Роман Дубровкин: Торквато Тассо в Париже. Молчание длиной в полгода

Истоки неправильной оценки положения Тассо в окружении кардинала восходят к замечанию его первого биографа Джованни Баттисты Мансо, настаивавшего на том, что Тассо сопровождал Луиджи во Францию в качестве члена его двора («suo gentiluomo»). Полтора века спустя Пьетро-Антонио Серасси развил эту мысль, указав, что в 1565 году «дошло до Торквато известие, что великодушный кардинал Эсте принял его в число своих вельмож».

Роман Дубровкин

ТОРКВАТО ТАССО В ПАРИЖЕ. МОЛЧАНИЕ ДЛИНОЙ В ПОЛГОДА

ПОСТАНОВКА ВОПРОСА

Роман Дубровкин Среди множества легенд, окружающих жизнь Торквато Тассо (1544–1595), наиболее поразительной по своей живучести и недостоверности оказалась легенда, связанная с его поездкой в Париж в 1570–1571 годах, когда совсем еще молодым человеком он в первый и последний раз побывал за границей и с чувством облегчения покинул Францию, где многое осталось для него непонятным и чуждым. Русские публикации на эту тему — и дореволюционные, и советские, и постсоветские — варьируются в деталях, но, по существу, складываются в следующую картину:

«Вскоре имя Т[ассо] сделалось известным и за пределами Италии. Карл IХ, король французский, пригласил его к себе. Т[ассо] был хорошо принят в Париже и даже выступил в роли советника короля, добившись помилования осужденного на смертную казнь преступника, однако его смелость и порицание религиозной нетерпимости скоро охладили к нему французский двор; ему дали понять, что присутствие его излишне. Т[ассо] вернулся в Феррару, где нашел прежний радушный прием».

Это из биографии поэта, написанной Л.Ю. Шепелевичем для Энциклопедического словаря Брокгауза и Ефрона[1]. А вот выдержка из другого знаменитого в XIX веке пособия:

«Кардинал д’Эсте, призываемый во Францию по делам своего архиепископства д’Ош, взял с собою и Тассо. Здесь поэт был представлен Карлу IX и соединился тесною дружбою с Ронсаром, главою тогдашней французской литературы. Французские вельможи наперерыв спешили чествовать соррентского поэта, и письма (sic!) последнего к его другу, графу Эрколе Контрариа, выказывают в нем наблюдательный гений писателя-философа, умевшего изучить и описывать с большою тонкостью нравы посещенного им народа. Смелость его мнений насчет религиозных споров, раздиравших в то время Францию, возбудила против него сильную вражду. Оставленный кардиналом д’Эсте, разделявшим эту вражду, в самом жалком положении, доведенный до необходимости войти в долги, он через 14 месяцев принужден был возвратиться из Франции в Италию (в январе 1572 г.)»[2].

Стоит ли говорить, что приведенные «сведения», по сей день перетекающие из одной российской публикации в другую, содержат очень мало правды, если не считать самого факта поездки Тассо во Францию и (с некоторой натяжкой) содержания эпистолы к Эрколе Контрари, на которой мы еще не раз остановимся ниже. Даже такой крупный ученый, как А.К. Дживелегов, не углубляясь в детали, нарисовал в конечном счете совершенно ложную картину, придав подчиненному положению Тассо в доме его мецената характер творческой независимости, позволявшей ему вращаться в самых высоких аристократических кругах:

«Служба у кардинала была необременительной. Т[ассо] имел возможность пополнять свои знания и отлучаться с этой целью из Феррары, — он побывал даже в Париже в 1570 [году], где жил при дворе, писал сонеты, мадригалы»[3].

В Италии несостоятельность этой оценки и ее полная нереалистичность были выявлены к концу XIX столетия благодаря многолетним усилиям Анджело Солерти, автора трехтомной «Жизни Торквато Тассо» (1895), который в своей тщательно документированной биографии прояснил мельчайшие подробности парижской «экспедиции» кардинальской свиты и установил личности всех ее участников[4]. Собранный ученым богатейший материал позволил, помимо прочего, развенчать домыслы о благосклонном приеме, якобы оказанном поэту при дворе Карла IX, и опровергнуть миф о «неправдоподобных взаимоотношениях Тассо с Ронсаром»[5], «вокруг которых столько нафантазировали стародавние и не такие давние жизнеописатели»[6].

К исчерпывающим сведениям, представленным Солерти, сегодня, казалось бы, нечего добавить, и тем не менее по мере появления все новых и новых публикаций о создателе «Освобожденного Иерусалима» растет ощущение недоказанности и недоговоренности в отношении его пребывания в центре европейской столицы, столь непохожей на карликовые итальянские княжества. Проблема в том, что на основании сохранившихся документов, будь то письма современников или донесения послов того или иного государя, невозможно представить себе, чем занимался поэт в Париже, над чем работал, какие книги читал. Общепризнанный вердикт, гласящий, что для Тассо «это была короткая, незначительная поездка»[7], покоится как раз на отсутствии подобной информации. При этом нельзя не удивиться, что такой плодовитый писатель, как Тассо, не мысливший себя вне творческой работы, в течение шести месяцев не взялся за перо и не написал ни одной строки, если не считать пространных рассуждений, адресованных капитану герцогской гвардии графу Эрколе Контрари, в которых он высказался об обычаях и «землях» Франции[8]. За неимением других источников этот странный документ — академически сухой, изобилующий ссылками на древних философов — по сей день рассматривается с биографической точки зрения, хотя он таковым явно не является, настолько виртуозно автор «трактата» сумел спрятать собственное «я» за якобы объективными наблюдениями.

Характерно, что, обращаясь к пребыванию поэта в незнакомой ему стране, все без исключения исследователи, как до, так и после Солерти, фокусировали внимание на личности Тассо, игнорируя значимые события, свидетелем которых он не мог не стать во французской столице. Речь идет в первую очередь о церемониальном въезде в Париж короля Карла IX и некоторых других аспектах нового этапа его правления. Подготовка к этим торжествам, состоявшимся 6 марта 1571 года, их проведение и вызванный ими резонанс имели долгосрочные последствия для города и всего королевства — факт, не замеченный историками литературы. Не меньшее пренебрежение было проявлено к действиям и поступкам кардинала Луиджи, рассмотрение которых позволило бы спроецировать вероятные действия и поступки Тассо, находившегося, как мы предполагаем, в тесном контакте с кардиналом в этот период.

Ниже мы попытаемся поместить известные нам данные о путешествии поэта в историческо-культурный контекст эпохи и предложить собственную интерпретацию общедоступных, но, на наш взгляд, недостаточно изученных фактов. Однако, прежде чем мы сможем, пусть отчасти, прояснить этот загадочный эпизод в жизни Тассо, нам необходимо сначала вернуться на несколько лет назад и обратиться к первым пяти годам пребывания Тассо в Ферраре, в городе, в котором он провел «самое радостное время своей жизни» (Н. Дашкевич)[9].

2. ПРЕДЫСТОРИЯ

В октябре 1565 года Торквато оставляет занятия в Падуанском университете и уезжает в Феррару по приглашению кардинала Луиджи д’Эсте, младшего брата герцога Альфонса II. Поэту 21 год. Он высок, красив и умен, он прекрасно владеет шпагой и превосходно держится в седле. Он отважен, порой меланхоличен, но всегда любезен, остроумен и учтив. Держится он независимо, со скромным достоинством, свойственным потомкам его старинного рода, которым он очень гордится. По испанскому обычаю он всегда одет в черное. Несмотря на легкое заикание, он великолепно ораторствует и прекрасно поет. Занимательный собеседник, он знаком с литературой древности и уже успел прославиться по всей Италии своей рыцарской поэмой «Ринальдо» (1562), посвященной кардиналу Луиджи, на службе у которого в течение нескольких месяцев состоял его отец, поэт и дипломат Бернардо Тассо.

Новый покровитель Торквато всего на шесть лет старше поэта. Несмотря на молодость, он находится на вершине церковной иерархии, куда, следуя строгой династической традиции, привела его семья, сумевшая побороть неприязнь Луиджи к духовной карьере. За годы пребывания кардиналом он успел прославиться эксцентричными поступками, противоречащими общепринятым нормам аристократического поведения. Взбалмошный, расточительный, галантный и сладострастный, он, как писали, не мог похвастаться ни одной священнической добродетелью. Постоянно влезая в долги, Луиджи содержал в своем дворце целую армию слуг и придворных, именуемых в обиходе «домочадцами» или «семейством» («famiglia»). Обладая независимым, если не сказать, вздорным, характером, он под любым предлогом вступал в распри со своим старшим братом. Именно это имел в виду историк, когда писал, что

«Дом Эсте в Ферраре, Модене и Реджио представляет своего рода средину между тираническим самовластием и демократизмом. В самом дворце происходят ужаснейшие вещи и царит семейная неурядица…»[10].

При дворе кардинала Торквато отвели две скромно обставленные комнаты — одну для него самого, вторую, по-видимому, для слуги. Платье ему было пожаловано из господского гардероба: новоприбывшего пришлось принарядить, чтобы он не выбивался из пышно разодетой свиты прелата. Принимая поэта на службу, Луиджи не связал его никакими конкретными обязанностями, не назначил своим секретарем (хотя, как мы скажем ниже, Тассо по ошибке иногда считали таковым) или камергером и вообще не предоставил ему никакой придворной должности. С одной стороны, такое положение давало определенные преимущества, позволяя Торквато всецело посвящать себя творческому труду. С другой стороны, оно создавало угрозу его финансовому благополучию. Мелкие денежные суммы, получаемые им от случая к случаю, не заменяли регулярного жалованья, что вело прямой дорогой к нищете. Кардинал проводил бòльшую часть года в Риме и только периодически наезжал в Феррару, что действительно позволяло Торквато свободно распоряжаться собой в его отсутствие.

«Если вы хотите получить отчет о положении моих дел, — сообщал он своему родственнику Эрколе Тассо, — знайте, что я состою на службе у кардинала Эсте и сейчас по разным частным делам нахожусь в Падуе; через несколько дней я уеду в Мантую, где останусь до возвращения кардинала из Рима. В скором времени будет напечатан «Сборник стихов Академии эфирных духов»[11], в котором есть и мои неопубликованные сочинения. Я дошел до шестой песни «Готтифреда»[12] и сочинил несколько диалогов и торжественных речей, но не в повседневном народном стиле, в каком написано это письмо, и не в манере Боккаччо, которая так некоторым нравится, а мне никогда не приходилась по вкусу»[13].

