Дарья Цыркндоржиевна Иволгина ведет в ДШИ класс виолончели. Первый месяц самый трудный: дети и родители должны научиться выговаривать ее отчество. Дальше легче. Дарья Цыркндоржиевна терпелива, но строга. Если Сергей Георгиевич в цветении своей зрелости, то она в цветении своей молодости, ей двадцать три. Для сравнения: когда хамбо-лама XII ушел в нирвану (1927 год), средняя продолжительность жизни женщины-бурятки была двадцать два года.
…В четырнадцать Даша Иволгина вылитая статуэтка Даши Намдакова «Гейша, играющая на самисэне». Выдает только этикетка под низóм: «Made in Republic of Buryatia». (Намдаков, Даши Бальжанович, скульптор, академик РАХ, заслуженный художник РФ.) Даши, они такие. Даша Иволгина, когда брала в руки хуур, то ржала на нем, как взрослая. Я попробовала, у меня не вышло, этому надо учиться. У нас в школе стоит хуур с конской головкой в кабинете хорового пения возле пианино.
— Ребята, кто хочет попробовать? — спросила Ольга Арнольдовна у меня. — Ты, Даша? Нет, смычок в правую руку, ты же не левша.
Дала мне хуур. Я провела смычком по обеим струнам, но ничего не заржало. (Хуур — струнно-смычковый инструмент тюрко-монгольских народов, который наподобие виолончели сжимают между колен. Включен в список всемирного наследия ЮНЕСКО. Под рукой виртуоза издает конское ржанье. Первоначально призван был вводить в заблуждение вражеских лазутчиков.)
— Не огорчайся, — подбодрила меня Ольга Арнольдовна. — Ты писательница. А я недавно прочитала: «России вместо Моцарта дан Пушкин, и этим все сказано…»
Девочкой Дарья Цыркндоржиевна профессионально обучалась игре на хууре, была на хорошем счету, и еще неизвестно, что бы из нее вышло, может, получила бы заслуженного, если б не сериал «Чио-Чио-Сан играет на виолончели».
Сюжет. Шестнадцатилетняя Чио-Чио-Сан, так ее прозвали другие студенты, учится в Московской консерватории им. П.И.Чайковского. Она получила стипендию Общества российско-японской дружбы и поступила в класс прославленного Данилы Петрова. Талантливую девушку затягивает водоворот студенческой жизни, ее тянет к ровесникам, но суровый и властный препод требует от нее аскетического служения Музе Игры на Виолончели. Сам он проводит часы и дни, обхватив виолончель руками и ногами, и того же требует от любимой ученицы. «Тебя прозвали Чио-Чио-Сан, тебя видят порхающей с цветка на цветок, но инструмент требует суровой дисциплины. Никаких гуляний, никаких вечеринок. Ты обручена инструменту и хранишь ему верность в моем лице».
У Петрова появляется соперник, певец Алексей Армавир. Хотя он еще молод, его приглашают петь на самых престижных площадках Европы. Кульминационный момент фильма: Петров берет с собою в гастрольное турне любимую ученицу, которой предстоит выступить вместе с ним в главном концертном зале Лондона. Одновременно в Лондонском театре должно состояться выступление Армавира — билеты распроданы на оба концерта. Петров уже во фраке, с лицом, изборожденным морщинами. Прямые черные волосы, как у колдуна, низко падают на лоб и уши. Он дает ученице последние наставления. «Такт двести тридцать второй. Ты отстаешь. И больше чувства. Слушай меня… О чем ты думаешь? Ты не слушаешь, что я тебе говорю».
В ее памяти встает другое лицо, — светлое, с ясным взором, излучающим восторг любви и молодости: «Чио-Чио-Сан, приди, приди на мой концерт, я жду тебя, я твой…». Петров и Чио-Чио-Сан спускаются по мраморной лестнице отеля «Сити-Парк» с громадными, как два горба, виолончельными футлярами на спине. Черное такси-кэб поджидает их.
Но вдруг Чио-Чио-Сан бросается бежать. Ее горб уменьшается на глазах. «Куда? Куда?» — несется ей вслед. Но она скрывается в суматохе лондонской улицы. Последний кадр: Армавир, возведя глаза люстре, своим голосом покоряет переполненный от партера до галерки зал:
В сердце моем нет надежд и следа,
И навсегда все, все прошло.
Все унесла ты с собой,
И солнца луч, и любовь, и покой,
Все, что дышало тобой
Лишь одной.
И тут человечьим голосом молвит виолончель из-за кулис. Это Чио-Чио-Сан вторит ему, и глаза Армавира вспыхивают ярким пламенем, а голос наливается счастьем. (На эти слова «Элегию» Массне пел Шаляпин. Запись 1931 года, соло на виолончели — Седрик Шарп.)
…Кузька грызет ногти до локтей: что мне делать, как мне быть, как мне горю пособить? Хорошо было в Советском Союзе: бесплатное здравоохранение. Шли и делали себе аборты. А теперь фиг тебе бесплатно сделают. Вообще больше не хотят делать. У него есть футболка с принтом: «СССР». Но это летом, сезонное. Февраль, март, апрель. Если Аленка до апреля не уложится — всё. Кирдык коту Ваське. Инвалид на всю оставшуюся жизнь.
Его мозг лихорадочно вспыхивал красным светом: «Что делать? Что делать?» Дома не спросишь. Мама узнает — убьет. Она всех мужиков ненавидит. (В доисторические времена синхронный переводчик русского премьера пригрозил продемонстрировать всем желающим мать Кузьмы — Kuzma´s mother.) «Может, убить ее?» — думает Кузька. «Ее» — Аленку. В голове у него сами собой складывались разные сюжеты — как в гейминге. Их несколько, но есть один объединяющий фактор: чтоб отсутствовал мотив. И тогда десять баксов против одного, что никакая Каменская его не вычислит. Ни одна живая душа не должна знать, что Аленка беременна. Ни мама, ни папа, ни товарищи по несчастью (несчастье — единый госэкзамен через год), никто…
В руках у комика Петросяна ведомость с результатами: «ЭГЕ! — сказал ЕГЭ». И зал покатывается со смеху. Женщины смеются, как и плачут — не стесняясь, заразительно запрокидывая головы. Глядя на них, Дарья Далаева-Утенок при всей невозмутимости лица и сама расхохочется до слез. Мужчины не столь смешливы, но тоже. Превыше «лицá без выраженья» ставит Даша руки без жестикуляции. Настоящий бурят не уподобится сурдопереводчице (чтице жестов). А посмотреть на наших телеведущих — так и норовят объясняться с тобой на пальцах. Будто бы не слыхали от своих бабушек: «Не помогай себе руками, когда говоришь. Это некультурно».
Даша — разведгруппа. Мало получить инфу, нужно ее корректно проанализировать: вот Машка, а вот промашка. Почему Денис все косился на нее? Хотел понять, знает ли про Алевтину — что чувиха забеременела. Мало ли что Аленка обещала никому не говорить. Кузька: «Клянешься?» Аленка: «Чтоб я сдохла». Это ведь мотив для убийства. Чтоб алименты потом не платить полжизни. Так и не просек. Даша Утенок за своим лицом, как за каменной стеной.
(«Пятая и шестая сестры вышли и поклонились почти одновременно: „Утро, Завтрак“, — этим дали они понять, что не сами по себе привлекательны, но именно союзом своим. Что завтрак без утра? А что утро без завтрака?» — «Перевернутый букет», Иерусалим, 1978.)
Какой там завтрак! Сергей Георгиевич отшвырнул машинально раскрытую книжонку подальше. Как гласит мудрость запасливых: подальше положишь — поближе возьмешь. Когда ищешь, под руку попадается все что угодно, кроме того, чтó ищешь и что, чтобы не искать, кладешь сверху. «Изволением злаго духа», — объясняла бабушка данное явление природы на своем старо-бурятском наречии. «По закону подлости», — говорим мы сегодня.
