СЕМЬ ИСКУССТВ

Сноу похож на любой другой колледж. Там уже не сосенки, а гигантские колорадские ели у входа в традиционный колониальный корпус из солидного красного кирпича. Голубые ели, поправляет она мечтательно, приоткрывая как для поцелуя вишнёвые в ярком свете губы. Что-то потаённое, какой-то генетически обусловленный физиологический рефлекс связан у неё с этим деревом, потому и просится в Сноу.

Галина Ицкович

МЕНЯЙСЯ

Настя ходит в магазин с черной плоской сумочкой, где таблетки и бутылочка “Little Spring Water”. Тревожный чемоданчик вдовы. Хотя теперь она в одном лице и вдова, и невеста. Вдова Никиты, невеста Ника. Ник видит символизм в том, что так схожи имена прошлого и настоящего с перспективой на вечность. Пусть не идентичны, но всё же. Никита был спортсмен, спорт — это мир, говорит Настя, но погиб он из-за войны. Ник никак не решится узнать детали. Он боится узнать что бы то ни было, что может поколебать его любовь к Насте. Политические взгляды, они такие, могут легко разрушить всё светлое. А Ник всегда на правильной стороне истории и за всё светлое, такой он человек.

Кстати, Ник никогда не называет свою невесту Настей, а только полным именем, Анастасия, по-английски Анастейша. Как обделённая и оболганная русская наследница. Как мультяшная диснеевская принцесса. В Анастейше есть, действительно, нечто царственное. Она идет в магазин по обочинам дорог города Эфраим, штат Юта в свежем макияже, в безупречных туфельках, привлекая внимание проезжающих мимо. Проходящих тоже, конечно — только тут нет почти прохожих. Я представляла себе Америку именно такой, говорит она. Надо благодарно принимать, мелодично мурлычет себе под нос. Грейтфулли аксепт.

Иногда Нику кажется, что это какая-то инсценировка, что она вдруг устанет, перестанет играть в квест по украшению его быта, в картиночки и баночки, и попросится назад в привычную, понятную ей цивилизацию, но, просыпаясь рядом с Настей уже третий месяц, он постепенно освобождается от невроза. Ты даёшь мне крылья для полета, пытается запеть и он.

На вторую машину нет денег, да и верный «Бьюик», растерявший за годы после колледжа практически весь серебряный лоск, уже на последнем издыхании. Работу координатора в дневной программе для раскаявшихся алкоголиков Ник нашел исключительно чудом, a до желанной школьной должности ещё далеко: при переезде из штата в штат приходится переоформлять массу бумаг. Звенья другой бумажной цепи, связанные с иммиграционной волокитой, он только-только начал нанизывать, так что Анастейша пока работать не может, eё документы не готовы. День напролет она ходит по узким обочинам улиц, покачиваясь на каблучках как цветок на стебле, ловя волну интереса с блёстками недоумения и постепенно нарабатывая статус городской достопримечательности. Иногда по выходным и вечерам они выходят на прогулку вместе и шагают, держась за руки, осознавая новизну каждого шага. Выделяться Нику немного стыдно, но в чём-то и почётно.

“Wherever we wander, the local folk agree
I love you and you, you seem to like me,” —

поет он с задором Маккартни времен идиллии с Линдой.

Он похож на французский багет, такой же нелепо длинный, рыжий, ребристый. А она — просвечивающая на солнце экзотическая ягода с десертного стола какого-нибудь олигарха. Оба они такие неофиты, такие заблудившиеся автобусы, такие жители большого города вне контекста; потому и чужие. В глубинах Эфраима даже родившийся в Кливленде Ник кажется иностранцем. Зато в Юте недолог иммиграционный процесс. Прекрасное, поистине стратегическое решение. Тут нет происшествий, а просто — шествие дней. Целительно, поистине целительно.

Что их объединяет, кроме сцепленных в замок пальцев?