Случались у Торквато и другие поездки — в частности, к отцу в Мантую, где престарелый Бернардо Тассо состоял секретарем у герцога Гульельмо Гонзага, а затем был назначен комендантом крепости Остилья — пост, который он занимал до самой своей кончины 4 сентября 1569 года. Предсмертные мучения отца стали для сына таким суровым испытанием, что он после этого два дня не мог оправиться от «тяжкого недуга», потеряв единственного в мире близкого ему человека[14]. Старшая сестра Торквато Корнелия жила в Неаполитанском королевстве, въезд в которое поэту был запрещен из-за обвинений в государственной измене, выдвинутых его отцу, и он не поддерживал с ней в этот период никаких отношений. В конце сентября Тассо вернулся в Феррару, однако приступить к своим обычным занятиям оказалось для него по меньшей мере затруднительным: с недавнего времени при дворе кардинала началась активная подготовка к путешествию во Францию — дорогостоящая затея, окруженная шумной, беспорядочной суетой.

Необъявленной целью поездки Луиджи было отнюдь не посещение архиепископа гасконского города Оша (в котором кардинал за свою жизнь так и не побывал) и не встречи с настоятелями других аббатств, напуганных растущим влиянием гугенотов. Молодой кардинал не отличался религиозным рвением, неохотно занимался церковными реформами и в те годы был обременен гораздо более приземленными заботами, связанными главным образом с закреплением за собой высокодоходных церковных бенефициев, полагающихся ему в случае смерти его дяди, кардинала Ипполита II д’Эсте.

Сын Лукреции Борджиа, Ипполит II был в свое время назначен послом Феррары в Париже, где он в короткий срок стал фаворитом короля Франциска I, а при его сыне Генрихе II получил титул кардинала-протектора — защитника интересов Франции в Ватикане. Нельзя сказать, чтобы и он отличался особой набожностью: говаривали, что, несмотря на реальное политическое влияние, Ипполит II скорее выделялся пышностью праздников, особенно в своих владениях в Фонтенбло. В своем племяннике 60-летний кардинал желал видеть преемника, предполагая с его помощью консолидировать в руках династии Эсте накопленные богатства (14 аббатств в одной только Франции!), подобно тому как он сам когда-то принял наследство от своего дяди — кардинала Ипполита I. После конклава 1559 года Ипполит II убедил нового папу Пия IV дать Луиджи кардинальскую шапку, от которой тот под влиянием матери, «реформатки» Рене (Ренаты) Французской, отказался, воспротивившись принимать обет безбрачия. Потребовалось вмешательство понтифика, чтобы 26 февраля 1561 г. Луиджи все-таки принудили стать кардиналом. С тех пор между дядей и племянником начались трения, переходившие в открытое противостояние. Конфликтуя с Ипполитом II, Луиджи годами шантажировал его своими матримониальными планами, неосуществимыми в Италии, но возможными в других странах. 24 июня 1566 года флорентинский посланник при феррарском дворе Бернардо Каниджани извещал Великого Герцога Тосканского, что «кардинал намеревается поехать во Францию, потому что там кардиналы могут вступать в брак и ведут жизнь, которая ему больше по сердцу»[15]. В сентябре 1570 года слухи оказались еще более основательными: «утверждают, — сообщалось в новом письме посланника, — что Кардинал едет во Францию, чтобы снять с себя духовный сан» (буквально «откардиналиться») и отречься от связанного с ним целибата[16].

Здоровье Ипполита II к тому времени пошатнулось и в довершение всех бед он впал в немилость к папе Пию V. Пользуясь ситуацией, Луиджи, которого дядя обвинял в предательстве, принял решение отправиться в Париж, где ему предстояло узаконить свое право на владение церковным имуществом — инвеституры, являвшейся прерогативой французского короля. Для достижения этой цели кардиналу было необходимо произвести благоприятное впечатление на Карла IX, иначе говоря, поразить его великолепием и роскошью.

3. ПЕРЕХОД ЧЕРЕЗ АЛЬПЫ

Осенью 1570 года Торквато, «может быть, впервые понадобился кардиналу»[17], и тот решил взять его с собой в Париж в составе внушительной свиты. В XVIII веке почитатель рода Эсте аббат Пьер-Антонио Серасси утверждал, что «Тассо был бесконечно счастлив таким решением»[18]. Согласно другому, более современному предположению, 26-летнему поэту «льстила мысль о посещении великого французского королевства, где он смог бы свести знакомство со многими новыми лицами и увидеть незнакомые ему места» (Лафранко Каретти)[19]. Эти допущения, не основанные ни на каких фактах, кажутся убедительными лишь потому, что исходят от самых авторитетных биографов. Единственный сохранившийся документ тех лет говорит о том, что Тассо не просто не радовался предстоящей разлуке с привычной ему обстановкой, но скорее, наоборот, испытывал страх перед переменами и уезжал из Феррары, как уезжают в ссылку. Перед отъездом он вручил одному из своих приятелей «памятную записку» — по существу, завещание, из которого мы многое узнаём об обстоятельствах его придворной жизни, о его поэтических трудах, о его бесконечной любви к покойному отцу и крайней бедности.

«Так как жизнь хрупка, — говорилось в записке, — и Всемогущему Богу может оказаться угодно прибрать меня к себе во время моей поездки во Францию, я прошу синьора Эрколе Рондинелли в случае моей смерти возложить на себя некоторые заботы. Во-первых, что касается моих сочинений, я желаю, чтобы все любовные сонеты и мадригалы были собраны и напечатаны; те же стихотворения любовного или другого содержания, которые я написал ради кого-то из друзей, я прошу похоронить вместе со мной, за исключением одного, начинающегося словами: «Не здесь я сладким воздухом дышу»[20]. Прошу также издать речь, произнесенную мною при открытии Феррарской академии, а также четыре книги о Героической поэзии и шесть последних (по времени написания. — Р.Д.) песней «Готтифреда», а из первых двух песней те строфы, которые покажутся наименее несовершенными. Все эти сочинения должны, однако, быть подвергнуты суждениям и оценкам синьора Сципионе Гонзага, синьора Доменика Вениеро и синьора Баттисты Гварини, которые, я уверен, не откажутся от этого труда в память о моей искренней к ним дружбе. Передайте им мое пожелание, чтобы они беспощадно вычеркивали и сокращали все, что покажется ошибочным или излишним. В отношении вставок или поправок я желал бы, однако, чтобы они поступали осторожнее, иначе поэма выйдет небезупречной. Что же касается других моих сочинений (случись, что синьор Рондинелли и вышеназванные лица найдут среди них что-либо достойное печати), то пусть они распорядятся ими по своему усмотрению. Что же касается моего имущества, то часть его, заложенную у Авраама за двадцать пять лир, а также семь гобеленов, находящихся в закладе у синьора Асканио за тринадцать скудо[21], равно как и все, что найдется в моем доме, пусть будет продано, а оставшиеся от выручки деньги пойдут на [оплату мастеру, который высечет] приведенную ниже эпитафию на погребальном камне моего отца, похороненного в церкви св. Павла. В случае если при исполнении моих пожеланий встретятся какие-либо затруднения, я прошу синьора Эрколе обратиться к милостивейшей государыне Леоноре, которая, я верю, проявит благосклонность ради моей к ней любви. Я, Торквато Тассо, написал эту записку в Ферраре в 157[?] г.»[22]

Предполагалось, что свита кардинала Луиджи отправится в путь в первые месяцы 1570 года. Отъезд, однако, несколько раз откладывался, отчасти из-за замужества герцогини Лукреции[23], но в основном из-за нехватки средств. В письмах Бернардо Каниджани описываются немыслимые расходы, связанные с приготовлениями к поездке. Наиболее впечатляющим зрелищем был пышный кортеж из двухсот всадников, содержание которого обходилось кардиналу в сто золотых скудо в день. Луиджи, как указывалось,

«постоянно увязал в долгах и был вынужден продавать или закладывать свои самые драгоценные вещи. Каждая его поездка была экономической катастрофой и предлогом для вымогания денег»[24].

В сентябре «Синьор Кардинал в большой спешке отправил во Францию первую бригаду (furier) во главе с домоправителем»[25] Джан-Пьетро Толомеем [26]. За ними, с небольшим интервалом, выехала вторая группа придворных, а 11 октября отправилась третья и последняя «команда» («truppa»), к которой присоединился Тассо в сопровождении слуги. Сам же Луиджи с эскортом из 28 всадников собирался покинуть Феррару, как только в Париже для него отыщется подходящее жилье[27]. Этапы путешествия подробно фиксировались казначеем или финансовым распорядителем («spenditore») кардинала Паскуале Анджелуччи и заносились в приходно-расходную книгу, сохранившуюся в Государственном архиве Модены.

Говоря о дворе или свите кардинала, мы должны отдавать себе отчет, насколько сложно и неоднозначно интерпретируется этот термин в отношении эпохи Ренессанса. Если в отношении первых двух «команд» речь шла о сановниках и советниках, призванных сопровождать высокопоставленную особу, то попутчиками Тассо был служебный персонал, задача которого состояла в обеспечении благоденствия и приятного времяпрепровождения его Высокопреосвященства. Не случайно состав третьей депутации оказался довольно пестрым: помимо двух капелланов, теолога и врача, здесь были в основном наемные работники («salariati»), причем работники самых разных рангов: счетоводы, камердинеры, помощники по хозяйству и, что больше всего впечатляет, целый штат людей, занятых на кухне, — от поваров и поварят до посудомоек. Всего 36 или, по другим сведениям, 38 человек. Почти все они ехали верхом.

Перечень попутчиков Тассо опровергает распространенное мнение о том, что поэт был приглашен в поездку для «украшения» кардинальской свиты, для придания ей дополнительной пышности, настолько неправдоподобным выглядит утверждение биографа, что внук Людовика XII, кардинал Луиджи, взяв с собой Торквато, был «уверен, что тем самым он угодит королю Карлу IX, своему кузену[28], который, будучи любителем поэзии и очень мило рифмующий на своем родном языке, непременно получит немалое удовольствие от встречи с одним из величайших поэтов Италии»[29]. В дополнение к сказанному стоит отметить, что, в отличие от своего дяди кардинала Ипполита II, Луиджи не был меценатом в точном значении этого слова и тем более «не выполнял роль первооткрывателя новых талантов для короля Франции»[30]. Не станем отрицать, что опубликованные сочинения Тассо успели к тому времени снискать ему успех в придворном кругу. Незадолго до описываемых событий, в январе 1570 года, герцогскому двору предоставилась возможность восхититься эрудицией и красноречием поэта, когда в течение трех дней он сыпал софизмами, оппонируя самому себе в диспуте на тему «Пятьдесят суждений о любви»[31], упомянутом в завещании. Тем не менее педантичная имитация дебатов об идеальной красоте и платонической любви значительно уступала в художественном плане мадригалам и сонетам молодого автора и, конечно же, не шла ни в какое сравнение с его будущим шедевром, эпопеей «Освобожденный Иерусалим». Время реальной поэтической славы Тассо еще не наступило: его присутствие в герцогских дворцах не «составляло предмет соревнования государей», и, если смотреть правде в глаза, он по-прежнему «довольствовался местом при дворе наряду с музыкантами и скоморохами»[32], как это не раз случалось с его предшественником великим Лудовико Ариосто.