— Ты сегодня, Сережечка, с левой ноги встал. Переобуй ботинок, — говорит мужу Дарья Цыркндоржиевна…
Встанешь тут не с той ноги. «Маслице прогоркло, вареньице прокисло, гренка как Гренландия, в упаковках завелись козявки. Прыг-скок да не в тот роток». Так причитает бабушка Ада (Адья), играя на хууре. По-любому лучше когда на хууре, чем без наркоза слушать виолончель.
Послать бы всех к чертовой бабушке! Вместе с папашей, наградившим ребенка прикольным отчеством: Цыркндоржиевна. «А где папа? А где мама?..» Бабушке Аде не впервой с нечитабельным лицом — когда на лице ничего не написано — пропускать мимо ушей крамольные вопросы. Она воспитывала внучку, записала ее в Детскую Школу Искусств — ДШИ при Колледже Свободных Искусств им. П.И.Чайковского. Хуур — единственный инструмент, в котором бабушка знала толк. Однажды Даша сказала бабушке, что виолончель перспективней, чем «одна палка два струна, я хозяин свой страна». Все смеются над нею. Еще недавно Даша оскорблялась, когда так говорили, а теперь сама…
— На какой музыке играешь? — шутил Шутенко на камеру, обращаясь к шкету — глазки-щелочки, сам с челочкой.
— На бас-гитаре, вестимо, — отвечал шкет басом.
В ДШИ при колледже свободных искусств им. П.И.Чайковского проходят обучение на скрипке, на баяне, на гитаре, на духовых, на клавишных и, конечно же, народники. Трудней всего записаться в балетный класс — туда берут или вундеров или швондеров. А еще по отцовской линии: у кого отец — боец. Участник СВО. Еще имелся класс вокала и лучший детский хор в Республике Бурятия:
Как упоительны в России вечера,
Балы, красавицы, лакеи юнкера.
И вальсы Шуберта, и хруст французской булки,
Любовь, шампанское, закаты, переулки.
Виолончель и хуур инструменты похожие. Преподавал их один и тот же человек, Петр Иосифович Полищук, чисто русский человек — не бурят. (Как шутили, незаконный сын митрополита Иосифа.) Он закончил Свердловское музыкальное училище, тоже носящее имя П.И. Чайковского, по классу виолончели. Но потом перебрался в Улан-Удэ и стал известным виртуозом на морин-хууре. Сделал ряд музыкальных переложений для морин-хуура. Самое известное из них ария Вани из оперы М.И. Глинки «Жизнь за царя»: «Бедный конь в поле пал, я с трудом добежал…». В связи с пятидесятилетием и за большой вклад в дело музыкального воспитания молодежи старшему преподавателю Улан-Удэнского колледжа свободных искусств им. П.И. Чайковского Полищуку П.И. было присвоено звание заслуженного деятеля искусств Республики Бурятия.
По совместительству Полищук преподавал еще и в ДШИ. В репетитории, где он занимался с учениками, висели в рамках под стеклом две большие фотографии. На одной Шутенко поздравляет Петра Иосифовича с высокой наградой, на другой мужчина в малгае (головной убор бурятов) играет на морин-хууре, и внизу размашистым почерком: «У виолончели на две струны больше, а в остальном то же самое. Мстислав Ростропович».
Духовное единение учителя с ученицей не знает границ. Все как в сериале «Чио-Чио-Сан играет на виолончели». Поздней знаменитый хуурист передаст Дарье Цыркндоржиевне ансамбль малолетних виолончелистов «Будущие Ростроповичи», оставив за собой в ДШИ лишь ансамбль хууристов «Табунок», изначально призванный сеять панику среди врагов: конница наступает! Он дает ей в пользование свою вторую первоклассную виолончель с канифолью и четырьмя струнами про запас. (Second best bed with furniture — то, что Шекспир завещал жене.).
«Последствия такого единения не заставили себя ждать» — так написать значило принести истину в жертву сочетанию слов, машинально напрашивающемуся. Как раз последствия-то и заставили себя ждать, и пришлось их ждать целых семь лет. Петр Иосифович во что бы то ни стало желал удержать ее молодость и твердо решил: у них не будет етей. (Д съелось — Даша исправила: «детей».) Вот только и на старуху бывает проруха, семь лет — один ответ. Все пути ведут в Рим — на Комсомольскую улицу в перинатальный центр «Геникей» при 6-й поликлинике.
3
— Встанешь тут не с той ноги…
Сергей Георгиевич чувствует, как лишился или лишается отполированного комфорта, на который сменил трико с начесом — жизнь супружника, отца семейства. До последнего дня эта глянцевая жизнь развивалась в правильном русле, но последний день ознаменовался рядом подводных камней. Городским поликлиникам рекомендовано активней вести разъяснительную работу среди женщин, желающих прервать беременность без специальных на то медицинских показаний. Гинеколог должен помочь женщине забеременеть, а не мешать.
— Гинеколог должен помочь ей забеременеть. Это как, Вов?
— Ну, каждый понимает это в меру своей испорченности, Серенький.
— А как с частными пациентами?
— Это их личное дело. Частные пациенты по твоей линии… Но это еще не все, — замглавврача по медицинской части широко улыбнулся. — Пришло письмо на тебя… («Поступил сигнал на тебя» приписано у Даши сверху со знаком вопроса.) На, прочти. Обещает дойти до Шутенко. Стращает: ему недалеко идти.
Сергей Георгиевич читает, а друг-сосиска по томскому мединституту любуется произведенным эффектом.
— Думаю, пока это полежит у нас.
— Можешь для меня распечатать?
— В любом количестве. Хочешь размножить?
Воротился Сергей Георгиевич поздно. Позвонил, чтоб не ждала к ужину, что совещание, а сам с бутылкой рванул с горя к Ксении Романовне (Ксюньке). Ее дочка сегодня идет с Кузькой на «Скотов». Не зря же сделал сыну два билета на группу «Скотов».
После благополучно доехал до дому. А мог бы и вдрызг раздербанить машину. Об этом и думать не хочется, не то что говорить. И на Ксюнькин ласковый вопрос «как поживаешь?» было бы преждевременно отвечать «хуже некуда». Всегда есть «куда», пока не помер. В ласках самой Ксении он оказался не заинтересован. А ей-то что, видала она таких. Отвернулась со злой усмешкой.
Дарья Цыркндоржиевна таким супруга не видала — как сегодня за завтраком. Вернулся за полночь, когда она посапывала своим коротким евразийским носиком. А наутро видит: Сергей Георгиевич больше уже не тот Сергей Георгиевич — ухоженный ею, прикид с иголочки, в „Лексусе“ приезжает на работу, где подчиненные смотрят на него, запрокинув головы.
— Сережечка, что-нибудь случилось?
В молчании подает ей письмо.
Руководящему звену городской поликлиники № 6 Железнодорожного р-на.
В Доме женского здоровья «Гинекей» сознательно калечат молодых женщин. Так преподавателю Детской школы искусств при Улан-Удэнском колледже Свободных Искусств им. П.И. Чайковского Иволгиной Дарье Цыркндоржиевне была оказана платная услуга, повлекшая причинение вреда здоровью. Используя служебное положение в целях личного обогащения, гендиректор этого, с позволения сказать, медицинского центра лишил препод. Иволгину перспективы в будущем стать мамой. Его фамилия Криворогов, а надо бы Криворуков. Пора положить конец его преступной практике калечить женщин и лишать их возможности создавать здоровую семью. Кто этот «Криворуков», откуда он взялся, сколько детских жизней мы еще не досчитаемся по его вине? Мало того, что он искалечил раз и навсегда молодую цветущую женщину, он решил развлечься с нею, взяв в свой гарем, а сам на двадцать пять лет ее старше. С этим вопросом я дойду до губернатора, мне ходить недалеко, если против этого самозванца не будет проведено расследование и приняты меры.
Старший преподаватель Улан-Удэнского колледжа свободных искусств им. П.И.Чайковского, заслуженный деятель искусств Республики Бурятия Полищук Петр Иосифович.
Тихие слезы катились по обширным щекам препода. Вторую первоклассную виолончель она вернула Полищуку еще до того, как расписалась с Сергеем Георгиевичем, которому Полищук не станет и в подметки.