Дом со стороны дороги словно заштрихован частыми сосенками. Снимали, ориентируясь на фотографию, на хитрости фильтрa а-ля сепия, на удивительный свет. Посмотрели, конечно, и 360° внутри, но главное — вот это сказочное уединение. Как у нас в Балтийских странах, говорит Анастейша. Она на многие географические точки говорит «у нас», вот так, совершенно по-царски. После тошнотворной работы Ник мчится с наибольшей разрешённой скоростью в окружённый кустами можжевельника домик в стиле «mother-daughter», в двухкомнатный уют, где обволакивает входящего запах органического фруктового мыла и почти осязаемая, покойная гармония. A у нас (подумать только, он продолжает думать о родительском доме как о доме) за такие деньги снимешь разве что гараж. Никто, кроме него, не сходит под ароматные сосны на этом участке дороги, поскольку они никого ещё здесь не знают, и Ник понимает, до чего ему повезло, как трудно получить и, главное, удержать такое нераздельное счастье. На ужин традиционное русское блюдо имярек. Она называет свои кулинарные творения неведомыми именами, гремит чем-то со страстью, готовит, не жалея животных жиров и белков, раздувает мучные облачка, печёт нечто воздушное, после оседающее в желудке гомогенным плотным комом. Потом за стол. Нежные губы, чьё совершенство сводит Ника с ума, раскрываются навстречу волокнистому куску мяса, окрашенному им картофелю, густой тёмный соус стекает по сатиновому подбородку. Потом она умывается, яростная плотоядная гримаска укладывается под мазки помады. На эти губы можно смотреть бесконечно.

Ничего, гастрит под контролем, всё переварится.

После ужина он делает задания в “Duolingo”: Анастейша требует, чтобы дома они общались по-русски. Без русского никак не справиться, ты ведь хочешь, чтобы мы понимали друг друга, читали нюансы. Вот, например, я гуманитарий, но это не переводится словом «humanitarian». Пожалуй, она права, ведь их будущий ребенок будет говорить непременно на языке матери, и Ник, как-никак, профессиональный педагог, только «за». Пока он не решается заговорить о ребёнке. Он боится спугнуть экзотическую птицу, влетевшую в его жизнь. Всё будет, как ты захочешь, бэби. Лицо её в темноте светится неотраженным фотодиодным светом, только губы выделяются чёрным дизайнерским сердечком, их так легко и так тревожно целовать.

Поздней осенью, купив в магазинчике «Всё для хиппи» огромную ковровую сумку, Анастейша меняет имидж. В туфельках тоже уже не везде пройдешь, а потому у неё появляются ковбойские сапоги. Настя продолжает ходить за полмили в магазин пешком, не дожидаясь, пока он вернётся с работы и повезет законную супругу на мини-молл (да-да, они наконец-то посетили мэрию, а коллега Ника, сам бывший алкоголик, и подтарчивающий, но вполне дружелюбный сосед по домику, седой юноша с роскошным, поистине конским, а не какого-нибудь пони, хвостом, согласились уделить полчаса счастливой паре, засвидетельствовав чистоту их намерений).

Зима приносит ветры и снегопад. Даже местный колледж назван в честь снега, Snow College. Ты по идее должна любить снег, дорогая. Хочешь, в воскресенье поедем в лес? Или, может, в горы, на лыжах? Но Насте неспокойно, теперь, когда дороги замело, а документов всё ещё нет, она чувствует себя пленницей.

Сноу похож на любой другой колледж. Там уже не сосенки, а гигантские колорадские ели у входа в традиционный колониальный корпус из солидного красного кирпича. Голубые ели, поправляет она мечтательно, приоткрывая как для поцелуя вишнёвые в ярком свете губы. Что-то потаённое, какой-то генетически обусловленный физиологический рефлекс связан у неё с этим деревом, потому и просится в Сноу. Ею, как и многими её соотечественниками, движет странная любовь к экскурсиям по колледжным кампусам. Типа «студенчество, которое мы потеряли». Может, запишешься на какую-нибудь программу, например, на пошив лоскутных одеял или на тай чи?

По вечерам она, бывает, недолго сосредоточенно плачет, глядя куда-то в глубину не полностью понятного ему прошлого. Давай съездим на Центр Стрит, помнишь то кафе, где вечно сидят студенты? Настя соглашается, всё что угодно, только бы не один на один с воспоминаниями о Никите, только бы не лес, только бы не снег. Сколько ещё будет зима?