Истоки неправильной оценки положения Тассо в окружении кардинала восходят к замечанию его первого биографа Джованни Баттисты Мансо, настаивавшего на том, что Тассо сопровождал Луиджи во Францию в качестве члена его двора («suo gentiluomo»)[33]. Полтора века спустя Пьетро-Антонио Серасси развил эту мысль, указав, что в 1565 году «дошло до Торквато известие, что великодушный кардинал Эсте принял его в число своих вельмож»[34]. Позднее, на службе у герцога Альфонса II, ситуация, возможно, изменилась к лучшему, но в этот период никто не был склонен причислять Тассо к высшему обществу.

«Из Франции, — писал в апреле 1571 года Бернардо Каниджани, — помимо вельмож, разделяющих трапезу с кардиналом Эсте («i gentiluomini della tavola»), вернулись все оставшиеся «домочадцы», а вчера прибыл секретарь Тассо и оруженосец Бендидио»[35].

Тосканский посол не один ошибочно считал Тассо «секретарем» кардинала, настолько он по характеру, учености и поведению соответствовал именно этому статусу[36]. Вращаясь в кругу знатных дам и кавалеров и ведя чуть ли не ежедневные беседы с принцессами, Тассо ни по каким признакам не принадлежал к царедворцам, представленным в исторических хрониках «в одеяниях, шитых золотом, верхом на лошадях, укрытых такими же попонами»[37]. И пусть в отчете о парижской поездке перед его именем стоял титул «великолепный» («magnifico»), так же величали и врача, и распорядителя пиров («scalco»). Последняя должность была, разумеется, почетной, но явно не в глазах Торквато.

«Нельзя сказать, — отмечал Анджело де Губернатис, — что Тассо отравился в путь в достойной его компании»[38]. Придерживаясь такого же мнения, мы можем только представить себе глубину унижения, которое испытал этот гордец, оказавшись на несколько месяцев среди простонародья. Потомок обедневшей ветви дворянского рода, Тассо остро чувствовал разницу в социальном положении и никогда не снисходил до людей более низкого происхождения, пренебрегая сидеть за одним столом со слугами. Кардинал (вспоминал он позднее) «не вынуждал меня питаться в обеденном зале, а давал деньги на расходы, чтобы я имел возможность есть у себя в комнате. Денег этих не хватало, и я попросил разрешения столоваться вместе со знатью, в чем мне не было отказано»[39]. Приглашение делить трапезу с герцогской семьей считалось привилегией и означало признание определенного социального статуса. Отказ в такой чести воспринимался как оскорбление достоинства. Отметим, что названное «повышение» Торквато получил не сразу, а только через три года по настоянию сестер Луиджи и Альфонса, герцогинь Лукреции и Леоноры, благоволивших к поэту.

Маршрут третьей «команды», в которую входил Тассо, не отличался от маршрутов других путешественников XVI века. Через восемь дней они проследовали по долине Валь-ди-Суза и преодолели Альпы. Мишель де Монтень, проехавший по той же дороге через 11 лет после Тассо, и тоже в октябре, вспоминал: «В День Всех Святых, отслушав мессу, я двинулся дальше и прибыл в Новалезу, в одном перегоне. Здесь я нанял восьмерых носильщиков, чтобы они внесли меня на портшезе на гору Мон-Сени и спустили с другой стороны в санях»[40]. Необходимо признать, что у французского путешественника «разболелось правое колено, боль чувствовалась уже несколько дней и становилась все сильнее». Возможно, по этой простой причине он не мог проделать весь путь в седле. Тем не менее на спуске с вершины, похоже, невозможно было обойтись без саней: «Подъем на перевал Мон-Сени я одолел наполовину верхом, наполовину сидя в портшезе, который тащили на плечах попеременно две четверки носильщиков. Поднимались два часа, по каменистой, трудной для непривычных к ней лошадей дороге, зато без особых препятствий и трудностей, так как проходила она в толще гор и ни пропастей под ногами, ни малейшей опасности, разве что оступиться, не было». Склоны Альп оказались покрытыми снегом, и потому (продолжал состоятельный путешественник)

«по спуску длиною в льё, прямому и крутому, меня скатили в санях те же носильщики, и я дал им за службу два экю на восьмерых. Сам санный спуск стоит не более одного тестона, это приятная забава, немудреная и безопасная».

Вопрос о том, какие средства выделял «казначей» кардинала на переход через заснеженные перевалы, требует отдельного изучения. Отсрочка отъезда до поздней осени не могла не иметь драматических последствий для спутников Тассо. Согласно хроникам, прошедшее лето было во Франции настолько дождливым, что «в нескольких областях королевства реки вышли из берегов»[41]. Можно только догадываться о мучениях южанина, впервые пустившегося в такое длительное путешествие на север: бесконечные дни в седле под дождем и ветром, убогие гостиницы, долгие темные вечера, холодные кельи горных монастырей, мокрая одежда и прочие очевидные неудобства, о которых никому до сих пор не довелось задуматься[42].

15 ноября Тассо наконец добрался до Парижа, проведя в дороге 36 дней. В столице его разместили в гостинице «Щит Франции» («Ecu de France»), расположенной неподалеку от Сорбонны, однако довольно скоро он вместе с другими «домочадцами» был вынужден переселиться в частный дом на улице Сент-Андре дез Ар, а затем в съемную квартиру на улице Сен-Жак. В первой квартире его поселили в одной комнате с богословом, во второй — с медиком[43]. Три переезда за один месяц, грязь и нечистоты на улицах тогдашнего Парижа, теснота и вонь — все это едва ли поднимало настроение «гостю столицы». Еще в 1567 году Карл IX издал указ, в котором предписывал «очистить, привести в порядок и надлежащим образом замостить город и улицы оного», однако к выполнению этого предписания парижские власти приступили только после 1608 года[44]. В 1570 году ситуация, возможно, несколько улучшилась из-за ранней зимы: в конце ноября наступили жестокие морозы, реки покрылись слоем льда, причем настолько толстым, что по ним три месяца можно было ездить на телегах. По всей стране, до самого Лангедока, гибли фруктовые деревья, а в Провансе замерзали оливы. После этого на короткое время наступила оттепель, которая сменилась наводнением. Сравнивая Италию с Францией, Тассо, по мнению многих, уделил преувеличенное внимание рассуждениям о климате, что на фоне сказанного вполне объяснимо, особенно если учесть, какую роль сыграли капризы природы в данной истории.

Предполагается, что содержание свиты обходилось кардиналу слишком дорого, и потому 19 декабря «семейству» пришлось перебраться в расположенное к северу от столицы аббатство Шали (Abbaye de Chaalis), переданное в 1563 году специальным парламентским декретом в ведение Луиджи, но отнюдь не для духовного руководства, а исключительно для получения монастырских доходов. В современной литературе, посвященной биографии Тассо, аббатство Шали упоминается вскользь как ничем не примечательная, недостойная внимания обитель. А между тем это было роскошное владение, обретшее новую жизнь после того, как в 1541 году король Франциск I передал приход Ипполиту II, который привлек к реставрации этого средневекового памятника крупнейших художников эпохи. Фрески в аббатской часовне написал знаменитый маньерист Франческо Приматиччо, а внутренний двор и стену вокруг розария построил и декорировал архитектор Себастьяно Серлио. «Великолепная, отстоящая на каких-то восемь лиг от Парижа резиденция, великолепная усадьба с великолепными окрестностями, куда Ваше Высочество часто наведывались для охоты», — восхищался кардинал, описывая свое новое приобретение в письме к герцогу Эрколе II[45]. При Ипполите II и особенно при Луиджи аббатство, где проживало около 40 монахов, практически потеряло свою религиозную сущность, но не утратило накопленных богатств. В каком бы помещении ни разместили здесь Тассо, он в плане комфорта, безусловно, оказался в выигрыше по сравнению с деревянными парижскими домами с их «ужасно узкими винтовыми лестницами, от которых кружится голова», и «темными, унылыми комнатами»[46]. Здесь подолгу жил и сам Луиджи, которого трудно упрекнуть в пренебрежении к роскоши.

В аббатстве Шали поэт пробыл без малого два месяца, видимо совершенно не соприкасаясь с внешним миром. Знание итальянского языка было в моде у европейских аристократов второй половины XVI века, но только в самых высоких кругах. Умея читать, но не умея изъясняться по-французски, Тассо едва ли тяготел к знакомству с провинциальной знатью, даже если предположить, что он имел возможность посещать замки, расположенные в окрестностях аббатства. Местные помещики, отмечал он, предпочитают жить уединенно в своих деревнях вдали от городских собраний. Торквато находил это странным, поскольку «человек, — по его словам, — есть продукт цивилизации и ему свойственно общение с себе подобными»[47]. Однако наибольшее раздражение вызывали у него французы, «народ наиподлейший, притом что дворяне прекрасно владеют оружием, скоры на руку и дерзки»[48].

Зимние холода, так или иначе, не позволили бы Тассо выйти за пределы аббатства, окруженного со всех сторон обширным парком, переходящим в непроходимый лес. «В ночь на 10 января [1571 года], — свидетельствовал очевидец, — выпал снег. Такого обильного снегопада не видели более пятидесяти лет»[49]. Остроту ситуации подтверждают королевские эдикты, повелевающие беречь дрова. О «продолжительных, невыносимых морозах, из тех, что случились в первые два месяца года», вспоминал и Тассо[50].

Были у подобного затворничества и свои преимущества, особенно если учесть, что в аббатстве имелась великолепная, по всей вероятности, светская библиотека, о которой, к сожалению, не осталось точных сведений. Думается, что именно по ее книгам Тассо пришел к выводу об интеллектуальном убожестве французов, чья

«словесность и особенно науки, заброшенные дворянами, попадают в руки плебеев, ибо философия (подобно королеве, вышедшей замуж за простолюдина), толкуется плебейскими умами, теряя большую часть своей естественной сути. Из свободной побудительницы умственности она превращается в тупую и глупую властительницу, а из царственной наставницы людей — в посланницу низкопробных искусств и стяжательницу»[51].

Эти суждения всегда удивляли исследователей, которые так и не нашли им логического объяснения. Известно, что начиная с 1550-х годов именно дворянство взяло на себя преобладающую роль в умственном движении Франции, и у Тассо не было никаких оснований относиться к парижским литераторам свысока. Остается предположить, что он имел в виду совсем других авторов, возможно живших в предыдущем столетии.