Сергей Георгиевич, никогда прежде не видавший слезинки на ее лице, и мысли не допускал, что она плачет не о нем, любимом, а о себе, нелюбимой. «Но если бурятку уколоть, разве у нее не пойдет кровь?» — поет бабушка Ада, подыгрывая себе на хууре. Еще какое кровотечение открылось! Сергей Георгиевич может это подтвердить. „Если бурятку пощекотать, разве она не заржет — хуур у нее в крови“, — продолжает бабушка свой плач-концерт по мотивам монолога Шейлока.
Криворогов-старший раскипался:
— Повышать рождаемость, а самим блокировать порносайты? До восемнадцати педофилия, а Шутенко ассигнует каждой школьнице сто тысяч, если родит ребенка? «На 25 лет старше…» — доктор Криворогов с размаху бьет ребром ладони по столу. С такой силой боевой бурят бьет по горлу врага. — А сколько ученице было лет, когда учитель заменил собою музыкальный инструмент? На статью тянет. От кого она забеременела — духом святым? Сволочь ты! «На 25 лет старше…» (То, что особенно уязвило в письме.) Специально выбрал себе инструмент, чтоб с расставленными коленками играли. Скольким ты заменял виолончель? Посажу. Ему идти, видите ли, недалеко. А мне до прокуратуры еще ближе.
Доведя себя до белого колена внутренними монологами, он звонит к Голубевой:
— Ира, сегодня меня не будет, у меня дело неотложной важности, — а Ирина Зараевна, доктор Голубева, и без того уже отметила тревожные симптомы: Шостак приходил, Владимир Владимирович. Поступила жалоба, как назло, когда идет кампания по рождаемости.
— Да, Сергей Георгиевич. Что-то случилось?
— Еще нет. Но случится, очень даже случится… — На яростной нотке звонок прервался.
Голубева, не первой молодости тетя. Когда нечего сказать, говорят «опытный врач». Волосы снова до половины седые, никак руки не доходят до парикмахерской. Прежде, чем сунуть трубку в карман халата, выжидающе посмотрела на нее: кончен разговор или перезвонит? Может, самой отзвонить? Нет, Сергей Георгиевич все, что имел сказать, сказал.
Колледж свободных искусств на проспекте Победы представлял собою неброское здание, и только пристроенный поздней вестибюль современного вида брал под абстракционистский козырек. Туда вели ступеньки, теперь уже без пандуса — после колумбайна, устроенного студентом-колясочникам. Хватит низкопоклонствовать перед инвалидами.
…То было раннею весной, когда цветет богульник и Лысая Гора покрывается нежно-фиолетовым первоцветом. (А может, хватит уже евразийского морока? Ан нет.) Петр Иосифович извлекал из своего первоклассного инструмента звуки Му. От студента требовалось их повторить.
— Нет… Попробуй, передразни меня, — учитель снова извлек из инструмента звук Му. Студент снова попытался повторить.
— Уже лучше. Еще раз.
Студент — еще раз. Получилось еще лучше.
Повторение — мать учения. Такова методика преподавания игры на виолончели, при которой ученик воспроизводит звуки учителя.
За дверью послышался конский топот, и нянечка, влетевшая в класс верхом на швабре, заложила ею дверную ручку. Это студент-колясочник на сей раз въехал в колледж не в инвалидном кресле, а на Т-54. Колю Колесникова все прекрасно знали, видели изо дня в день, ничто не предвещало превращения инвалидного кресла в машину боевую. Молчаливый, с тихим голосом. Но если в тихом омуте черти водятся, то что же творится в душе рожденного лишь ползать, какой ад кромешный? За такими-то и нужен глаз да глаз, а перед ними ковровую дорожку раскатывают, понимаете ли, чтоб въезжали с полным почетом. Раньше этого не было, это заграничная мода на спортивные соревнования среди роботов. Сказал же Шутенко: реклама протезов. И обязательно в спортивных трусах, чтоб лучше разглядеть, как работает протез. Я лично против того, чтобы в нашем классе училась безногая девочка…
Чудом Улан-Удэнский колледж свободных искусств им. П.И.Чайковского не попал в заголовки федеральных СМИ. Когда Колесников из ружья открыл огонь по своим, первый же патрон застрял в дуле (зачеркнуто, «в стволе»). Рассказывают, перед тем он сильно перебрал в айриш-пабе «Черчилль», где тоже имелся пандус. «Черчилль» закроют, пандус ликвидируют. А было престижное место. Теперь там «Мир сладостей», держат азербайджанцы. Отдельные пуристы попытались возмутиться: надо говорить «сластей», эти азербайджанцы совсем не знают русского языка. «Мир сладостей» подразумевает более широкую специализацию, так сказать, более широкий ассортимент услуг, с азербайджанцев станет. Но сколько Шутенко ни писали, он высказался в пользу «сладостей».
Колесников был опрокинут со своей коляской и так вместе с нею сдан органам правопорядка. Петр Иосифович слегка разочарован исходом. На всю страну прогремела школа в Казани, где парень из автоматической винтовки перестрелял половину народа. А чем наш колледж хуже?
Петр Иосифович Полищук был виолончелист не только телом, но и душой — «и даже не столько телом, сколько душой». Сгрудившийся над своим инструментом, уронивший голову на плечо виолончели, он живет вслепую, ничего не видя вокруг себя. Ход его мыслей, лабиринт его мыслей, темен. Куда заведет, знает один лишь виолончельный бог.
Уже долгие годы Петр Иосифович лелеет проект: объединение учебных заведений имени П.И. Чайковского по модели городов-побратимов. Чайковские объединяйтесь! Тут и его альма-матер, Свердловское музыкальное училище, отныне «академическое», и Улан-Удэнский колледж культуры, и Московская дважды ордена Ленина государственная консерватория (пока Ленин не похоронен, он жив), и далее по списку:
Алматинский музыкальный колледж им. П.И. Чайковского, ул. Манаса 13;
Таганрогская детская музыкальная школа им. П.И. Чайковского, Украинский пер. 8;
Средняя специальная музыкальная школа им. П.И. Чайковского при Ереванской консерватории, ул. Езника Кохбаци 36/3;
Симферопольское музыкальное училище им. П.И. Чайковского, Набережная им. 60-летия СССР 31;
Южно-Уральский государственный институт искусств им. П.И. Чайковского. Челябинск, ул. Плеханова 41.
(А вот Национальной музыкальной академии Украины имени П.И. Чайковского не место в наших рядах.)
По всем этим адресам на бланке Улан-Удэнского колледжа свободных искусств им. П.И.Чайковского было разослано письмо, которое Полищук тщательно продумал, взвешивал каждое слово, когда составлял. Письмо современное, молодежное. Петр Иосифович старался как мог, возможно, немножко перестарался.
Други!
Коллектив преподов Улан-Удэнского колледжа свободных искусств им. П.И. Чайковского призывает выступить в поддержку нашей инициативы, согласно которой учебные заведения культурного профиля, носящие имя П.И. Чайковского, нарекутся побратимы. Мощная энергетика имени П.И. Чайковского даст дополнительный творческий импульс делу, которому мы отдаем все силы. Пусть же эта энергетика интенсивирует обмен опытом как между нашими преподами, так и между учащейся молодежью.
От лица коллектива преподавателей Улан-Удэнского института свободных искусств им. П.И. Чайковского П.И. Полищук, старший преподаватель, заслуженный деятель искусств Республики Бурятия.
Насчет слова препод он долго колебался, но решился: молодежь нас называет «преподами», верно? Почему не пойти у молодежи немножко на поводу, совсем немножко, пару раз. Это как в фильме, где отец девушки говорит ее дружку с прической под ирокеза, которого та привела знакомиться: «Чувак, схавайте, пожалуйста, банан».
Он утер платком лоб, лицо, шею. Писать такие письма это вам не сигнализировать куда следует — на чем Петр Иосифович собаку съел: в Доме женского здоровья «Гинекей» сознательно калечат молодых женщин.
4
— Мужчина, вы куда?
Враг не дремлет, но и вахтер тоже. В ответ Сергей Георгиевич устремил на охранника, если говорить с юморком, взгляд Медузы Горгонер.