Для чужаков город обманчиво прост, похож на аппликацию, криво приклеенную на обшарпанную стенку провинциальной пустоты. Он состоит из скромной Американы— официоза и скуки Мэйн Стрит, кукольных пыльных витрин Центр Стрит. Ну, и разве что отделится от стены полупрозрачный силуэт и вам предложат что-нибудь для расслабления и приятного времяпрепровождения, но, если откажетесь, больше предлагать не станут, передадут по невидимой цепочке ваш статус «ванили», невинного ротозея.

Ничего не надо.

Может, возьмем домой немного жевательного каннабиса? Слушайте, а домой вы доставляете? Ник, бэби, а вот тот, что у стойки сидит, тоже твой клиент? Как его зовут, говоришь?

Невзирая на акцент и скромный словарный запас, Настя гораздо легче вступает в мимолетные связи с каждым проходящим мимо.

Я всё равно обожаю тебя, мой угрюмый малыш, светло улыбается она.

Да, Ник тупит и тормозит, но затеянная им воскресная поездка пришлась удивительно вовремя. The local folk, завсегдатаи маленького пыльного кафе, моложе их обоих, но тем не менее с удовольствием начинают тусить и давать житейские советы трогательной паре. Трогательной Насте. Её хочется защитить всем абсолютно. Однажды Ник, придя с работы, вынужден открыть дверь своим ключом, потому что Настя упорхнула с новыми друзьями. Прекрасно, что завелись друзья, желающие приехать за ней на машине в наш cul-de-sac. Вернувшись, она, путая языки, возбуждённо рассказывает о группах медитации. Она всегда была близка к духовным практикам, и вот нашла своих, близких. Кто бы подумал. Какое чудо. Ника встречают теперь новые запахи: Настя готовит на ужин окру и осваивает индийские специи.

Пришло жизнерадостно-пастельное право на работу, и Настя нашла нечто сезонноe, стоять по выходным перед рестораном на Мэйн-Стрит с колокольчиком Армии Спасения. К счастью, декабрь в этом году оказался чуть мягче обычного, кроме того, её охотно запускают погреться. После Рождества филантропы обычно утихомириваются и трудиться снова негде, но новые Настины друзья подбрасывают нечто более постоянное и, главное, в помещении: как раз подвернулось место в телефонном центре. Работа монотонная, как в тюрьме, и не совсем легальная. Они перепродают электричество, звоня по спискам, предоставляемым слегка обдолбанным менеджером. Cold calling. Номера покупаются оптом у посредника каждую неделю, но откуда взять новые? А потому посредник, похоже, нещадно мухлюет, и просто генерирует чуть не треть номеров вместе со странными именами владельцев. Анастейша рассказывает смешные случаи, когда имена несуществующих жителей города взяты из забытых авантюрных романов, какой-нибудь Жиль Блас или даже Вoльтер Кандид. Анастейша действительно гуманитарий и может оценить юмор мелкого мошенника. Тем не менее, этот развод, очевидно, всё равно выгоден обеим сторонам: операторы-соблазнители кое-как, но вербуют желающих сэкономить. Действительно, кто же не хочет сэкономить. Ник экономит душевные силы и не спорит. Лучше хоть какая-то работа, чем опасные прогулки по дорогам. Теперь Анастейша почти не плачет, и умилительный, наивный пузырёк выложила из сумки на ночной столик. У меня должна быть ясная голова, бормочет она назидательно. Хорошо, что девочка занята делом, думает он с отеческим теплом (но отнюдь не с отцовым нарциссизмом). Вот она, глубина чувства. Девочка моя.