5. ПРИЕЗД КАРДИНАЛА

Ожидание кардинала затягивалось. Ближе к концу 1570 года, когда его отъезду, казалось бы, уже ничего не должно было помешать, на Италию обрушилось подлинное бедствие. В миланской библиотеке сохранилась рукописная хроника, повествующая об этих трагических событиях:

«В четверг, 16 ноября, между девятью и десятью часами, последовавшими за ночью, в Ферраре произошло мощнейшее землетрясение[52], которое продолжалось весь следующий год <…>. Началось оно со слабых, но частых толчков, от чего многие дороги пришли в негодность. На следующий день, ближе к половине третьего ночи, сила землетрясения достигла своего пика. При первых двух ударах казалось, что земля вскроется. Трясло так сильно, что люди не могли стоять на ногах. Опасаясь обрушения кровель, большинство жителей покинули свои жилища, заполнив собой улицы и площади города»[53].

В течение нескольких дней после первых толчков земля продолжала содрогаться, порождая всеобщую тревогу. Русло реки По отклонилось на 40 километров. В городе была повреждена почти половина домов, общественных зданий и церквей. Треть тридцатитысячного населения в панике покинула город. Число убитых перевалило за сотню, еще больше было раненых. Крыло герцогского замка, стены собора и колокольни обрушились. Герцог Альфонс и весь герцогский двор были вынуждены провести всю зиму в палатках, поставленных прямо посредине улиц и в садах. Надо отдать должное мужеству и хладнокровию Луиджи, который при первых же толчках бросился спасать родственников, выводя из замка перепуганных женщин.

Лишь в конце января 1571 года, когда похолодало и начались дожди, двор наконец смог вернуться во дворец, и кардинал начал новую подготовку к путешествию. 19 января он в сопровождении 26 верховых дворян покинул город «под обильным снегопадом»[54]. Миновав Милан, Турин и Лион, он довольно по тем временам быстро, за три недели, 10 февраля добрался до Парижа. Самому кардиналу показалось, что его кортеж продвигался слишком медленно, о чем он 12 февраля не преминул написать брату.

У ворот Парижа Луиджи приветствовали виднейшие представители французской знати и духовенства. В первый вечер кардинал не поехал в «Реймсский особняк» («Hôtel de Reims»)[55], столичную резиденцию кардинала Шарля Лотарингского, где для него были приготовлены апартаменты и где ему ни в чем не было недостатка, а принял приглашение на праздничный ужин, устроенный в честь высокого гостя его старшей сестрой Анной, герцогиней Немурской, переехавшей во Францию благодаря замужеству.

На следующее утро он, не теряя времени, отбыл в пригородный Булонский замок, называемый также Мадридским, чтобы засвидетельствовать почтение молодой королевской чете: Карлу IX и Елизавете Австрийской, вот уже несколько месяцев живущим в этом поместье, представляющем, по существу, охотничьи угодья.

Брак между Карлом и семнадцатилетней дочерью императора Священной Римской империи Максимилиана II был заключен по доверенности 22 октября 1570 года. В начале ноября будущая королева выехала из Австрии во Францию, однако непроезжие из-за бесконечных дождей дороги помешали ей добраться до Парижа. Официальную церемонию было решено провести 26 ноября в городке Шарлевиль-Мезьер на границе с Фландрией, куда жених в сопровождении матери, Екатерины Медичи, отправился встречать невесту.

Приезд принцессы из дома Габсбургов был обставлен с большой помпой и преподносился как эпохальное событие. Феррарский дипломат Борсо Тротти, докладывавший герцогу Альфонсу в мельчайших подробностях о жизни французского двора, в письме от 7 декабря 1570 года сообщал, что «ни на мужчинах, ни на женщинах [он] никогда не видел такой пышной одежды». Сложилось ощущение, что, пережив множество войн, французы в итоге «приобрели все богатства[56].

Маловероятно, чтобы «домочадцы» кардинала Луиджи успели принять участие в торжественной встрече кардинала 10 февраля[57] и тем более чтобы они сопровождали его в Булонский замок. Обитатели Шали еще неделю оставались в аббатстве, так как, согласно сохранившимся в архивах квитанциям, «перевозка багажа официальных лиц и других членов свиты Кардинала»[58] была оплачена только 16 февраля, на основании чего можно с достаточной долей уверенности сделать вывод, что Тассо вернулся в столицу не ранее, а то и позднее этой даты. В Париже поэта вновь разместили в доме на улице Сент-Андре дез Ар, где он прожил до 19 или 20 марта, когда по распоряжению кардинала, крайне стесненного в средствах, часть его свиты выехала в Италию.

6. НА ЧУЖИХ ТОРЖЕСТВАХ

Повторное пребывание поэта в Париже представляет для нас наибольший интерес, поскольку именно в это время он имел гипотетическую возможность соприкасаться со столичным обществом, попасть в которое он мог только благодаря своему покровителю. Этот период жизни кардинала Луиджи изучен достаточно полно, но не настолько, чтобы раскрыть все детали, необходимые для нашего исследования. 12 февраля, переночевав в Булонском замке, кардинал уезжает обратно в Париж, где проводит больше месяца[59]. Как явствует из его письма Альфонсу II, королева-мать и ее сын, выспросив новости о Ферраре, уклонились от разговоров на политические темы и вообще отнеслись к Луиджи скорее как к члену семьи, чем как к посланнику герцогов Эсте[60]. Солерти не упоминает об отъезде кардинала из Булонского замка, давая понять, что Луиджи постоянно находился при короле до начала марта[61]. Исправление этой неточности крайне важно для нашего дальнейшего повествования, так как пребывание кардинала в Париже дает основания предположить, что его приближенные вероятнее всего стали свидетелями одного из ключевых моментов правления Карла IX — его торжественного въезда в Париж 6 марта 1571 года, призванного затмить все другие события придворной и общественной жизни Франции.

В течение нескольких недель, предшествующих этой дате, король, напротив, оставался в своей загородной резиденции, что было вызвано чисто семейными обстоятельствами: его молодая жена серьезно простыла («malferma in salute») и не могла передвигаться[62]. Писали, что у нее был бронхит и что муж самолично ее выхаживал. Нам не удалось разыскать документов, свидетельствующих о повторных поездках кардинала в Булонский замок, и все же кажется странным, что столь близкий к королевской чете человек проявил безразличие к бедам царственного родственника, в особом расположении которого он к тому же остро нуждался для осуществления своих финансовых планов. Сложно поверить, что он не нашел времени навестить заболевшую королеву, предаваясь развлечениям в городе (посетив, например, представление итальянской труппы «Джелози», позднее поставившей пасторальную драму Тассо «Аминта»). Булонский замок находился на расстоянии десяти-двенадцати километров от столицы, и Луиджи потребовалось бы самое большее полтора часа езды рысью или два часа в карете, чтобы туда добраться. Учитывая тот факт, что переговоры о любом предмете кардинал вел сначала с Екатериной Медичи, вероятность таких поездок сужается до последней недели февраля, в течение которой королева-мать находилась в Булонском лесу[63]. Хотя, разумеется, не исключено, что кардинал мог попытаться повлиять на короля, как раз воспользовавшись ее отсутствием.

Думается, что в предполагаемых поездках кардинала его сопровождали не только «официальные сановники» («gentiluomini officiali»), но и необъявленный «секретарь» Торквато Тассо. Луиджи пользовался при французском дворе особыми привилегиями и умел добиваться доступа к королю для длительных, многословных бесед. Для его подданных это означало долгие часы ожидания в зале приемов или каком-нибудь служебном помещении дворца. В конце письма к Эрколе Контрари Тассо замечает, что, будучи «человеком пока еще неопытным» («uomo ancora inesperto»), он изложил свои мнения «сумбурно, стесненный неудобствами французского двора» («scritto tumultuariamente ne’ disagi de la corte di Francia»[64]). Не найдя другого логического объяснения, итальянские историки литературы увидели в этом признании, с одной стороны, символический смысл, а с другой — категорическое подтверждение того, что поэт отнюдь не приехал во Францию в качестве «частного лица», а был гостеприимно принят королем и жил в Лувре.

В этой связи необходимо сделать одно крайне важное замечание. В XVI веке французские короли проводили большую часть времени вне Парижа. Несмотря на растущую роль столицы в качестве политического центра, двор Карла IX оставался во многом «странствующим», переезжая из замка в замок, что было необходимо для управления государством, сбора налогов и демонстрации власти. Двор насчитывал тысячи людей (дворян, слуг, чиновников, военных) и не являлся постоянным, статичным учреждением, каким мы привыкли видеть его сегодня. В канцелярской документации тех лет местопребывание двора в Булони сплошь и рядом приравнивалось к Парижу, и у Тассо не было, таким образом, никаких оснований связывать королевскую свиту исключительно с Лувром[65].

Продолжающаяся болезнь супруги не позволила Карлу IX бесконечно откладывать день предстоящего праздника, жизненно необходимого ему для консолидации трона. Коронованный в десятилетнем возрасте, он и в двадцать один год по-прежнему нуждался в легитимации своей власти — в церемониальном шествии, символизирующем единение короля с королевством: подданным надлежало признать в монархе государя, а государю признать права подданных. Деньги на проведение торжеств — немалая по тем временам сумма в 40 тысяч ливров — были выделены городскими властями и предназначены в качестве вознаграждения плотникам, ваятелям, живописцам и поэтам, привлеченным для оформления праздника. Пышность церемонии имела колоссальное значение для монарха после того, как 8 августа 1570 года он подписал Сен-Жерменский эдикт примирения, прекративший многолетнюю войну между католиками и протестантами.

Планировалось, что въезд состоится через три месяца после заключения мира, однако планам этим не суждено было сбыться. Назначенные на конец ноября 1570 года торжества несколько раз откладывались из-за непогоды: в декабре король был вынужден уступить требованиям парижан, обеспокоенных тем, что вздувшиеся воды Сены снесут мосты. В феврале случилось новое бедствие: река вышла из берегов и затопила главные улицы города — до площади Мобер, в центре Латинского квартала, приходилось добираться на лодке. Наводнение это надолго запомнилось жителям, приведя в замешательство Тассо. Во Франции, сокрушался он, «нарушено течение времен года»:

«то за южными ветрами следуют северные, то за северными южные», и «сам я за один день, с утра до вечера, наблюдал столько перемен, как будто, минуя середину, год перешел от января к апрелю»[66].

Дата для торжественного въезда была в конце концов назначена на первый понедельник Великого поста, приходившийся по юлианскому календарю на пятый день марта. В парижских архивах сохранилось королевское предписание, регламентирующее процедуру оповещения жителей о предстоящем торжестве: «четырьмя трубами на перекрестках, дабы никто не мог притворно сослаться на неведение»[67]. Но и эта «окончательная» дата была перенесена на следующий день как более подходящий для проявления радости[68].