— Врач к преподавателю Полищуку, виолончель, — и в раскрытом виде предъявил корочки с всадником, поражающим дракона в ощерившуюся пасть. С той поры, как владыка Иосиф передал в реабилитационный центр Восточного военного округа икону: «Чудо Георгия о змие» — Святой мученик Георгий объявлен небесным покровителем медиков Бурятии.
Работник охранной фирмы почуял нелады.
— А что с ним, с Полищуком?
— Приступ хитрости и порок нахальства, — сорвалось с языка Сергея Георгиевича.
Так говаривал папа Сергея Георгиевича. Еще он говорил: «Жора, подержи мой макинтош», обращаясь к самому себе. Маленький Сережа обожал папу, по сравнению с которым мама гляделась серой повседневностью. Жили они врозь, зато папа баловал своего Серенького, «как мать лишь балует одна». Кончилось тем, что папа сел как участник ОПГ. Было это в окаянные девяностые, и пока окаянные не превратились в покаянные, умные люди, не чета нам, порекомендовали Сережиной маме убраться от греха подальше…
Во как заковыристо излагает Даша под моим пером. Каким же смертным грехом люди, что нам не пара, застращали женщину? От какого смертного греха надо держаться подальше — настолько, чтобы убраться в такую даль?
Охранник принял «порок нахальства» на свой счет и пошел грудью на Сергея Георгиевича:
— Что я чужих не пускаю на порог, не нахальство, а моя прямая обязанность. Кто вам право дал обзываться? А еще доктор. Давайте-ка отсюда, и скажите спасибо, что я против вас меры не принял. Нету здесь никакого Полищука, он в школе сегодня.
«В школе…» Иди знай, где она? Должно быть где-то под боком, раз при колледже. (Сообразительная Даша написала: «Открыл гугл мапс: ДШИ при Улан-Удэнском колледже свободных искусств им. П.И. Чайковского?») Так и есть, в шаговой доступности. На Терешковой, в том же здании, что студобщежитие. Номер можно не запоминать, узнаешь по билборду. По указанию Шутенко перед каждым «Домом студента» (студобщежитием) установлена идейно-воспитательная конструкция: бабушка в очках, с мотком седых волос на затылке читает внучке книжку. И ниже, алыми буквами: «Традиционным ценностям верны!».
(У меня в памяти сохранился плакат баснословных времен: салага с солнечным бликом вполкозырька, а на плечо ему легла рука пожилого мужчины с лицом старого большевика. «Заветам отцов верны!». Вовка Нáбок, праправнук еврея-дерматолога из Тильзита, не нашел ничего лучше, как приколоть этот плакат вверх ногами в кабинете задумчивости. Силюсь представить себе приколотый к той же двери плакат, на котором Серый Волк, переодетый Бабушкой, читает Красной Шапочке «Библию для детей».)
— В музыкальную школу, — сказал Сергей Георгиевич другому стражнику на входе, что не вызвало у того ни малейших подозрений, в отличие от его собрата по вохре: родитель как родитель.
Школа занимала первый этаж. Как входишь, на стене фото: Валентина Владимировна Терешкова, первая в мире женщины, которая летала в космос и вместе с другими космонавтами видела там Бога. Но им было велено никому не говорить. Теперь она в этом призналась. А рядом фото: его высокопреосвященство митрополит Улан-Удэйский и Бурятский Иосиф в торжественном прикиде… (Исправлено: «в полном архиерейском облачении».)
Был такой музыкальный фильм: «Сто мужчин и одна девушка», его смотрела вся советская страна. Точнее, их было два: «Большой вальс», о нем так искренне поведал наш соотечественник-сибиряк Виктор Астафьев, до слез прям. Другой фильм — «Сто мужчин и одна девушка». О нем взахлеб рассказывала Дарье Цыркндоржиевне бабушка Ада, по-нашему Адья. Она читала внучке на память (только на память и умела) «Песнь о Гэсэре» — то место, где рассказывается про битву с великаном Лобсоголдойманлагадхаем: как злые чары его жены-карлицы превратили Гэсэра в осла. Еще пела внучке «Босогты сугты», и обе хлопали в ладоши и смеялись. Когда девочке сравнялось семь годочков, бабушка отвела ее в ДШИ, выбрав музыкальное направление, не в последнюю очередь потому, что хуур-четвертушку давали напрокат. Хуур по традиции женский инструмент, а мы традиционным ценностям верны…
К слову сказать, бывает, что оркестр из ста человек насчитывает в своих рядах лишь одну девушку — «Сто мужчин и одна девушка» — а бывает наоборот. На преподавательский состав ДШИ приходился один единственный мужчина, остальные тетеньки. На групповой фотографии Петр Иосифович Полищук в обрамлении представительниц прекрасного пола. И так же на занятиях «Табунка». Будущие хууристки, посаженные в кружок, ржут на своих инструментах, как лошади, а посередке учитель солирует на морин-хууре „Бедный конь в поле пал“ в собственной оранжировке. (От оранжерея — слóва благоуханного: апельсиновый цвет, считает Даша.)
Ржанье неслось из-за двери, будто там была конюшня, а не репетиционное помещение. Гендиректор гинекологического центра «Гинекей» рванул на себя ручку — дверь нараспашку, как душа того просит. И при виде открывшейся картинки он совсем рассвирепел, хотя куда уж больше.
«Всем руки вверх!» Если он и не скомандовал так, то так это прозвучало — корочки с Георгием Победоносцем как наставленный пистолет.
— Социально-гигиенический контроль. Всем очистить помещение. — Оробевший табунок ускакал, похватав свои инструменты. — А вас, Штирлиц, попрошу остаться. Это ваша работа? — Тычет в лицо Полищуку письмо, сам багровый: — Это! Твоя! Работа! Ты! Абортный материал!
— Чиво-чиво? — одной левой заслуженный деятель искусств Республики Бурятия прикрывает лицо от прилета по нему. Что ожидаемо. («Можно было ожидать» зачеркнуто.) В другой, правой, он все еще сжимал рапиру — смычок, которым делал выпад в сторону фотографии на стене: дескать, смотрите, вон кто я… это я с Шутенко на присвоении мне…
— Ты! — вырвал смычок и о колено. Обломки отшвырнул. — Ты! Жертва аборта, понял? Вот чиво!
Смычок — это святое, неприкосновенное, а не палка с натянутым на нее конским волосом. И это вещь ценная. Полищук даже рот приоткрыл, его парализовал страх. Сейчас будут убивать…
— Сейчас напишешь признание, прямо здесь, на своей кляузе: «Признаю, что это ложь и клевета. Она моя ученица. Я принуждал ее к сожительству. А когда вопреки многолетним мерам предосторожности она от меня забеременела, заставил сделать аборт».
Отлегло от сердца. Умирать нам рановато, есть у нас еще дома дела. Еще не реализован проект «Навеки сплотил нас великий Чайковский». Ну, написал признание в том, что препод Иволгина Дарья Цы… цы… цыркониевна стала его гражданской женой прежде, чем ей исполнилось восемнадцать годков… Такому признанию — ни цены, ни веры. Что был поставлен перед выбором между жизнью и смертью, свидетельствует готический почерк.
Полищук почувствовал резкий упадок сил. Поднял две половинки смычка, подержал ходившими ходуном пальцами, сокрушенно покачал головой: «Нет…».
— За смычок вы мне еще ответите! — крикнул он вдогонку Криворогову, который был уже далеко.
Признание, добытое преступными методами, ничего не доказывает, как и ничего не опровергает. Оно вообще ничего не стоит, разве что может стоить лишней пары штрафных параграфов тому, кто в этом признании был заинтересован — скажем, с целью скрыть, что в женской консультации «Гинекей» сознательно калечили молодых женщин по чьему-то заданию. Чьему? Кви боно — кому это выгодно? И когда другим способом докопаться до истины нельзя, на память приходит загадочная находка спелеологов: «Хочу все знать», — нацарапано в эпоху раннего палеолита на стене пещеры. И ответ, малярной кистью: «А человек не должен все знать».