Настина половинка кредитной карточки занимает три четверти распечатки. Настины потребности резко выросли, всё-таки надо ходить на работу и т.д. Она так и говорит, “и— т-д”. Это должно означать etc. Но всё-таки надо бы планировать, как я оплачу всё это? Но разве нельзя возвращать частями, возражает она? Это практичный совет, так живут все. Но чем мы будем выплачивать проценты? Он с неприятным удивлением узнает в своём голосе интонации отца. Всё, от чего он попытался бежать, нагоняет его с невероятной скоростью — или он уже сам охотно бежит навстречу бюргерскому быту, бюргерским ценностям? Нет, это просто забота о любимой женщине, о любимом цветке. Если мы планируем семью, то необходимо копить. Ей всё это не нужно, деньги — это не её сфера интересов, но ему приходится взрослеть в арифметической прогрессии, думать о ежемесячных счетах, планировать и всё такое. Растить Настю. Он рачительный садовник.

Как Ник и предполагал в глубине души, к концу месяца с ней не расплачиваются, обещая в будущем заплатить комиссионные. Право же, комиссионные — это гораздо лучше, чем минимальная и скучная почасовка. Настя переходит на длинные цветастые юбки с обильными разрезами, в цветовой гамме преобладают серебристо-синие цвета. В полумраке она напоминает Малефисенту (безрогую версию, естественно). Обнимая её по вечерам, Ник осознаёт, как резко она похудела. Пора бросать эту подпольную потогонку. Пока же Настя не готовит, Ник мажет сосиски томатным соусом, пожирая вредное для здоровья и опаздывая на работу из-за утренних спазмов в опавшем животе. Правда, поскольку сотрудники колл-центра всё время то на телефоне, то на мессенджере, ему достаются крохи её внимания: случайный текст среди дня («Ты чудесный, тёплый человечек. Прошу тебя, только не меняйся!”), короткий звонок в обед, совсем как в первые дни их виртуального знакомства. Как всё же они близки.

Долгими зимними вечерами она распечатывает фото родственников для семейного альбома, они возьмут его с собой на интервью. Важно выучить основные факты о её родителях и, переборов себя, рассказать что-то о своих, но это уже в другой какой-нибудь, менее идиллический вечер.

Кстати, о родителях: в этом месяце деньги совсем ограничены. Лендлорд уже нервничает. Наш лорд, говорит о нем Анастейша. А ты мой лорд-протектор. Ник не чувствует, что он достоин подобного звания, что он в силах оправдать Настины ожидания. Он видит себя скорее колонизатором, грубым охотником в девственной саванне, докодексовым Кинг Конгом, пытающимся удержать, не раздавив в лапищах, крохотную, ломкую Фэй Рэй. Все эти комплексы от них, от родителей этих самых, озабоченно говорит Анастейша куда-то в его подмышку. У тебя сумасшедшая энергетика, малыш. Как он хочет верить каждому слову, что бы оно ни означало на её языке.

***

Осень. Теперь он преподаёт в старших классах местной школы, и таким образом начинает взаимодействовать с городом.

Школьный день заканчивается раньше. Придя домой, он с удивлением разглядывает спящую жену.

— У тебя выходной?

Настя немного смущена:

— Я ушла из центра. Меня… ушли. Временно. За тексты. Это так несправедливо

Бэби Анастейша проводила слишком много времени, склоняясь над собственным телефоном, и ещё иногда звонила другу по офисному.

— Другу?

С вызовом:

— У людей бывают друзья, не слышал разве?

На другой день, когда он приходит с работы, Настя снова дома, разговаривает с каким-то типом, и полупривeтствуя, полуотмахиваясь, делает слабое движение длинной белой рукой.

Она разговаривает всё дольше. Через несколько дней он застает её за сборами: маскара летит с ресниц, румяна пятнят белый с золотым коврик. Настя уходит осуществлять развиртуализацию то ли с тем другом, из-за которого потеряла работу, то ли с кем-то ещё. Ник не знает, как задать этот вопрос, с кем же она собирается встретиться, это похоже на контроль, и только смиренно предлагает подвезти её. Настя презрительно, даже высокомерно отказывается. Ей вызовут Убер.

На пятнадцатый день безработицы она находит новый meetup. “CloseCuddles” — энергичная и открытая группа людей, которым по-настоящему важно исследовать прикосновения и их влияние на нас самих и друг на друга. Осознанные прикосновения в безопасной обстановке среди единомышленников могут помочь глубже почувствовать себя, снизить уровень стресса, укрепить близость и, самое главное, подарить настоящее чувство безопасности и значимого интима.