Ранним утром этого на редкость солнечного дня король прибыл в монастырь Сен-Ладр, расположенный в предместье Сен-Дени, и около десяти часов взошел на помост, украшенный турецкими гобеленами. Одетый во все белое, — в кольчугу и в мантию из серебряного сукна — он воссел на трон под бархатным балдахином, украшенным золотыми геральдическими лилиями. По традиции все королевские кортежи, включая погребальные процессии, проходили по улице Сен-Дени, являвшейся с XIII до XVIII века главной торговой артерией Парижа. Под ликование толпы процессия, возглавляемая сувереном, двинулась к Сене. Сначала шли представители монашеских орденов (кордельеров, кармелитов, августинцев, якобинцев), затем священнослужители парижских церквей и приходов, за ними профессора Парижского университета, а следом 1800 представителей корпораций ремесленников, шагавших по образцу военных парадов — по семь в ряд. 150 нотаблей шествовали в сопровождении ста аркебузиров, ста лучников и ста арбалетчиков, облаченных в дорогие одежды, сшитые на средства города. Были здесь и муниципальные советники, и сыновья состоятельных буржуа, и нотариусы, и судебные приставы, и адвокаты, и королевский прокурор, и чиновники казначейства…

Литературное оформление праздника было поручено крупнейшим литераторам Франции. Еще в сентябре 1570 года Ронсар и Жан Дора, «многоученые французские поэты, в языках греческом, латинском и французском довольно преуспевшие»[69], получили от короля заказ на сочинение стихотворных надписей на статуях и триумфальных арках, которые предполагалось расставить на пути кортежа. В 1572 году описание праздничных церемоний вошло в иллюстрированный фолиант, дополненный девятью стихотворениями Ронсара и отрывками из его поэмы «Франсиада»[70], прославляющей династию Валуа. Отметим, что Ронсар пользовался в этот период особым расположением монарха, за что он был удостоен сана «раздатчика королевской милостыни» («aumônier du roi»), факт, интерпретируемый советским литературоведением как акт деспотизма: «Поэт был вынужден (курсив мой. — Р. Д.) принимать участие в многочисленных празднествах в Лувре, Бар-ле-Дюк и других королевских резиденциях. Он писал сценарии для придворных балетов, девизы и мадригалы для маскарадов»[71]. В течение двух предшествующих лет Ронсар находился на излечении в монастыре Сен-Ком, подаренном ему короной, после чего вернулся в Париж для сочинения стихов для празднества, законченных не позднее 10 декабря 1570 года. Утверждается, что в следующем году он отошел от придворной жизни, но в какой половине года это случилось, не уточняется[72].

Декорации и костюмы шествия были выдержаны в духе античности. Расставленные вдоль улиц скульптуры и триумфальные арки, украшенные волютами и гирляндами, служили прославлению монарха. Персонажами костюмированных празднеств становились боги и герои: Юнона на улице Сен-Дени, Кастор и Поллукс на мосту, ведущему к острову Сите, и т. д. Важно подчеркнуть, что в художественных сочинениях, приуроченных к празднику, ясно просматривалось прославление победы католического лагеря над гугенотами, победы, воспринимавшейся как наказание вероотступников. Религиозный характер церемонии стал особенно очевиден, когда процессия достигла собора Парижской Богоматери, из которого навстречу королю вышли облаченные в рясы священнослужители, несущие кресты, свечи и кадильницы. После того как отслужили молебен, король, преклонив колени перед епископом, поклялся сохранить привилегии парижской церкви.

Торжества «отличались великолепием, — сообщал кардинал Луиджи герцогу Альфонсу II. — Таких денег городские власти еще никогда не тратили. Чиновники ратуши вышли в парадных одеяниях и дорогой амуниции»^[73]. Для представителей дома Эсте это значимое событие оказалось, однако, омраченным непредвиденными обстоятельствами. Накануне праздника феррарский посол при французском дворе Гаспар Фольяни получил уведомление о том, что ему отказано в праве сопровождать королевский кортеж при оружии, что означало запрет на участие в «вооруженном вступлении» монарха в «наш добрый город Париж» («nostre entrée en armes en nostre bonne ville et cité de Paris»[74]). Этот отказ распространялся и на банкет, назначенный на вечер того же дня[75]. По просьбе посла кардинал Луиджи принял живейшее участие в улаживании разногласий. Вечером 5 марта, задержавшись допоздна во дворце Екатерины Медичи в предместье Сент-Оноре, кардинал умолял королеву-мать походатайствовать за соотечественника перед сыном, но получил категорический отказ: «король с согласия советников давно постановил не приглашать герцогских послов на публичные церемонии». На следующее утро Луиджи был допущен в покои Карл IX, «которого [он] застал в постели, пока монарху надевали чулки», но снова не встретил никакого понимания. У помоста в Сен-Дени, где король принимал знаки преданности от своих верноподданных, положение кардинала стало еще более щекотливым. Будучи служителем церкви, связанным запретами Святого престола, он не мог без ущерба для своей репутации находиться среди вооруженных людей и поэтому вновь присоединился к королевской свите только в соборе Парижской Богоматери, где безуспешно повторил свои просьбы. Карл IX остался непреклонен: «На данный момент, — писал кардинал брату, — он не может поступить иначе».

Твердость короля вполне объяснима, если учесть напряженность, возникшую между монархом и его вассалами в первые месяцы 1571 года, напряженность, обостренную антиитальянскими настроениями французского народа, обеспокоенного экономическим могуществом иностранных купцов, банкиров и духовенства, присутствие которых стране стало особенно заметным в период правления Екатерины Медичи. Кроме того, после подписания Сен-Жерменского мира Франция задолжала значительные суммы немецким и швейцарским наемникам, что вынудило Карла IX прибегнуть к введению дополнительных налогов. Дворяне, ссылаясь на свою старинную привилегию платить короне только воинской службой («кровью»), отказались подчиниться. Чтобы подчеркнуть свое недовольство, знатные парижане воздержались от сопровождения короля во время его официального въезда, хотя многие из них появились в пышных нарядах у окон, под которыми проходила процессия, выразив таким образом протест против проекта возложить на них часть государственных издержек. Под давлением со стороны знати король был вынужден отказаться от введения налога. Интриги между различными аристократическими кланами могли лишь усилить трения, впоследствии повлиявшие на поведение кардинала Луиджи, который, «в своем положении близкого родственника королевской семьи и еще более близкого родственника Гизов, а также как священник и иностранец был вынужден с большой осторожностью лавировать между разными партиями»[76]. О необычайной осмотрительности, которую кардинал проявил во Франции, позже вспомнит в одном из своих писем и Тассо[77].

Мы, к сожалению, не располагаем сведениями о том, где находилась и чем занималась в этот знаменательный день свита кардинала. Грандиозный праздник, всколыхнувший весь Париж, и долгие приготовления к нему, казалось бы, не могли оставить равнодушным самого меланхоличного наблюдателя, и тем не менее ни в сочинениях Тассо, ни в его многотомном эпистолярном наследии нет ни слова о фантасмагорическом действе, проходящем совсем недалеко от его квартиры, на другом берегу Сены. По этой причине нам придется в дальнейшем ограничиться догадками, подкрепленными не столько логикой, сколько историческими данными о людях, с которыми мог предположительно соприкасаться Тассо.

7. О «ТЕСНОЙ ДРУЖБЕ» С РОНСАРОМ

Как и большинство мифов, связанных с автором «Освобожденного Иерусалима», рассказ о его триумфальном пребывании в Париже берет начало в книге «Жизнь Торквато Тассо» маркиза Джамбаттисты Мансо[78], оказавшего поэту теплый прием во время его скитаний после освобождения из лечебницы Св. Анны. На протяжении следующих полутора веков эта книга служила единственным ориентиром для практически всех европейских писателей, которые признали в неаполитанском меценате непререкаемый авторитет биографа[79].

Изложенная живо и увлекательно, книга Мансо состоит из длинной серии «новелл», не столько записанных на основе бесед с поэтом, сколько почерпнутых из книг о других исторических личностях и модифицированных в соответствии с новым сюжетом. Исследователи насчитали девяносто таких «любопытных случаев» из ста, приводимых мемуаристом[80]. Вот перевод соответствующего отрывка из биографии Мансо:

«Прибыв вместе с кардиналом в Париж, Тассо снискал наивысший почет у французского дворянства и парижского литературного сообщества. Однако больше, чем кто-либо другой, [благоволил] к нему Карл IX, тогдашний король Франции, восхищавшийся глубиной и разносторонностью его учености, а также совершенным знанием древних языков и еще многим другим и, главное, божественным даром — счастливым умением сочинять стихи. Он особенно был благодарен ему за почтительную память, которой тот в [образе] Готфрида [Бульонского] удостоил доблестные подвиги французских крестоносцев; поэтому не проходило и дня, чтобы король не воздавал поэту хвалу и благодарение и не осыпал его сугубыми милостями»[81].

«Литературное сообщество» («collegio parigino») означало в XVII веке либо Парижский университет, либо столичные литературные круги. В своей книге Мансо не упомянул ни одного конкретного имени французских поэтов, восхищавшихся Тассо, что подготовило почву для самых дерзких фантазий. В эпоху правления Карла IX во Франции жило немало итальянцев, среди которых попадались люди искусства, правда в основном малопримечательные[82]. Единственной видной фигурой среди них был Якопо Корбинелли, домашний учитель детей Екатерины Медичи, хранитель ее библиотеки, знаток французской литературы и активный пропагандист «Божественной комедии». Если верить Солерти, то «сразу после приезда в Париж Торквато подружился с литератором Якопо Корбинелли, который там обосновался. Тот, возможно (курсив мой. — Р.Д.), познакомил его с Ронсаром, похвальные упоминания о котором Тассо должен был уже слышать от Спероне Сперони в Падуе»[83]. Глава «Плеяды» знал итальянский язык и высоко ценил итальянских поэтов — Пьетро Бембо, Ариосто, Петрарку и, конечно же, Данте, — и все же предположение о его знакомстве с Тассо остается не больше чем предположением, основанным на одном коротком замечании из письма Корбинелли к Джанвинченцо Пинелли от 1 декабря 1570 года: «Здесь находится Тассо и другие придворные Эсте»[84]. Примечательно, что в обширной переписке «ученого флорентинского мужа»[85] Корбинелли с падуанским гуманистом Пинелли имя французского поэта упоминается единственный раз, да и то в связи с ценой на его сборник[86].

В середине XVIII века гораздо более осведомленный о реальном положении вещей аббат Пьер-Антонио Серасси в своей тщательно документированной биографии не удержался от соблазна развить мысль своего предшественника, обставив предполагаемую встречу Тассо с Ронсаром внешне убедительными деталями.

«По примеру монарха, — говорилось в биографии аббата, — и знать, и придворные литераторы состязались в проявлениях благосклонности и в ласках к Тассо» [87]. И далее: «Торквато имел удовольствие познакомиться со знаменитым Пьером Ронсаром, самым почитаемым современным поэтом Франции. <…> Ему бесконечно нравились стихи этого великого человека, который в то время был поглощен подготовкой нового, более полного издания своих сочинений, вышедшего в следующем, 1572 году шестью томиками, <…> предваряемыми прекрасным предисловием Мюре. Тассо имел удовольствие читать первые тома, показанные ему самим Ронсаром, и оценить плодовитость, элегантность и разностороннюю эрудированность возвышенного стихотворца»[88].