«На худой конец всегда можно записаться добровольцем, — говорит себе Кузька. — И еще миллион слупить…». — Щелбан в воздухе большим и средним пальцами: на раз. Трясогузка (обществоведение) рассказывала, что бушмены, карликовые негры, издают языком такой звук. В их алфавите такая буква есть: языком прищелкнуть. («Трясогузка» — потому что, когда ходит, зад у нее на полкилометра отстает от туловища.)
Кузька продолжает допытываться у самого себя: «Ты правда смог бы ее убить?» Пальцами щелк: «На раз…» — «Убить Аленку?!» Бушмен языком щелк!
Он уже все продумал. Отсутствие мотива важней присутствия алиби. От мотива до мотивации один шаг. С алиби куда проще, Аленка, сама не подозревая, обеспечит Кузьке алиби.
Восьмого марта школьный вечер «Дамский танец». Для седьмых-одиннадцатых классов.
— Хочешь, свалим в гараж? — шепнул Кузька.
Он смекалистый. В тот раз по фамилиям жильцов на домофоне отыскал сразу нескольких в «Школьниках». А по розочкам и всяким поздравительным букетикам узнал дни рождения их детей. Уже с третьей попытки код на ракушке совпал с днем рождения Глебушки, которому «желает счастливого детства, а его папе с мамой большого родительского счастья семья Тетериных».
Двадцать минут спустя из этой ракушки выйдет оплодотворенная белой пеной богиня любви Аленка.
— А вдруг хозяин бы явился?
— Риск — благородное дело, — выкобенивается Кузька.
Опустили переднее сиденье, которое потом долго оттирали.
— Может, плюнем? Подумаешь, какой-то старый „опель“. Даже не запертый.
— А если снова решим зайти?
Аленка молчала, вся в мыслях о своем, дéвичьем.
— Ты кого-нибудь уже водил сюда? — с одной стороны ей хотелось, чтобы да, что он — опытный мужчина. С другой стороны, легко себе представила, как заходит не с ней. Да хоть с Далай Ламой…
Даша может ее успокоить. С кем с кем, а с Далай Ламой у него ничего бы не вышло, нашел дуру.
У Дениса план был таков. На танцах Алевтина притворяется, что подвернула себе ногу, а сидеть смотреть, как другие выкозюливаются, нету никакого желания. (Выкозюливаться женск., выкобениваться мужск., вы*бываться мужск., женск.) «Похромала», — скажет Даше и вздохнет: ему, гаду, плевать, что она ходить не может. Сейчас бухáет с чуваками. («Так надо, поняла?» Тогда как Аленке охота, чтоб все видели, что Кузька за ней бегает. А получается, это она за ним бегает, а Кузьке она пофиг. Но раз надо, то надо. И правда нехорошо, если средь шумного бала они вместе слиняют.)
Вышла, оглянулась — и ходу на Ульяновскую, к их гаражику. Ждет не дождется. Только бы не напился. Однажды так надрался, что в очко попасть не мог, когда рвало. Усмехнулась разделению обязанностей: ее тошнит, его рвет. Ребята, конечно, будут рассказывать, что упился в сиську, насилу уволокли за татами, так в спортзале в темноте и валяется.
Долго ждать Дениса не пришлось.
— Замерзла, Алька? — а сам сизые от холода пальцы пихает куда не след. Маленько отогреет и уберет. Всегда волнующий момент: вдруг хозяин поменял замок… Щелчок облегчения. Никаких тебе следов борьбы: сама первая легла. Он сразу навалился и за горло. Фактор внезапности играет важную роль. Она затрепыхалась под ним, а он еще тяжелей разлегся, еще сильней сжимает ей шею, уже превратившуюся в тесто. Знай себе жмет, хотя под ним больше никаких признаков жизни. Специально не стал стягивать с нее трусы: маньяк-душитель. Ни крови, ни другого чего… Только дух переведет и назад. Проскользнуть в спортзал, там в темноте улечься за татами, сваленными в горку. Папу-маму не выговаривает — для этого бутылка припасена, яблочный вискарь. Заслужил. А главный подозреваемый Глебушкин отец: кому еще известен код? Его жена не в счет.
Таков план.
…Но что-то пошло не так. Аленка стала хвастаться всем, что Кузька ее изнасиловал. Такую страсть ему внушила.
— Да ты что, ты же его посадишь.
Аленка:
— Ну и хер с ним, будет знать. Буду ходить королевой бала.
— Тебя же все парни обходить начнут за километр.
— А я еще подумаю, заявлять на него или нет. Мы с мамой не решили.
Значит все-таки рассказала Ксении Романовне.
— А как?
— Да никак. Оставим на память ребеночка. Школьнице за него сто десять тысяч полагается, сказал Шутенко. Мама воспитает. Отдадим в ясли. А знаешь, кто Кузькин отец? Директор Дома женского здоровья на Комсомольской, куда на девятое у тебя номерок.
— Почему у меня? — я даже опешила.
— А у кого? Я Утенок, что ли? Я Зотова, я туда даже не заходила. Ты пошла. Сходи проверься. А вдруг ты Дева Мария. Моя фамилия у них не значится. Государство мне сто десять тысяч платит. Или пусть его отец мне по-черному сделает, а оформит на тебя и мне даст еще больше, тысяч двести, не меньше. Я тебе отстегну двадцатку. А нет, рожу ему внука. Еще пообещаю на сына заявить, что он меня изнасиловал. Да нет, заплатит. Мама говорит, денег не считает, и лишние разговоры ему ни к чему, на него и так наехали с абортами. Есть много опций…
5
Человек предполагает, а Бог располагает. Избитые истины потому избиты, что истинны. Это относится к Шутенко в той же мере, что и к безвестной Ксюне, отмерявшей граммы в театральном буфете. Начнем с Шутенко. До того, как стать улан-удэнским головой, он был министром финансов Республики Бурятия. Голова в широком смысле слова. Но, как известно, и на старуху бывает проруха — здесь в иной связи.
На Восьмое марта, второй по всенародности после Нового года праздник, на гербоносном сайте Республики Бурятия появилось сообщение (не горбоносом, а гербоносном: в верхней части герба золотое соёмбо — символ жизни: луна, солнце и очаг — ниже священные волны Байкала в окружении горного ландшафта и в основании хадак, голубая лента, символизирующая гостеприимство бурятского народа). Итак, на сайте Народного Хурала Республики Бурятия появилось сообщение:
Следком Республики Бурятия раскрыл коррупционную схему с участием замглавы Улан-удэнской городской администрации Дрымбрыловой, Оксаны Цынгаевны. Районный суд Нижней Иволги (где в позе лотоса теплятся невысыхаемые мощи хамбо-ламы XII) поместил обвиняемую под домашний арест, учитывая признание ею своей вины и готовность сотрудничать со следком. По версии следствия, Дрымбрылова, курировавшая МАУ «Иволга», при заключении контракта на ремонт дороги в селе Ошурково получила от замдиректора МАУ Цындыпова, Зоригты Барусовича, взятку в размере трехсот тысяч рублей. При получении части этой суммы женщина была задержана сотрудниками УФСБ по Республике Бурятия.
Все, как водится, на уровне замов. Но не они конечная станция, они полустанки. Постепенно петля на шее того, чьи они замы, затягивается туже и туже. Еще недолго и шея превратится в тесто, как под руками Дениса Криворогова, несостоявшегося гаражного душителя… (Так «под руками» или «несостоявшегося»?) Вот-вот кресло мэра обобьют другой кожей. Обвиняемая Дрымбрылова, Оксана Цынгаевна (тоже Ксюня), даст на него показания в полном объеме.
Даст, даст, как не дать,
Нам любая девка даст,
— поет хор сотрудников УФСБ по Республике Бурятия. И глумливо причитает голосом девки, попавшей в переплет:
Может, лучше сразу дать —
Легче будет помирать.
— Игорь Юрьевич, вот… По результатам сортировки почты.
Бессменная и бессмертная Евдокия Всеволодовна Огурцова-Кулакова положила перед градоначальником тоненько, словно бритвочкой, надрезанный конверт. На нем стояло печатными буквами:
УЛ. ЛЕНИНА ДОМ 54
АДМИНИСТРАЦИЯ ГОРОДА УЛАН-УДЭ
ШУТЕНКО И.Ю.