Мы будем работать над самопознанием. Мы начнём с расширения границ тела, с уничтожения барьеров между людьми. Это работа над доверием. Возможно, тебе тоже следовало бы поработать в группе. В свою группу Настя не приглашает— хотя вряд ли в городе есть ещё такая же. Всё-таки нас, людей, желающих познать себя, безумно мало. Нику как-то тревожно; не совсем понятно, включает ли понятие «нас» его, ведь он-то как раз и не член Настиной группы. Я берегу твою психику, малыш, говорит Настя озабоченно, и Ник больше никогда не задаёт вопросов. Она начинает носить готические обтягивающие майки, на предплечье появляются маленькие некрасивые татуировки. Ник пытается понять, что там происходит. Какие-то духовные практики, каждая медитация кончается исследованием себя и других, все по очереди касаются её руками.

Их ночную жизнь можно описать словом «отчуждение».

Во время первой конференции с родителями Ник неприятно удивлён попытками некоторых из них свернуть с темы успеваемости родного подростка, а вместо этого расспросить его… о чём? Или, ещё неприятнее, сообщить ему что-то о нем самом, о супруге, этой очаровательной русской. Ник не поощряет нарушение границ. Он учит детей, в конце концов. Есть же какие-то стандарты поведения?

С завидной регулярностью Нику снится саламандра. Маленькая голая саламандра с желтоватой склизкой кожей в красных звёздочках. Ник рассеянно моет её в умывальнике под струёй до тех пор, пока животное не издаёт протяжный, почти человеческий стон и теряет одну из лап. Тут он осознаёт, что вода в умывальнике горячая. Он почти сварил её заживо, Боже мой! Он просыпается с криком. Настино лицо освещено неспящим экраном, губы шевелятся. Она почти никогда не спит. Во всяком случае, не спит в его присутствии.

Просыпаясь на рассвете, он видит, как Настя торопливо прячет телефон под подушку, шлёпает его по матовой спинке, как бессонного младенца. Телефон теперь присутствует при всех жизненных отправлениях, но Ник никогда не видит его сияющее лицо. Ещё бы ему не сиять, если Настя доверяет ему то, во что явно не планирует посвящать молодого мужа. Нику странно быть этим самым мужем, ревнивым мужем, к тому же. С каким сардонизмом захохотал бы он полтора года назад, расскажи ему кто-нибудь банальный анекдот о ревнивце. Но он терпит. Нет, не терпит, конечно, ему больно как доверчивой саламандре из сна. Это его варят заживо. Возможно, даже из лучших побуждений. Ты же знаешь, малыш, как я забочусь о тебе. Даже когда не забочусь. Но вообще мы так мало знаем друг о друге. Нам с тобой надо присмотреться друг к другу. Открыть отношения. Настя— сторонница открытых отношений. Вопрос о степени их открытости вертится у Ника на кончике языка, но он не решается. Он всё реже решается.

Наконец Настя встречает его после работы. Он даже не подозревал, что она знает, где находится его школа. Она стоит среди двора, единственное живое среди неживого асфальта, пластика, металла парковки. Старшеклассники глазеют, а некоторые даже кивают ей. С удивлением он понимает, что Настю знают многие, очень многие.

Погоди, давай пройдемся, нам надо поговорить. Что поделать, она влюбилась. Он хипстер, он тоже не у дел, сам не понял, чего ему привиделось, что его задуло в Юту, принесло, как девочку Дороти. Именно в этот момент, очень театрально, в кармане дрожит и ёрзает телефон.

— Жми аксепт, это он, — Настя настаивает на разговоре прошлого с ближайшим будущим. Ника немного подташнивает, это, конечно же, от страха перед этим самым будущим с весьма соответствующим именем Чейндж.

— Зачем нам говорить?

Настя даже оскорблена:

— Тебе всё равно, куда ты меня отпускаешь?

— Но ты же… — он колеблется, не зная, как обозначить происходящее, — хочешь быть с ним?

— Но доверяю-то я тебе, — Настя умеет обезоружить. Знает, как он устроен.