Датировка событий подвела биографа. Первые тома упомянутого им собрания увидели свет только в декабре 1572 года, то есть спустя полтора года после того, как Тассо покинул Францию. Еще меньшее доверие внушает рассказ о том, что, польщенный уважением Ронсара к его суждениям, молодой итальянский поэт читал своему старшему коллеге отрывки «Готфрида» и другие сочинения, созданные им во Франции.

Серасси не утруждал себя указаниями на ссылки. Его «анекдоты» об авторе «Освобожденного Иерусалима» были тем не менее охотно подхвачены в XIX веке известными историками литературы — Пьером-Луи Женгене и Сент-Бевом, если называть только самых крупных, — которые приписали Торквато ученичество у Ронсара. Но и этого показалось мало. Соблазн подкрепить легенду документами оказался настолько велик, что в 1837 году граф Мариано Альберти опубликовал «подлинные», как он утверждал, рукописи Тассо. На обороте одного из сонетов, якобы найденного им в 1834 году, значилось: «Оставлены в Риме у г-на Мурицио [Каттанео] два скудо для г-на Ронсара». Для большей убедительности публикатор воспроизвел факсимиле стихотворения. Шла ли речь о старом долге? Ронсар был богат, объяснял Альберти, и явно пришел на выручку бедному итальянцу, расходы которого в чужой стране стали разорительными.

7 февраля 1842 года Альберти был арестован по обвинению в подлоге и 20 сентября 1844 года посажен на семь лет в тюрьму Кастель-Сант-Анджело, так и не сумев доказать подлинность инкриминируемых ему подделок.

В том же году хранитель королевских библиотек Версальского дворца Антуан Клод Паскен, писавший под псевдонимом Валери, опубликовал нашумевшую книгу «Итальянские достопримечательности и курьезные случаи»[89], в которой он представил 26-летнего Тассо уже не в качестве ученика 46-летнего Ронсара, а знаменитостью, равной ему по всеевропейскому признанию. С развитием данной темы начали возникать утверждения, что французский поэт не только «представил на суд Тассо новое издание своих произведений»[90], но и подражал эпосу «Освобожденный Иерусалим» при сочинении героико-эпической поэмы «Франсиада». Вторя Ронсару, другие члены «Плеяды» также, по мнению многих, превозносили своего заальпийского собрата, настолько сближение этих имен «олицетворяло единение французской и итальянской муз»[91].

Несмотря на разоблачение в научной среде, миф о дружеской привязанности двух выдающихся поэтов продолжает жить в популярной литературе и до сих пор воспринимается как непреложная истина.

8. «ПРИ ДВОРЕ» КАРЛА IX

Как мы неоднократно отмечали, любые интерпретации пребывания Тассо в Париже остаются догадками и сталкиваются с полным отсутствием фактов. Объективности ради мы могли бы допустить, что после событий 6 марта свита кардинала Луиджи была удостоена монаршей аудиенции (скорее всего, публичной), и Тассо был на несколько минут действительно представлен королю как певец «француза» Готфрида Бульонского. Король мог снизойти до обращения к итальянскому «коллеге» и даже одарить его. Но и это вызывает большие сомнения. Одержимый впоследствии манией преследования, Тассо составлял длинные списки знаменитых личностей, с которыми ему случалось встречаться. Имени Карла IX среди них нет[92]. Поэт к тому же был одет плохо и даже очень плохо, что неоднократно отмечалось биографами. Находясь во Франции, где светскому человеку полагалось иметь не менее тридцати костюмов (по одному на каждый день месяца), он полгода проходил в одном и том же платье — в том, в котором приехал. Одна эта деталь стала бы непреодолимым препятствием для допуска поэта в Лувр, настолько придирчиво король относился к внешнему виду своего окружения[93]. Если аудиенция тем не менее состоялась, ей должна была предшествовать дорогостоящая подготовка, что, впрочем, было в характере кардинала Луиджи, не скупившегося на расходы, когда возникала необходимость произвести благоприятное впечатление.

Но не это главное. Сомнительность нарисованной картины становится очевидной при рассмотрении конкретных действий, предпринятых Карлом IX с 7 по 17 марта 1571 года, иначе говоря, в течение десяти дней, когда Тассо мог (вновь гипотетически) оказаться в Лувре. Сразу после церемонии въезда в столицу король радикально меняет стиль поведения и берет бразды правления в свои руки. 8 и 11 марта он требует провести еще две процессии — одну у базилики Сен-Дени и другую у часовни Сент-Шапель. И здесь вновь короля сопровождают различные представители ремесел и священники с реликвиями, защищавшими город во время религиозных войн.

11 марта на заседании парламента Карл IX публично выразил признательность Екатерине Медичи за символическую передачу ему власти:

«Именно королеве, моей матери, — подчеркнул он, воздав благодарение Богу, — я обязан с тех пор, как я вступил на престол совсем юным и, естественно, не успел еще приобрести опыт и мудрость, необходимые для самостоятельного управления государством, и тогда она взяла на себя ответственность за государственные дела, движимая несравненной любовью, которую ко мне питала. Ее мудрому, сильному и заботливому руководству, проявленному с величайшим усердием и бдительностью, я после Бога обязан спасением своим и спасением своего королевства»[94].

12 марта король произнес в парламенте торжественную речь об устранении злоупотреблений и восстановлении правосудия (обвинив депутатов в продажности, он уточнил пределы их ответственности: осуществлять королевское правосудие, проверять указы и декреты, но никоим образом не вмешиваться в государственные дела). 13 марта — издал эдикт, ограничивающий ношение оружия и устанавливающий наказание за нарушение общественного порядка. 14 марта — принял в Лувре посла Флоренции, а на 19 марта назначил Ассамблею города Парижа. Отметим, что на мартовских заседаниях Парламента присутствовали иностранцы и потому не исключено, что среди них находился и кардинал Луиджи д’Эсте.

И это далеко не полный перечень шагов, предпринятых королем в течение двух недель после его переезда в Лувр, даже если оставить в стороне подготовку к коронованию Елизаветы Австрийской, намеченному на 25 марта. При таком напряженном графике и неспокойной обстановке в провинции, где то и дело вспыхивали религиозные конфликты[95], невозможно даже представить, чтобы монарх приблизил к себе неизвестного иностранца, особенно если учесть, что и его покровитель был вынужден ждать окончания торжеств, чтобы довести до конца предприятие, ради которого он приехал во Францию[96].

Еще меньшее доверие внушает указание на вовлеченность Тассо в религиозные споры, кипевшие во Франции за несколько месяцев до Варфоломеевской ночи. В российской печати эта тема была затронута в первой половине XIX века в изложении известного английского эссеиста Ли Ханта или, согласно тогдашней традиции транскрибирования имен, Ли Гёнта:

«Тассо был представлен Французскому королю как певец Французского героя и побед христиан. Карл сам был одарен довольно замечательным поэтическим талантом; он так обласкал поэта, что тот, в своей простодушной самоуверенности, стал даже мешаться в дела и осуждать Французское правительство за излишнее снисхождение к гугенотам, не предвидя замысла, крывшегося под этим снисхождением. Этой неловкой выходке приписывал он последовавшую вскоре за тем размолвку свою с кардиналом, принудившую его возвратиться в Италию»[97].

Через девять лет, в частном письме от 17 мая 1580 года, Тассо действительно упомянул о раздражении своего покровителя, недовольного тем, что, по мнению некоторых придворных кардинала, он во Франции «выступил ревностным проповедником католической веры»[98], однако у нас нет никаких оснований возводить это недовольство в ранг публичного диспута, якобы имевшего место в королевских покоях. Что же касается прокламируемого вмешательства во французскую политику, то рассказ о нем вновь возвращает нас к одной из выдумок Джамбаттисты Мансо, почти дословно пересказанной Серасси:

«Случилось так, что парижанин, отличавшийся скорее ученостью, чем добропорядочностью, совершил позорное преступление и был за это приговорен к смертной казни. Торквато, сочувствуя его слабости и руководимый общей для обоих наклонностью к поэзии, призвал Карла даровать ему жизнь. Когда же он вознамерился обратиться к королю, то узнал, что монарх уже повелел привести приговор в исполнение и к тому же поклялся совершить обратное тому, о чем его бы попросили. Не обескураженный этим, Торквато предстал перед королем и, сделав хорошую мину, сказал ему: «Сир, я прошу вас поскорее казнить того, кто своими дурными поступками показал, что человеческая слабость более действенна, чем наставления философии». Король был настолько ошеломлен проницательностью Тассо и напоминанием о нашей природной слабости, что милостиво даровал преступнику жизнь»[99].

Стоит ли говорить, что этот анекдотический случай не нашел, да и не мог найти подтверждений ни в воспоминаниях о дворе Карла IX, ни среди других архивных материалов, и потому мы оставляем его на совести писавших.

9. ВОЗВРАЩЕНИЕ В ИТАЛИЮ

13 марта Тассо получил 20 золотых скудо в качестве вознаграждения за пять предыдущих месяцев, а 19 марта — неназванную «сумму» на дорогу «из Парижа до Феррары». За день до его отъезда кардинал Луиджи сообщал герцогу Альфонсу II «из Парижа»: «Я начал заниматься отправкой своего «семейства» назад в Италию <…> и дал особое поручение Тассо, чтобы он явился к Вам и от моего имени приложился к Вашей руке. Вы от него услышите о моем благополучии»[100]. Последнее замечание вызвало предположение об особом доверии кардинала к поэту и было распространено на всю его миссию во Франции. Нам кажется, однако, маловероятным, чтобы Луиджи поручил Тассо передать герцогу сведения политического характера, которые было неосмотрительно доверить бумаге. Предполагаем, что прелат скорее намекал на свое слабое здоровье, на участившиеся приступы подагры, лечить которую он с молодости отказывался. В начале 1571 года болезнь обострилась до такой степени, что он уже не мог самостоятельно передвигаться и его приходилось переносить в кресле. В отчетах о короновании Елизаветы Австрийской имя Луиджи, прочитанное на французский манер («кардинал д’Эст»), правда, упоминается на всех этапах церемонии, но уже в апреле он снова заболел и был неспособен сопровождать королевскую чету в Бретань. Но и это всего лишь предположение.

Отсутствие Торквато в Ферраре длилось таким образом шесть месяцев, два из которых он провел в пути и полтора в аббатстве Шали. Непосредственно в Париже он пробыл в совокупности два с половиной месяца. Нет сомнения, что поэт был счастлив вернуться в Феррару, двор которой, в отличие от парижского, являл, по его убеждению, «средоточие вершинных достижений искусства и творчества»[101]. Что же до Франции, то там поэту не понравилось ничего: ни характер жителей, ни вино, ни архитектура. «Миланский собор, — замечал он, — и, возможно, какой-нибудь другой собор в Италии превосходят все известные мне церкви Франции и в особенности столь почитаемый собор Парижской Богоматери»[102]. Французский пейзаж он нашел скучнее итальянского, небо — холоднее, дома менее удобными. Ветряные мельницы, по его мнению, портили вид, а «варварский» обычай кормить младенцев коровьим молоком низводил людей до состояния животных[103].