Дуня прошла с Шутенко огонь, воду и медные трубы… ту из труб, которую, помнится, прорвало. Сейчас она вся трясущийся серый зайка. Под огненно-медным тазом спрыснутых лаком волос это не так заметно.
— С какого перепугу, я должен это читать?
Евдокия Всеволодовна настойчиво молчала. («Упорно молчала можно, а настойчиво нельзя?» — Даша-писательница на мгновенье задумалась.) Шутенко брезгливо, двумя пальцами, как крысу за хвостик, извлек листок. Даже слепому очки не понадобились бы, не то что ему с его рысьим зрением.
ДОРОГОЙ ИГОРЬ ЮРЬЕВИЧ, НАШ УВАЖАЕМЫЙ МЭР!
ПИШЕТ ВАМ КСЕНИЯ РОМАНОВНА ЗОТОВА, УЧИТЕЛЬНИЦА РУССКОГО ЯЗЫКА И ЛИТЕРАТУРЫ ПЯТЫХ-ВОСЬМЫХ КЛАССОВ. КО МНЕ ПРИШЛА ДОЧКА СОСЕДКИ И СКАЗАЛА: ТЁТЯ КСЮНЯ, Я У МАМЫ БОЮСЬ СПРОСИТЬ. ПОЖАЛУЙСТА, НЕ ГОВОРИТЕ ЕЙ, ЧТО Я ПРИХОДИЛА. НЕ ТО ОНА ЗАСТАВИТ МЕНЯ СДЕЛАТЬ АБОРТ. А Я НЕ ХОЧУ ДЕЛАТЬ АБОРТ. Я ХОЧУ РОДИТЬ. МЕНЯ ИЗНАСИЛОВАЛ ОДИН МАЛЬЧИК, НО Я НЕ СКАЖУ КТО, ПОТОМУ ЧТО ЛЮБЛЮ ЕГО. ОН ЕЩЕ ОДУМАЕТСЯ И ПОСЛЕ АРМИИ ЖЕНИТСЯ НА МНЕ. МЫ СОЗДАДИМ СЕМЬЮ. ЭТО ПРАВДА, ЧТО НАШ МЭР ОБЕЩАЛ СТО ДЕСЯТЬ ТЫСЯЧ РУБЛЕЙ КАЖДОЙ ШКОЛЬНИЦЕ, КОТОРАЯ НЕ ПОСЛУШАЕТСЯ МАМУ И РОДИТ? ЧТО Я ДОЛЖНА ОТВЕТИТЬ ДОЧКЕ СОСЕДКИ? Я ТОЖЕ ТАК СЛЫШАЛА. С НЕТЕРПЕНИЕМ ЖДУ ОТВЕТ ПО АДРЕСУ: УЛАН-УДЭ УЛ. ЛИМОНОВА ДОМ 7 КВ. 12.
С УВАЖЕНИЕМ, ЗОТОВА К.Р.
Письмо от «тети Ксюни». Но Дрымбрылова, Оксана Цынгаевна, ведь тоже Ксюня — что это, случайное совпадение или ловушка для запаниковавшей зверушки? Неслучайных совпадений не бывает. (Прав: совпадение уже дело случая.) Шутенко мысленно ставил себя на место следопытов из СК. «Все путем… все следком…», — повторял он.
«Мэр Шутенко лично оценил трамвай „Богатырь“, проехашись на нем». (Из местных телеканалов.) У Полищука в классе висела большая фотография, на которой Шутенко поздравляет хууриста-виртуоза с присвоением ему звания заслуженного деятеля искусств Республики Бурятия. А у самого Шутенко в кабинете висит фотография: «Торжественный пуск в строй трамвая „Богатырь“ с мэром на месте вагоновожатого». Все говорят, что при нем заработал городской транспорт и улицы перестали быть топью блат. Пусть говорят. Хорошо, когда говорят. Хорошая фотография.
Со своего рабочего места Шутенко постоянно видит ее краем глаза, она висит в простенке между окнами. По традиции за спиной руководителя вешают Президента РФ — в знак того, что восседающий за столом руководитель действует по его приказанию и на благо России. Шутенко вздыхает: долго ли ему еще осталось? Гадает: «Ксюня — это намек? Изнасилование школьницы — значит, шьют через третьи руки педофилию? За сто тысяч обещают отмазать? Решили, что с перепугу заплачу, невелики деньги, тут-то они меня и возьмут с поличным? Нашли фраера».
— Евдокия Всеволодовна, не в службу, а в дружбу. Может, по тихой съездите на Лимонова? Какой трамвай туда идет… Нужно проверить, не розыгрыш ли. Что-то мне не нравится.
Евдокия Всеволодовна рассуждает: «Так и будет тебе учительница писать печатными буквами. Подстава?» Без спросу берет письмо со стола, разглядывает и говорит задумчиво — себе самой, мысли вслух:
— Нет, это не подстава.
— А с чего вы взяли, что это должна быть подстава?
— А с того же, Игорь Юрьевич, что и вы. Только это не то… Не то, что вы решили. Мне нужен…
— Что?
— Ничего. Я сама все сделаю
— Так съездите? Не могу же я, без шофера, сам, на трамвае.
Евдокия Всеволодовна — многолетняя, от многая лета. То же что вечнозеленая. Это когда цвет волос не баловство, а средство химической защиты. И про себя вполголоса Дуня стала напевать: «Я ехала домой, душа была полна…»
6
Русский государственный драматический театр им. Н.А.Бестужева размещается по соседству с Детской школой искусств, где о колено ломают смычки. Тоже на Терешковой. Хоть и «государственный», частичное финансирование Русский драмтеатр получает из местного бюджета. В компетенции мэрии затребовать у Театра им. Бестужева поименный список осветителей, звукооператоров, монтеров, пожарных, рабочих сцены. Это же относится к сонному царству гардеробщиц, к армии униформированных капельдинеров, что придавало им командирский вид, а еще к лицам, занятым в сфере питания и санитарии: к труженикам буфета и дружному коллективу уборщиц. Всех не упомнишь. Тем не менее затребованный в отделе кадров список поступил в секретариат Шутенко с астрономической быстротой — в соответствии с пометкой «безотлагательно».
Дуня испытала чувство глубокого удовлетворения, когда лишний раз убедилась в своей правоте: нашла имя. В одном и том же убеждаться можно бессчетное число раз, лишь бы при этом ты испытывала всякий раз чувство глубокого удовлетворения. («Убеждаться в одном и том же можно бессчетное число раз» — так и просится в эпиграф. Неважно к чему.)
Нет! Это не подстава, нам пишет реальная буфетчица — та, что в антрактах отпускает колу с сэндвичем, салат «Тихоокеанский» в вазочке, отмеряет пятьдесят граммов «Арарата» с конфетой в фантике, а его спутнице подает бокал «Крымского шампанского» с пирожным. Ни сном ни духом не умышляла буфетчица Ксюня на Игоря Юрьевича. Той же, что его слила, она доводится тезкой, даром, что одну звать Ксенией, другую Оксаной. Вот бы их поменять местами.
Джипиэсом послужил Дуне листок, который Игорь Юрьевич брезгливо, двумя ноготками, вынул из конверта. «Вам пишет Ксения Романовна… учительница русского языка и литературы…» А на чем она пишет? Не писать же на страничке в линейку, выдранной из ученической тетради. Ну и для красоты воспользовалась листком с логотипом улан-удэнского театра.
— Слушаю, Игорь Юрьевич.
— Что, еще не ездили?
— Готовлю почву. Лучше вечерком, когда все дома.
Врет. Знает, что Ксюни дома не будет — бутеры будет продавать. А соседка дома. Хорошо бы взглянуть на ее дочку, которая хочет и рыбку съесть и своего насильника заполучить в будущие мужья, пригрозив известно чем — контрактом. Для него контракт — единственный способ не сесть. Все прямым текстом. Но этой-то, буфетчице, ей-то что? Погреться у чужого костра? Своего мужика нет, иначе б писем не писала. Что сегодня в театре? (После сегодня вставлено дают.)
Открывает сайт «Вечерний Улан-Удэ».
