нас было четыре подруги, четыре подруги нас было,
все мы, четыре, стареем, все разные в этом занятьи:
одна без конца говорит о врачах и болезнях,
другая каждую речь начинает с «я ужасно устала»,
третья делает уколы и подтяжки,
а я делаю вид, что ничего не изменилось.
[Дебют] Ольга Агур
КРАСНЫЙ ОКТЯБРЬ
Деметра
не знаю как это вышло она рвалась танцевать
плясала исчезла во тьме и я потеряла ее
я кричала ты где кричала ответь кричала не может быть
моя девочка детка моя вся веселье и свет
я кричала богу да кто ты вообще такой
никто ничего не делает все застыло никто ничего
прожорливая земля проклинаю тебя
равнодушные люди последние колоски
ничего не взойдет и не расцветет пока не вернется она
не созреет плод ни в утробе ни на ветвях
я знаю она пленница там во тьме
разучилась смеяться не может слова сказать
если вообще жива
молчи сумасшедшая говорю себе жива конечно жива
продолжайвопитьпродолжай вопитьпродолжайвопить
и надежды и веры ни на миг не теряй
иногда просыпаюсь — и вижу рядом ее
невозможно поверить я счастлива вот она здесь
искореженная земля снова цветет
веселюсь готовлю танцую радуюсь ей
пока кто то не скажет — ну вот опять
снова приступ вызывай скорую отвезем
пусть под замком побудет пока лекарства сработают
и она вернется хоть ненадолго в реальность.
Х Х Х
обещали цунами
вот оно с нами
не поднялось не обрушилось море
ничего кроме горя
не только потери детей
но и всех остальных смертей
всех женщин с отчужденным нутром
всех не вернувшихся в свой дом
разбитых хромых кричащих во сне
все это во мне
никого проклинать никого ненавидеть
но не развидеть
слезы на дне как вода в колодце
воздуха не остается
дыши говорю дыши
смотри на поток машин
на гору в снегу чужую свою
на этих людей что не узнают
друзей под флагом невинности
не пытаясь его нести
и ты среди них пока жива
не просто слова.
Заметки психотерапевта
люди приходят
с ними их беда
плачут с каменными лицами
задыхаются смеются иногда
требуют помощи
не знают о ней
не хотят её сами все сами
и как же радуюсь
говорить об отношениях
кризисе возраста болезнях
детской неблагодарности
старческой невыносимости
о деньгах идиоте начальнике
сексуальности творчестве
наркотиках в конце концов
о чем угодно
лишь бы не о
разрушениях детях на фронте
птср
разрешённых к публикации
и тех в темноте
не о мире вставшем на голову
не о нависшем
не о слепоте и глухоте
не о погибшей мечте
не о перейденной черте.
О подругах и еще о кое о чем
(оммаж Михаилу Кузмину)
нас было четыре подруги, четыре подруги нас было,
все мы, четыре, стареем, все разные в этом занятьи:
одна без конца говорит о врачах и болезнях,
другая каждую речь начинает с «я ужасно устала»,
третья делает уколы и подтяжки,
а я делаю вид, что ничего не изменилось.
нас было четыре подруги, четыре подруги нас было,
все мы растили детей, все по-разному получилось:
одна в горькой ссоре со взрослым ребенком, любит животных,
другая считает своего непутевым, надежда на внуков,
третья своим восхищается, вокруг на цыпочках ходит,
а я по-разному с каждым из трех, столь не похожих.
нас было четыре подруги, четыре подруги нас было,
все мы любили свою работу, у всех по-разному вышло:
одна работает на чужом языке в уже освоенном мире,
другая слабеет телом, но старается, ей это важно,
третья мечтает о пенсии, но с кем говорить и на что жить,
а я занимаюсь тем, что было внутри и вот, пришло его время.
нас было четыре подруги, четыре подруги нас было,
все мы мечтали о близком, любимом, но вот как случилось:
одна замужем за непонятным, и это растет с годами,
другая второй женой, живой жене параллельно,
третья рада, что к старости они друг другу нужнее,
а я живу, вспоминая своих любимых.