Чейндж заезжает за Настей. У возлюбленного кустистая рыжая борода, провисшая футболка, слегка вытаращенные глаза. Впрочем, Ник старается не встречаться с ним взглядом, пользуясь воротом футболки как ограничителем обзора. Полное имя Принс Чейндж, прошу любить и жаловать. Родом из нефтяных каких-то стран, но вырос в Париже. Как я люблю Париж, воркует Настя. Влюбленные сейчас едут на целительный сеанс звуковых ванн, оттуда прямиком на двухнедельный ретрит куда-то в район Сансета или другого какого хиппующего городка. Увидимся, говорит Ник с невероятным спокойствием, только безумная жилка бьётся, грозя прорвать кожу на виске. Хорошо, что сейчас каникулы и можно просто остаться дома и тихонько выть в подушку все рождественские праздники. I’ll be home for Christmas, как говорится.

Трудно, почти невозможно вспомнить себя прежнего, до-Настиного. Как будто листаешь слипшиеся страницы допотопной школьной тетрадки. Были такие в его детстве, marble notebooks. Вот только мрамор облез, и прежде написанное стёрлось и потеряло смысл.

Словно ловец бабочек, он бежит со смешным сачком по прямой и по кривой, сдуру пролезает в узкие места, из которых выберешься ли. Ник решает сходить в CloseCuddles.

Написав на е-мэйл гуру, или как он называется, этот предводитель контролируемых обнаженных объятий с незнакомцами, он узнает, что у них теперь существует лист ожидания, поскольку популярность метода неожиданно возросла, а помещение одно, достаточно маленькое.

Он едет по указанному на страничке в Инсте адресу и, оставив машину за несколько кварталов, подходит вплотную к витрине, заваленной тёмными узорчатыми подушками, заставленной музыкальными и не очень музыкальными аксессуарами, долженствовавшими сигнализировать посвящённым степень одухотворения и верности идеалам спиритуализма. Он стоит, ожидая чего-то, какого-то объявления, озарения, объяснения, но ничего, естественно, не происходит, разве что случайные торчки подтягиваются оглядеть пришельца и определить его статус для дальнейшей рекогносцировки. Надо уметь дистанцироваться от любимого человека. Дистанцироваться.

Настя возвращается через три дня. Она молчалива и задумчива. Ни о Париже, ни о Принсе Чейнджe она не вспоминает.

Весна в этом году не радует, а будоражит. Но Настя, давно забывшая дорогу и в магазин, и в город, словно не замечает потепления и уж точно не теплеет к Нику. Какой-то сон, дурной сон.

В официальном конверте пришла грин-карта, Настя холодно кивает конверту, как назойливому посетителю, а Нику ещё страшнее: вдруг она пойдёт по банальному пути многих? Вдруг она была с ним из-за этого символа свободы, и теперь…

Для надёжности и доверия в отношениях он должен отступить и помочь Насте найти свой баланс. Не навязываться, а приблизиться. Если он продолжит удушать её своим обожанием и опекой, Настя уйдёт, и будет права. Будет права.

Апрельские дожди из пословицы оказываются сущей напастью. Вдобавок со счёта исчезают четыре тысячи. Эти деньги прислал отец на уплату задолженности на кредитке, иначе откуда бы у них такое завелось. Он едет домой, поднимая фонтаны молодой брызгучей грязи. Настя летает по комнате, поднимая в полёт столбики пыли. У них теперь много пыли. Аллергия мучительна; беспрерывное чихание сглаживает авторитарные нотки того, что Ник собирался сказать по поводу трат и решений, независимых решений и незапланированных трат…. Безумно неловко говорить об этом, но… и сам себе возражает: вдруг это не Настя, а мошенники взломали их счёт? Как ему хотелось бы, чтобы она согласилась с версией о мошенниках. Но вместо этого она заявляет с неким вызовом в голосе: пришлось взять, это на полёт к другу. К новому другу? Это духовное родство, а ты что подумал? Да ты сам… если не физически, то эмоционально всё время изменяешь мне. Он пытается осмыслить сказанное. Его разрывает, но он не находит слов. Он сейчас смешон. Ты просто смешон, говорит она, складывая губы тёмным сердечком. Он никогда не сталкивался с такой формой слова «смешной», но понимает по контексту. Он не считаeт себя альфа-самцом, сам стыдится такой своей настойчивости. Впрочем, Настя уже решает следующую задачу:

— Можешь отвезти меня в аэропорт.