К приезду Тассо Феррара уже начала оправляться от последствий землетрясения. Река По текла по своему прежнему руслу, и вернувшиеся в свои дома горожане энергично восстанавливали разрушенные здания. Альфонс II сделал все возможное, чтобы скрыть от посторонних глаз нанесенный герцогству ущерб и не дать завистникам повода позлорадствовать в отношении его несчастий. Реакция Тассо на увиденное была скорее неожиданной:

«На эту тему были написаны целые тома, — замечал он, — полные ученых рассуждений о городе, где ярость землетрясения причинила больше страха, чем вреда»[104].

10. ПОДВОДЯ ИТОГИ

Попытки возвеличить малоизвестного стихотворца, предпринятые после того, как он приобрел мировую славу, были к началу XX века окончательно развенчаны Анджело Солерти и рядом других исследователей, допускавших тем не менее, что отсутствие достоверной информации о пребывании поэта в Париже не является достаточным доказательством того, что молодой феррарский придворный, обладавший, как известно, живой амбициозной натурой, пожелал намеренно оставаться в тени.

Мы, со своей стороны, рассматриваем время, проведенное Тассо в описанной поездке, как совершенно необъяснимую информационную лакуну, противоречащую всей его остальной биографии, предельно изученной и самым тщательным образом документированной если не до каждого дня, то, по крайней мере, до каждой недели. Что явилось причиной его многомесячного творческого бесплодия? Как случилось, что этот неутомимый литературный работник — за полгода! — не оставил ни впечатлений от Луарских замков, ни от леса Фонтенбло, ни дневника, ни путевых заметок, ни писем? Неужели такова была глубина психологического конфликта этой тонкой натуры с чуждым ей окружением?

Условия проживания Тассо в парижских гостиницах и частных домах могли действительно оказаться неблагоприятными для работы, чего нельзя сказать об аббатстве Шали, где, по словам биографов XVIII века (главным образом французских), была написана бòльшая часть «Освобожденного Иерусалима»[105]. Аббат Серасси утверждал, что Торквато не переставал сочинять

«в седле и на постоялых дворах, особенно это касалось завершения его Поэмы, объем которой увеличился в дороге на много строф. Еще больше октав прибавилось к ней во Франции в аббатстве Шаблис (или Шалис, как, видимо, справедливо говорят иные)»[106].

На фоне фантастических домыслов, скомпилированных мемуаристом, эта основанная на элементарной логике констатация была в новое время отметена как недостоверная. Причем осталось незамеченным, что Торквато мог самым естественным образом последовать примеру своего отца, работавшего над поэмой «Амадиджи» в аналогичных условиях[107].

Однако, даже если мы не примем эту версию и предположим, что во Франции Тассо только «собирал материал» для «Освобожденного Иерусалимa», мы все равно будем вынуждены признать несомненное сходство между некоторыми сценами поэмы и картинами въезда Карла IX в Париж. Сходство это, не нашедшее отражения в письмах Тассо, со всей очевидностью воплотилось в описании религиозной процессии у стен осажденного города (Песнь XI) и особенно в изображении двух военных парадов (Песнь I и XVII), чей необычайный размах и блеск Тассо едва ли мог наблюдать в Италии. Мы должны либо признать их плодами его воображения, либо соотнести с увиденным в Париже. Параллель с въездом Карла IX в Париж, если она действительно имеет место, а не продиктована субъективным восприятием автора данной статьи, представляется нам гораздо важнее, чем рассуждения о том, состоял ли Тассо в свите кардинала как официальный представитель Луиджи д’Эсте или путешествовал как «частное лицо».

По возвращении из Парижа в настроениях Тассо произошли заметные перемены. Оставив службу у кардинала, своенравную натуру которого он успел изучить во время поездки, поэт начал искать себе другого покровителя.

«Секретарь Тассо, — сообщал Бернардо Каниджани Великому герцогу Тосканы 28 мая 1571, — молодой литератор и прекрасный писатель, отправился в Рим искать счастья, прекрасно осознавая тщеславие и мишуру папского двора. Думаю, что тот, кто примет его на службу, останется доволен; но, возможно, кардинал Феррары постарается его удержать, чтобы не дать ему порхать на воле, хотя тот испытывает привязанность к тосканцам и тосканскому наречию, а Феррара ему наскучила»[108].

Тассо в конце концов принял решение остаться при дворе Альфонса II, но отнюдь не в качестве секретаря, как хотелось бы доброжелателям[109], а в роли придворного поэта — шаг, предопределивший его трагическую участь.

Примечания

[1] Том XXXIIa. СПб., 1901, с. 663–665.

[2] Справочный энциклопедический словарь. Издание К. Крайя под редакцией А. Старчевского. Том 10. СПб., 1855, с. 116.

[3] Литературная энциклопедия: В 11 т., 1929–1939. Том 11 (неопубликованный). М., 1939, с. 189–194.

[4] Angelo Solerti. Vita di Torquato Tasso. Vol. I–III. Torino, Roma, 1895. Далее: Solerti. Vita с указанием тома и страницы.

[5] По названию статьи Габриеля Могена: Gabriel Maugain. Les Prétendues relations du Tasse et de Ronsard. Revue de Littérature comparée, IV, 1924, p. 429–444.

[6] Torquato Tasso. Lettera dalla Francia, a cura di Lanfranco Caretti. Roma, 1995, p. 9.

[7] Maria Belotti. Il viaggio in Francia del 1570–1571 di Torquato Tasso. Studi tassiani, no. 21, 1971, p. 63.

[8] «Lettera del signor Torquato Tasso nella quale paragona l’Italia alla Francia. All’illust. signor Conte Hercole de’ Contrari». Время написания не установлено. Дважды опубликовано в 1581 г. С 1582 по 1589 г. семь раз выходило отдельным изданием. Ниже по тексту цитаты приводятся по изданию: Le lettere di Torquato Tasso disposte per ordine di tempo ed illustrate da Cesare Guasti. Firenze, 1852.

[9] Н. П. Дашкевич. Рыцарский эпос в Италии после Ариосто. Киев, 1890, с. 42.

[10] Якоб Буркхардт. Культура Италии в эпоху Возрождения. Смоленск, 2003, с. 55. Перевод С. Брилианта.

[11] Опубликовано в кн.: Rime de gli Academici Eterei dedicate alla serenissima madama Margherita di Vallois duchessa di Savoia. Venezia, 1567.

[12] Первоначальное название поэмы «Освобожденный Иерусалим» (1581).

[13] Lettere, vol. I, p. 15.

[14] Из письма к Феличе Паччото от 28 сентября 1569 г. Ibid., p. 21.

[15] Цит. по: Giuseppe Campori, Angelo Solerti. Luigi, Lucrezia e Leonora d’Este. Torino, 1888, p. 18.

[16] Ibid.

[17] Solerti. Vita, vol. I, p. 137.

[18] Pierantonio Serassi. La vita di Torquato Tasso. Roma, 1785, p. 151.

[19] Torquato Tasso. Lettera dalla Francia. Ferrara-Roma, 1995, p. 9.

[20] «Or che l’aura mia dolce altrove spira…»

[21] Гобелены, о которых идет речь, были куплены Бернардо Тассо в долг во время поездки во Фландрию и украшали его дом в Салерно. Упоминания о них встречаются в переписке отца, но чаще в переписке Торквато, вынужденного в пору безденежья закладывать их в ломбард.

[22] A Ercole Rondinelli (Memoria). Lettere, vol. I, p. 22.

[23] Старшая сестра Луиджи, брак которой с Франческо Мария делла Ровере состоялся 18 февраля 1571 г.

[24] Campori, Solerti. Lucrezia e Leonora d’Este. Roma, 1888, p. 23.

[25] Bernardo Canigiani. Lettera al Granduca di Toscana del 11 settembre 1570. In Vincenzo Pacifici. Luigi d’Este: Gli ultimi Estensi. Tivoli, 1954, p. 15–16n.

[26] Джан-Пьетро Толомей был послом по особым поручениям и доверенным лицом кардинала Луиджи в его отношениях с Францией. Подробнее см.: Jean Sénié. Une affaire de famille: les enjeux politiques des héritages de la maison d’Este. Roma, 2019.

[27] Письмо от 25 сентября 1570 г. Ibid.

[28] В реальности Карл IX приходился двоюродным племянником кардиналу. «Кузеном» его именовали по старинному обычаю называть так всех потомков королевской крови, относящихся к одному поколению.

[29] Serassi, p. 151.

[30] Jean Sénié. Entre l’Aigle, les Lys et la tiare. Les relations des cardinaux d’Este avec le royaume de France (1530–1590). Florence, 2021, p. 192.

[31] Discorsi sopra le cinquanta conclusioni amorose del sig. T. Tasso. Bergamo, 1588.

[32] Буркхардт, с. 63.

[33] Giovanni Battista Manso. Vita di Torqvato Tasso. Venezia, 1621, p. 49.

[34] Serassi, p. 123.

[35] Цит. по: Solerti, Vita, vol. II, parte II, p. 100.

[36] Смысл этого понятия, не только различный для русского и итальянского языков, но и далекий от современного толкования, требует уточнения при разговоре об эпохе Возрождения. Секретарями называли доверенных лиц того или иного государя, занятых не столько каждодневными делами владетельных особ, сколько исполнением особых поручений, будь то присутствие на официальных церемониях или участие в переговорах, на которых они выступали в качестве полномочных посланников.

[37] Antonio Mainardi. Storia di Mantova dalla sua origine fino all’anno 1860 compendiosamente narrata al popolo. Mantova, 1865, p. 166.

[38] Angelo De Gubernatis. Torquato Tasso: corso di lezioni all’Università di Roma nell’anno scolastico 1907—1908. Roma, p. 96n.

[39] Solerti, Vita, vol. I, p. 108.

[40] Здесь и далее цит. по: Мишель де Монтень. Дневник путешествия по Италии через Швейцарию и Германию в 1580–1581 гг. М., 2020, с. 386–387. Перевод Н. Мавлевич.

[41] Joseph-Jean-Nicolas Fuster. Des changements dans le climat de la France: histoire de ses révolutions météorologiques. Paris, 1845, p. 341.

[42] Не исключено, что при переходе через Альпы Тассо был одет в шубу, оставшуюся у него от отца, привычного к путешествиям в зимнее время. Ср. его письмо к Сципионе Гонзага от 20 октября 1587 г.: «я езжу верхом в шубе до пят и в плаще такой же длины…» (Цит. по: Solerti, Vita, vol. II, p. 48).