— Так… «Байкал-Арена», Группа «Любэ»: «Выйду ночью в поле с конем».
Выйду ночью в поле с конем,
Ночью тихой пойдем,
Мы пойдем с конем по полю вдвоем.
Дальше… «Цирк с конями братьев Корелли». Концертно-театральный центр «Феникс»: народный артист РФ, лауреат Государственной премии Денис Мацуев, в программе… Блин! В помещении драмтеатра имени Бестужева Амурский областной театр драмы покажет трагифарс Александра Булгакова «Амурские волны».
Это что ж такое делается! Но тут сообразила, что буфет все равно работает. Буфету все равно.
И уже вагоновожатый — лицом бурят, голосом свой человек — объявляет по сиплоговорителю:
— Следующая остановка улица Лимонова.
Лимонова, семь… Дуне о чем-то говорит этот адрес, но о чем? Убей Бог… Ну, конечно! Это там прорвало когда-то теплотрассу…»
Панельная малоэтажка с полным набором лестничных запахов. Обшитая вагонкой дверь в подъезде больше не запиралась — кодовый замок сломан, а чинить некому, не тот контингент жильцов. Вошла и вышла, только бросила взгляд на пеналы для почты. Сравнила с конфигурацией освещенных окон на шахматной доске фасада. У «тети Ксюни» горит свет.
Это все меняет. Предполагалось, что муниципальный работник ходит по квартирам и опрашивает жильцов, чертя чертиков в своей записной книжке.
— Здравствуйте. Я из муниципальной службы по охране жилых комплексов. Извините, что так поздно. Зато «когда все дома», как в передаче с Тимуром Кизляковым.
Наготове и удостоверение, подтверждающее, что особа в вязаном берете, примявшем куст краснопламенных волос, — та за кого себя выдает, а не из разряда мелкого жулья. Предстоит сочинять на ходу.
Позвонила в дверь.
–Я к Ксении Романовне.
Дверь отворили по-детски доверчиво.
— Она на педсобрании.
— А ты… дочка соседки?
— Почему соседки? Это моя мама.
«Ну да, могла бы и сама догадаться. Всегда либо товарищ интересуется, либо у соседки дочка не знает, что ей делать, как ей быть, а мамашку спросить боится».
Евдокия Всеволодовна понимающе кивнула.
— Я из муниципальной службы по охране семьи и детства. У меня и к тебе есть разговор. — Аленка заволновалась. — Как тебя зовут?
— Аленка… То есть меня так в классе зовут. А по паспорту я Алевтина.
— Я тебя тоже буду звать Аленка. А маму твою все зовут… соседи, друзья — Ксюня?
— Да.
— У нее ведь есть друзья, с которыми она встречается?
— Конечно, есть. Он в деньгах купается.
— А я слышала, у тебя тоже есть друг.
— Есть, — промямлила Аленка. — А его бывший отец — мамин друг.
— И ты стала жертвой сексуализированного насилия с его стороны. Правильно?
Аленка отвечает едва слышно:
— Не знаю. Наверно. Меня тошнит все время. Задержка уже два месяца.
— Ты к врачу ходила провериться?
— Нет. За меня ходила Даша Утенок, моя лучшая подруга…
7
В преддверии скорого конца впадают в детство: «На заборе сидит кот». Взгляд у Шутенко отсутствующий. Секунду назад мэр был полон решимости постоять за себя, в следующую секунду уже тупо упирается взглядом в макет флайера, которым предстояло украсить стены женских консультаций, переименованных в «Дома женского здоровья». На флайере в виду Байкальского хребта капитан отдает команду в рупор: «Аборт за борт!»
— По-моему, сильно, Игорь Юрьевич — нет? — неуверенно произносит чей-то голос. — Немножко, как у Маяковского, нет?
— Немножко, — последним усилием воли выжимает из себя Шутенко. Он не различает голоса подчиненных, ему не до флайера. Привязался стишок и назойливо бьется в мозгу, как муха в окне: «На заборе сидит кот, он до вечера помрет». А за стеной в приемной отзыв: «На заборе сидит утка, у нее катар желудка». Евдокия Всеволодовна уже принимала ношпу — не помогает, стих нейдет с ума… сведет с ума…
— Ну, удалось что-нибудь?
— Да, Игорь Юрьевич. Дочка соседки на деле ее собственная дочка. Аленка. И тó ли она беременная, тó ли лучшая подруга. Этот самый Кузька одну из них снасильничал, или не знаю уж как там было. Сейчас все называется сексуализированным насилием.
Евдокия Всеволодовна увидала на столе у Шутенко флайер: „Аборт за борт!“. Вспомнила:
— Кузькин отец гинеколог. У него частная клиника. А Ксюня и есть та самая учительница, которая написала письмо печатными буквами, на случай если что-то пойдет не так. Всегда можно сказать: я не я, и корова не моя. Не мой почерк… Потому и выглядело, как подстава. Сперва надумала этого гинеколога пощипать. Своего любовника — так, к слову. Плати или твой бывший сын получит срок. Ты же в деньгах купаешься, никакой Крым не нужен. Ну, не заплатил, конечно. Семью бросил, зачем деньги на ветер бросать? Ничего, она сто десять тысяч от города получит. Рожать под собственной фамилией будет, а делать аборт под фамилией подруги. Когда я уходила, мать еще не вернулась. У нее ночной педсовет…
Похлопаем Даше, передающей живую речь взрослых. Шутенко из этой комедии ошибок вынес одно: на буфетчицу можно повесить все что угодно. Не только одна Оксана — Ксюнька, которую он похлопывал пониже спины, когда та проходила практику у него в минфине. Аферистка Зотова тоже Ксюнька. Это она была посредницей между Цындыповым и… кем бы вы думали? Правильно думали: гендиректором «Гинекея», который мало того, что превратил «Дом женского здоровья» в подпольный абортарий. Он еще и выдавал фиктивные метрики под поощрительную премию в сто десять тысяч. Одна рожает за другую. Приéзжая из Кыргызстана рожает за бурятку, поди там их различи. МАУ «Иволга» оформляет кыргызке ВНЖ. Половину премиальных берет себе Цындыпов, остальное гендиректор «Гинекея» оставляет себе. (Практика, уходящая вглубь тысячелетий: родить «на колени» служанки. У Рахили своих детей не было, так за нее родила уборщица-халдейка. А Рахиль сказала: «Дан мне». И назвала Дан… как-то так.)
Шутенко эту Ксюню в глаза не видал — Зотову, чему есть неопровержимое доказательство: письмо на его имя квадратными буквами. Тогда как с врачом-гинекологом Зотова мало того что раньше жила по соседству, до сих пор состоит в интимной связи. Неважно, что Дрымбрылова активно сотрудничает со следствием и дает признательные показания. Зотова тоже будет активно сотрудничать со следствием и тоже давать признательные показания, а признание той Ксюньки, первой, следком получил… как это говорится… с применением незаконных методов расследования… как-то так. Вскроются новые детали. Взятку переквалифицируют в пожертвование на строительство в селе Ошурково дороги к храму… к дацану. Замглавы улан-удэнской администрации Оксана Цынгаевна Дрымбрылова (в этих фамилиях сам черт ногу сломит — в общем, Ксюнька под номером один) отделается должностным взысканием с последующим переводом на другую работу: не оформила должным образом пожертвование на храм… на дацан… как-то так.
Шутенко снова в шоколаде.
— Ну что, Ксюнька, вытащил тебя твой босс из говна? — и звонко-радостно шлепнул своего зама по мягкому месту. Ладонь была без перчатки, мягкое место тоже. За окном мозглая мгла, ноябрь. Ранние байкальские сумерки — мозглые-промозглые. Безмозглые. У зама уютное гнездышко в «Солнечной Башне» с просроченной ипотекой, но уже ясно, что все утрясется.
Оксана спросила Игоря Юрьевича про выплаты школьницам-роженицам.
— Первой партии выплатим, а потом… Знаешь, деды пели: «Первым делом, первым делом самолеты, ну а девушки — а девушки потом»… как-то так.
— Врач заставил тебя сделать аборт, поняла? Ты же не просто записалась на прием.