Принцесса не спрашивает, принцесса соизволяет и разрешает. Ник закусывает губу, ищa слова для того, что происходит сейчас с ним. Что только не принимаем мы за любовь.

— Впрочем, это решаемо.

Я отвезу, торопливо бормочет он. Ещё час с ней наедине, ещё немного… Что-то больно отрывается внутри. Так, наверное, чувствует себя самурай, вспоровший собственный живот: ещё некоторое время живет и сквозь болевой шок наблюдает последствия сэппуку.

Далее следует пауза. Он как-то ходит на работу. Проведение уроков помогает отвлечься от боли во вспоротом животе. Он спартанский мальчик и самурай.

Пауза на три недели кончается, когда телефон греет внезапное сообщение от Насти. «Nasty” слышится ему в прежде боготворимом имени. Она говорит каким-то расплывающимся, размокшим голосом. Звонит она коллект, чтобы попросить его приехать за ней в Колорадо: друг оказался насильником, он держал её взаперти…

— Можешь меня забрать отсюда?

Можешь меня забрать отсюда.

Забрать отсюда.

Можешь.

Могу, наконец выговоривaeт он. Он едет и забирает с какой-то придорожной станции. Ник с трудом различает её в пустом зале безалаберного помещения, отмечающего условную границу двух штатов. Бесконечные рукава незнакомого свитера натянуты на кулаки, как будто она стыдится своих рук. Волосы потемнели и слиплись, на лице потёки от тонера, прикрывающего какие-то немыслимые подростковые фурункулы. Она словно вбежала из-под дождя; может такое быть, что со стороны Колорадо дождь, а с нашей нет? Рассуждая метеорологически— запросто. И главное, запах, чужой запах двухдневного мусора, тянущийся за ней как растрёпанная веревка. Настино существование воплощает парадокс театра: игра великой актрисы причиняет душевную боль зрителю, но сочувствие почему-то достаётся именно ей.

Всё лето она сидит на подоконнике, задрав подбородок, и чуть не мурлычет в свете луны:

“Bruises on both my knees for you
Don’t say thank you or please
I do what I want when I’m wanting to…”

Анастейша, королева поп-нуара, creatio ex nihilo. Как вообще это можно пропеть? Странно, что кошачья грация вернулась так скоро. Как стремительны её превращения. Конечно же, возобновляются занятия в «CloseCuddles». И снова её кожа блестит нездешним глянцем, выделяя её, небось, среди согруппников. Неудивительно, что так велик спрос на сейшены с её обнажённым участием. Даже сосед Рон, полу-извиняясь, сообщает Нику, что и он сходил разок, просто для саморазвития. Обнять человека, позволить контакт кожа к коже, рожа к роже — что может быть возвышенней? Рон совершенно по-лошадиному встряхивает хвостом.

Саламандра мертва.

Осень берет аккорд и долго прислушивается, как резонирует красное и жёлтое, как умирают отголоски зелёного на красном гор. Кое-где виднеются позорные ранние залысины, и это означает, что самые тревожные особи уже готовятся к самому худшему. Город замирает в ожидании. Ник замирает. Кажется, что сейчас лопнет некая бечева, а может, это и не бечева никакая, а склизкая пуповина, слегка окровавленная. Возможно даже, что он не сможет жить без этой жилки, бечевки этой, без экспресс-доставки боли по этой пульсирующей штуковине между ними. Он отчаялся расплатиться с долгами на карточках, и просить у отца больше не может. Она же не ищет больше работу. Грин-карта, вожделенный кусочек пластика, перламутрово-изумрудная мечта многих, затолкнута под стопку неоплаченных счетов, до которой оба они боятся дотронуться.