[43] Анджело де Губернатис возмущался ужасающими условиями, на которые кардинал Луиджи обрек своих подданных, поселив «своего поэта и своего теолога в одной комнате, судя по всему, бедно обставленной, и вынуждая их спать в хлеву, да еще и отдельно платить за свежее сено для тюфяков» (De Gubernatis, p. 95). Ученый явно преувеличивал драматизм последнего обстоятельства, если учесть, что в этот период набивка тюфяков сеном или соломой считалась обыденным делом. Более того, неизвестно, платил ли Тассо за сено из собственных средств, или расходы на его покупку покрывались Паскуале Анджелуччи.

[44] См.: Alfred Franklin. La Vie privée d’autrefois. L’hygiène. Paris, 1890, p. 85.

[45] Цит. по: Vincenzo Pacifici. Ippolito II d’Este, cardinale di Ferrara: da documenti originali inediti. Tivoli, 1920, p. 67–68.

[46] Lettere, vol. I, p. 41.

[47] Ibid., p. 45.

[48] Ibid., p. 37.

[49] Louis de Perussis. In: Pièces Fugitives pour servir à l’histoire de France. Vol. I. Paris, 1759, p. 129–130.

[50] Lettere, vol. I, p. 31.

[51] Ibid., p. 46.

[52] Исследования подтвердили, что землетрясение началось в 9:30.

[53] Trattato del Terremoto composto fra il 1570 e il 1576 dal pavese Stefano Breventano.

[54] Письмо Б. Каниджани. Цит. по: Solerti, Vita, vol. I, p. 142n.

[55] В итальянских публикациях — «Hotel di Renso». Местопребывание кардинала установлено по его неопубликованному письму к герцогу Альфонсу II от 19 марта 1571 г. (Archivio di Stato di Modena. Archivio Segreto Estense. Fondo Casa e Stato. Busta 162. — ASM). Автор выражает благодарность ведущему специалисту архива Альберто Палладини (Alberto Palladini) за расшифровку рукописи.

[56] Cancelleria ducale. Ambasciatori, agenti e corrispondenti all’estero. Francia, b. 60 (ASM).

[57] Ср.: De Gubernatis, p. 97.

[58] Belotti, p. 72.

[59] См. письмо кардинала к матери, Ренате Французской от 16 марта 1571 г. (In: Ernst Münch. Denkwürdigkeiten zur Geschichte der Häuser Este. Stuttgart, 1840, S. 184), а также его письма к герцогу Альфонсу II, цитируемые ниже.

[60] Pacifici, Luigi d’Este, p. 17.

[61] Solerti, Vita, vol. I, p. 144.

[62] Pacifici, Luigi d’Este, p. 17. Автор выражает благодарность профессору В. В. Шишкину за консультации по вопросам, связанным с местопребыванием королевской семьи в этот период. См. также его книгу «Французский королевский двор в XVI веке» (СПб., 2018) и статью «В тени королевы-матери?

Итинерарии Карла IХ Валуа» в коллективной монографии «Путешествия европейских правителей в XVI–XVII вв.» (Под ред. В. В. Шишкина. СПб., 2024).

[63] Переписка королевы-матери свидетельствует о том, что с 22 по 28 февраля письма отправлялись ею из Булонского замка. С 1 по 10 марта Екатерина вновь находилась в Париже. Ср.: Lettres de Catherine de Medicis publiées par M. le Cte Hector de la Ferrière, 1570–1574. Paris, 1891, tome 4, p. 28–30.

[64] Lettere, vol. I, p. 46.

[65] См. работы Моник Шатне (в частности, Monique Chatenet. La Cour de France au XVIe siècle. Vie sociale et architecture. Paris, 2002). Автор выражает благодарность исследовательнице за разъяснения по данному и другим вопросам.

[66] Lettere, vol. I, p. 30.

[67] Registres des délibérations du bureau de la ville de Paris, tome 6, 1568–1572. Paris, 1892, p. 260.

[68] Здесь и далее информация о торжествах изложена по кн.: Victor E. Graham and W. McAllister Johnson. The Paris Entries of Charles IX and Elizabeth of Austria, 1571, with an analysis of Simon Bouquet’s Bref et Sommaire Receuil. Toronto, 1974.

[69] Registres des délibérations, p. 233.

[70] Simon Bouquet,. Bref et sommaire recueil de ce qui a esté faict et de l’ordre tenu à la joyeuse et triumphante entrée de… Charles IX… en sa bonne ville et cité de Paris,… le mardy sixiesme jour de mars, avec le couronnement de… Madame Élisabet d’’Austriche, son espouse, le dimanche vingtcinquiesme… Paris, 1572.

[71] А. Д. Михайлов. От Франсуа Вийона до Марселя Пруста. Страницы истории французской литературы Нового времени (XVI–XIX века). М., 2009, том 1, с. 218.

[72] Итальянский специалист по творчеству «Плеяды» утверждал, что в этот период Ронсар в Париж не приезжал. См.: Ferdinando Neri. Chiabrera e la Pleiade francese. Torino, 1920.

[73] Здесь и далее следуют выдержки из упомянутого выше письма кардинала Луиджи к герцогу Альфонсу II от 19 марта (ASM. Archivio Segreto Estense. Fondo Casa e Stato. Busta 162).

[74] Registres des délibérations, p. 260.

[75] Автор выражает благодарность Алессандре Фавалли за разъяснения по этому вопросу. См. также ее книгу: Alessandra Favalli. Il rango e la dinastia: gli Este alla ricerca di un equilibrio politico nello spazio italiano ed europeo all’epoca delle guerre di religione francesi (1559–1580). Paris, 2021, p. 446–448.

[76] Solerti, Vita, vol. I, p. 153.

[77] Письмо к герцогине Лукреции от 18 марта 1585 г. (Lettere, vol. II, p. 281).

[78] Первое, неудовлетворительное издание в 1621 г., затем — в 1625 и 1634 гг.

[79] Немалую роль в закреплении этой репутации сыграл диалог Тассо «Мансо, или О дружбе» («II Manso ovvero del amicitia», 1602), внушающий веру в правдивость предлагаемых сведений.

[80] См.: Michele de Filippis. Anecdotes in Manso’s ‘Vita di Torquato Tasso’, and their sources. Berkeley, 1936.

[81] Manso, p. 43.

[82] Ср.: Émile Picot. Les Italiens en France au XVIe siècle. Roma, 1995.

[83] Solerti, Vita, vol. I, p. 148.

[84] Solerti, Vita, vol. II, p. 99.

[85] Torquato Tasso. Lettere poetiche. Milano, 1995, p. 258.

[86] В сочинениях Тассо имя Ронсара фигурирует дважды и причем по конкретному поводу. Так, в диалоге «Катанео, или Об идолах» он цитирует начальные строки «Гимна Генриху II», указывая на просчеты французского поэта, роднящие его с итальянцем Аннибалом Каро, и в другом месте рассуждает о том, что поэмы Ронсара скорее героические, чем трагические, в том смысле, в каком понимал их Данте. (I dialoghi di Torquato Tasso. Vol. 3. Firenze, 1859, p. 207.)

[87]. Serassi, p. 156.

[88] Ibid., p. 156–157.

[89] Antoine-Claude Pasquin Valéry. Curiosités et anecdotes italiennes. Paris, 1842.

[90] Robert Milman. The life of Torquato Tasso. London, 1850, p. 167–168.

[91] Edme Jacques Rathery. Influence de l’Italie sur les lettres françaises, depuis le XIIIe siècle jusqu’au règne de Louis XIV. Paris, 1853, p. 99.

[92] По дороге в Париж Тассо останавливался на два дня в Монтаржи, где жила мать кардинала Луиджи и Альфонса II, опальная гугенотка Рене (Рената) Французская, у которой в 1528–1532 гг. служил секретарем отец Торквато, Бернардо. Но и это знакомство с герцогиней, если оно состоялось, никогда им не упоминалось.

[93] Так, 4 февраля 1571 г., узнав о том, что депутаты Парижского парламента гуляли по Сен-Жерменской ярмарке в «камзолах и шляпах, неприличных для их положения», он кричал в гневе, что им «надо бы задать шпоры». Цит. по: Sylvie Daubresse. Charles IX et le Parlement de Paris: à propos de cinq discours du pouvoir. In: Revue historique, avril-juin 1997, p. 440n.

[94] Ibid., p. 450.

[95] 18 марта в Нотр-Дам-де-Бондевиль толпа католиков напала на протестантов. В столкновениях погибло 40 человек.

[96] См. его письма к матери, Ренате Французской, от 16 марта и 2 апреля 1571 г. In: Ernst Münch, S. 184–185. Миссия кардинала Луиджи во Францию оказалась в конечном счете успешной после того, как он получил от Карла IX рекомендательное письмо к папе Пию V, передававшее ему бенефиции во Франции, что являло собой откровенное пренебрежение законными правами Ипполита II, помирившегося с племянником только за несколько месяцев до своей смерти.

[97] Репертуар и Пантеон театров. Том 6. СПб., 1847, с. 2.

[98] Lettere, vol. II, p. 89.

[99] Manso, p. 245–246.

[100] Цит. по: Solerti, Vita, vol. II, p. 100.

[101] Из диалога «Мальпильо, или О дворе» («Il Malpiglio overo de la Corte», 1587).

[102] Lettere, vol. I, p. 42.

[103] Ibid., p. 44–45.

[104] Из диалога «Мальпильо II, или Как избежать толп» («Il Malpiglio II o del fuggir la moltitudine». Написано между 1583 и 1586 гг., опубликовано в 1666 г.

[105] Жан-Батист Лавока утверждал, что в аббатстве Тассо закончил поэму. См.: Jean Baptiste Ladvocat. Dizionario storico, portatile, che contiene la storia <…> e trasportato in italiano. Bassano, 1766, p. 12.

[106] Serassi, Vita, p. 157.

[107] «Если бы вы знали, — признавался Бернардо своему другу, драматургу Спероне Сперони в письме от 24 июля 1559 г., — какие я претерпел неудобства, сколько пережил невзгод, пока не закончил Поэму, <…> сочиняя ее то во Франции, то в Германии, в спешке, без книг, в седле, работая ночами, в трактирах, без свечи, стараясь сделать ее как можно совершенней» (Delle Lettere di M. Bernardo Tasso, accresciute, corrette e illustrate. Padova, 1733, vol. III, p. 141–142). При этом мы допускаем, что биограф смоделировал поведение сына, прочитав опубликованное письмо отца.

[108] Solerti, Vita, vol. II, p. 100.

[109] См. письмо Б. Каниджани к герцогу Тосканскому от 4 июня 1571 г. Ibid., p. 101.

СЕМЬ ИСКУССТВ

НАУКА * КУЛЬТУРА * СЛОВЕСНОСТЬ

Добавить комментарий Отменить ответ