Детский психолог Валентина Николаевна, очень хитрая. Немножко дурой меня считает. А еще обещали, что выпустят книгу моих стихов.
— У меня рассказы.
— И стихов, и рассказов. Девочка должна писать стихи. Я, когда была, как ты, писала стихи: „Выйду ночью в поле с конем…“. Хорошие стихи, могла стать знаменитой поэтессой, прославиться, — вздыхает. — А ты станешь.
Совсем принимает меня за дуру? Что я, „Любэ“ не знаю?
— Мы дадим тебе хорошего редактора.
— Редактор у меня уже есть, — имеюсь в виду я. (Осознает же, что она — плод моей фантазии. По мне, осознание Бога доказывает Его существование.)
Даше живо представилась книга. Прямо как живая лежит перед глазами: «Дарья Далаева. ХУУР МОЙ, ХУУР. Рассказы» — и на обложке конь по прозванию Пегас. Нет, целый табун Пегасов.
— Но я же еще девочка, Валентина Николаевна.
— Это дело поправимое. Потерять невинность можно искусственным путем, если боишься так. Под местным наркозом…
— — —
Описывать дальнейшее уже нету времени — представлюсь в выгодном свете: деловой человек, нарасхват. «Есть у нас еще дома дела». ПРОЗА.РУ себя исчерпала, но не бросать же ее на произвол судьбы, как бросил доктор Криворогов старую жену и балбеса сына ради большелицей со щелочками глаз виолончелистки. Иллюзия новой жизни в рекламном ролике и мнимого омоложения. Нет, завершим жизненный путь ПРОЗЫ. РУ кадансом, которого она заслуживает. Не обрывать же скоропостижно, на полуслове, как-никак сотрясала яблоньку моей мечтательности.
Писать это мечтать с карандашом в руках. Под стук колес. И кстати предупреждал: сядешь ты под их стук. («Поезда в ночи плачут луково, сядешь ты под их стук». Вот Криворогов и сел.)
Писатель, он та самая живность, что заводится в голове и прочих укромных местах человечества. Безвредная для неграмотных, вредная для умеющих читать, хоть бы и по складам. Посему повелеваю: всех грамотных обрить наголо и снабдить париками из синтетического волокна — в нем не заводятся насекомые.
Писать — это схорониться за ворохом бумаг и бумажек. Видения пишущего бесконтрольны и безоглядны. Взять монголовидную русскосочиняющую Дашу, она уже сложившийся автор, раз ей видится презентация книги. Карандаш едва поспевает за тем, о чем ей мечтается. Она — переученная левша. Потому-то и не заржал под ее смычком хуур с конской головкой, тот что с незапамятных времен стоит в кабинете хорового пения.
— — —
Презентация состоится в Солнечной Башне. Это одна из достопримечательностей города наряду с шестиметровым золотым Буддой; наряду с монументальной головой Ленина весом в сорок две тонны, воздвигнутой перед Домом Советов, откуда и пошло выражение «не голова, а Дом Советов»; наряду с Арбатом — побратимом такого же один в один московского Арбата; наряду с «Царскими Вратами», воздвигнутыми на посещение Верхне-Удинска цесаревичем Николаем, «Вратами», у которых сразу три (три!) триумфальные арки в побратимах: та что в Москве на Кутузовском проспекте и еще две в Санкт-Петербурге: на Московском проспекте (станция метро «Московские ворота») и на пл. Стачек (метро «Нарвская»). Но чемпионом Улан-Удэнских чудес света остается Солнечная Башня: на крыше смотровая площадка с незабываемым видом на столицу Республики Бурятия, ниже начинаются элитные квартиры по гордой цене за квадратный метр, еще ниже спа, там же кабинет кожника, студио «Эйнкамони» (уход за ногтями) и салон красоты «Далекая мечта». И там же открыта на постоянной основе выставка скульптур академика Даши Намдакова.
Анатомический путь к сердцу Солнечной Башни лежит через желудочек: ресторан евразийской кухни «Чингисхан». Котируясь наравне с такими знаковыми местами, как караоке-бар «Че Гевара» и айриш-паб «Черчилль», «Чингисхан» входил в созвездие «Synergy group».
В своих несбыточных мечтах писательница Дарья Далаева раздает автографы посреди пиршественной залы. Несбыточны они, потому что «Чингисхан» и «Черчилль» закрылись. «Черчилль» ввиду причастности к попытке теракта в Колледже свободных искусств им. П.И.Чайковского, «Чингисхан» закрылся еще раньше, по распоряжению минздрава: в жилом комплексе после двадцати двух часов не должна играть громкая музыка. «И это когда веселье только начинается», — негодует одна из гостий.
В Старом Мелькомбинате лежало на коврике старьевщика меню «Чингисхана», ставшее уже раритетным (остерегайтесь подделок). Привожу фрагмент:
Филе омуля с пюре из цветной капусты
омуль, цветная капуста, сливочное масло,
редис, (нрзб.)………………………………………………………… 480 руб.
Стейк пиканья
говяжья пиканья, соус сливочный с черным
перцем………………………………………………………………… 600 руб.
Стейк из свиной шеи
свиная шея с луково-грибной корочкой, соус
ореховый……………………………………………………………… 450 руб.
Стейк из семги
семга, сливочный соус из черной (нрзб.)…………………………… 700 руб.
Стейк из капусты
капуста, икра из зеленых томатов, мясо сои,
трюфельное масло…………………………………………………… 280 руб.
Свиные ребра гриль
свиные ребра, глазурь из сливы и меда, сушеная
фиолетовая капуста…………………………………………………… 500 руб.
Рис с курицей
рис, курица, шампиньоны,
перепелиное яйцо ……………………………………………………. 300 руб.
Ореомог с домашней лапшой
ореомог, лапша, черемша, соус из баклажана
со сметаной…………………………………………………………… 300 руб.
Обед монгола
хуршур с капустой, хуршур с бараниной, буузы
с бараниной 3шт. бараньи ребра,
густой соевый соус…………………………………………………… 800 руб.
Жареная баранина с картофелем и грибами
баранина, шампиньоны, лук, картофель……………………………. 500 руб.
Цуйван с говядиной
лапша, сладкий перец, капуста, лук,
фирменный соус……………………………………………………… 350 руб.
Буузы из бараньих внутренностей
с черемшой
бараньи потроха, лук, черемша, чеснок…………………………….. 70 руб.
Будущих читателей полным-полно. Прибыл сам Шутенко. Он приветливо, как старый знакомый, помахал Даше рукой. Ансамбль «Табунок» п/у П.И.Полищука исполнил свой коронный номер: начинают ржать, сперва еле слышно, как бы издалека, постепенно все громче, помещение наполняется ржаньем, и ты чувствуешь себя окруженным, сколько хватает глаз, гуингмами. Полищук задает тон на своей виолончели. Разоблачение Петром Иосифовичем врачей-убийц в женконсультации «Гиникей» приобщено к делу. Отказ от первоначальных обвинений не принят во внимание, самый способ, каким Полищук принуждаем был взять их назад, сочтен посягательством на личность… или как-то так.
Перед Дашей стол, позади ствол, поддерживающий свод и символизирующий священное дерево Бодхи. Башня из книг в твердой обложке — не в мягкой же! — по левую руку. В другой левой руке ручка — надписывать экземпляр за экземпляром. Что кончится раньше, книги или очередь из желающих их приобрести? Товарищисткий матч между книгами и читателями… Я никогда не писал этого слова… Товарищистский? Товарищецкий? Щец… щец с хлебушком… счестский? В преддверии скорого конца «ПРОЗЫ. РУ» лезет в голову всякая хрень. К примеру гимн, по счету третий, все на ту же мелодию.
Хор
Кремлевские звезды над нами сияют,
По площади Красной в парадном строю
Проходят колонны, что страха не знают,
Всегда впереди и в труде, и в бою.
Оркестр
Там-там-там…
Хор
Славься Отечество наше свободное,
Область московская, вольный наш край.
Ты плодородная нива народная,
Мы сбережем тебя, светлый наш рай.
Оркестр
Там-там-там…