Пробегая мимо зеркала, Ник с удивлением отмечает изменения в виде глубоких продольных морщин, соединяющих нос и рот. Теперь и лицо стало а-ля багет. Он похож на ослика-пессимиста из детской книжки, ушей не хватает. Какое странное взросление, или… или это старение без взросления? Что-то должно измениться, пора. Он, кажется, уже привык к странным циклам, к сезонным и межсезонным изменениям ритма, к пульсации безумия. Кажется даже, что он ожидает следующей фазы, как скучающая домохозяйка ожидает выхода следующей серии любимого сериала.

Это случается перед самым Днем Благодарения, в последний рабочий день перед каникулами. Он уже въезжает во двор, когда погода начинает кукситься. Как хорошо, что на сегодня он уже приехал, что можно хотя бы развалиться в кресле и выпить что-нибудь безобидное, но согревающее.

Голые кусты можжевельника у ворот цепляются за руки и предплечья, словно упреждая его реакцию, уговаривая не входить. Клочки летят по закоулочкам, она явно собирает манатки. Кое-что произошло у меня дома. Дома. Да, с родными, кое-кто сейчас собирается в Турцию, я встречаюсь с ними там. Билет куплен моей семьей, ты не беспокойся. Мне нужно побыть с ними, понимаешь? Даже удивительно, что она звучит так мягко, с таким теплом говорит с ним. Давно забытое тепло… как он ждал этой интонации.

Пока Настя собирается, он автоматически оглядывается по сторонам, находя иронию в том, что она вызывает в нём именно родительский рефлекс. Может, потому она и бунтует против его тепла, его заботы? Он просто уверен, что этот мутный уголок на древней фанерной потёртости тумбы, — именно тот документ. Грин-карта.

— Анастейша, это round trip? — решается он спросить. Да-да, конечно, просто мы не знаем пока, когда я полечу обратно. Обратный билет с открытой датой. Я делаю это для семьи, всё рассказать пока не могу. Семья — это самое святое, ты наверняка понимаешь, малыш. Важно, что мы разделяем базовые ценности.

Незаслуженная похвала вызывает цунами стыда: уж семейные ценности он точно не научился разделять. Он недостоин этой женщины, этой чести.

Он не дотрагивается до конверта у основания кучи, оттягивая решение.

Всё, она собрана. Рейс через пять часов, но ведь и ехать до Солт-Лейк Сити довольно долго. Ты ведь отвезёшь меня, правда? Малыш, говорит она вскользь, и электрический разряд проходит через всё тело.

Пропуская Настю вперед, Ник медлит около свалки старой почты и всё-таки засовывает грин-карту в карман. На случай, если она вспомнит. Или спросит в аэропорту.

Они прощаются торопливо на стоянке, он выгружает её сумку. Одной сумки хватит, кроме того, там всегда тепло.

Всё.

Что-то не то с животом, надо съехать. В туалете придорожной заправки, покачиваясь над мусорным бачком со всякой гадостью, борясь со спазмами, он постит: «Нужен румэйт, цена договорная». И тут же: «Сдается половина дома в тихом квартале, с мебелью, контракт до мая». Съехать.

Что ещё? Сбросить е-мэйл школьному начальству, взять бокс в долгосрочном хранилище, заарендовать грузовик Ю-Хола, отключить свет, интернет и кабельное. Боже, как мало привязок к месту, как легко оторваться и улететь. Ник начинает понимать Настю.

Он добирается до домика под соснами за полночь; войдя, не включает свет, а долго стоит, прислушиваясь то ли к дому, то ли к себе: он болен? Голоден? Зол? Тело не подсказывает ответ. Он прислоняется к двери и так стоит до утра, даже засыпая время от времени.

Нет, не то. Всё сделано не то. Заходим с другого конца: он удаляет Фейсбук и Твиттер, Инстаграм и Вотцап, а после праздников звонит провайдеру и просит новый номер телефона.

Уже через неделю он снова на трассе, пролистывая страну слева направо, вспоминая невольно, как это было два года назад. Довольно интересное зрелище, должен вам сказать.

“Country roads, take me home
To the place I belong,”

— мычит Радио FM, и песня почти не раздражает.

***

A кто-то рассказывал недавно, что встретил Ника, что тот так и не решился уехать из Юты, но может, это лишь слухи для пущей дезинформации.