нас было четыре подруги, четыре подруги нас было,
поныне есть друг у друга, хотя и не все со всеми,
звоним, встречаемся изредка, шлем письма и фотографии,
все мы в разных мирах, городах и весях,
кто выживает, кто благоденствует, кто не задумывается,
а я была всюду, наверное, снова буду.
нас было четыре подруги, четыре подруги нас было,
а пятой уж нет на свете.
Песах, 2025
в этот день мы снова прошли по морскому дну
много тысяч лет мы идем по морскому дну
ничего не имея лишь надежду одну
на Тебя да эту страну
и как только решим что вот мы уже пришли
нам так мало надо вот мы уже пришли
на глазах растворяется эта полоска земли
исчезает вдали
снова слева стена воды справа стена воды
мы не смотрим вверх там ни одной звезды
только столб огня вдалеке знак памяти и беды
освещает контурные горы поля сады
сделай шаг и под ногою родится твердь
и другой и под другою родится твердь
а что каждый шаг привычной ценою в смерть
это только смерть
Ты воскреснешь в каждом солдате в каждой войне
в каждом младенце в каждом опресноке и вине
в каждом молящемся прижавшем ладонь к Стене
в невозможной этой стране
да воскреснешь вновь как было не раз и будет теперь
да восстанут из пепла жившие до войны
да вернутся взывающие к Тебе
из глубины
Х Х Х
Нет у меня желания судить
и разбираться, и призвать к порядку,
я просто человек, живущий здесь
четвертое уже десятилетье,
и это, может быть, всего важней,
любых устоев и любых привычек,
важней любых картинок в интернете,
важней речей о том, кто виноват,
поскольку речи пробивают кожу
и застревают там, и, как ни жаль,
важней стремленья к справедливости,
зависящей, зависимой, зависшей
меж каждыми двумя, — что говорить
о тех, кто мыслит толпами. Не мне.
Я просто здесь живу. Я помню все
за эти годы: помню красные ладони.
у тех, кто рвал другого на куски
руками. Не однажды. Не в безумье,
а в радости, поскольку тот, иной,
не должен жить. Я помню
расстрелянный беременный живот.
Детей на игровой площадке парка
и кучу бело-красного тряпья
с воткнутым ножиком — то был младенец
всего мгновение назад. И дальше
перечислять, простите, не могу,
делить на категории не буду:
Вот эти там живут, и потому
нельзя им верить. А вот эти здесь, им можно.
Все может измениться за секунду:
вот с нами он, вот он доволен жизнью,
а вот решил за братьев отмстить.
И так живем мы, так привыкли жить,
не жалуемся, на весь мир не плачем,
мы так живем, растим своих детей,
надеемся, что вырастут для жизни,
но как выходит или повезет.
И оттого здесь прожитые годы
становятся мерилом: у того,
(за редким и нелепым исключеньем)
кто здесь не так давно, убитых нет,
и в мыслях нет проснуться на рассвете
от стука в дверь. Когда прочтет в сети
еще полдюжины имен погибших,
то это не его — родня, семья,
знакомые по университету,
родители других детей из класса,
врач в поликлинике, семейный парикмахер,
крикливая бестактная соседка
и дальше, дальше, дальше.
Он не здесь.
Он говорит о ценностях, о власти,
о диктатуре, о вранье, о злобе,
о том, что можно и чего нельзя,
в каком обличье, фразе, выраженье,
и он, конечно, совершенно прав.
Жаль, правота ему не станет домом
в тот час, когда ворвутся в этот дом.
Мне жаль его, мне больно за него.
Скорей всего, здесь он пожмет плечами.
Красный октябрь
вот отодвинулось время, как море, на час назад,
вот в полседьмого уже темно, но еще тепло,
осень этого года, саднящий октябрь, невозврат
к жизни, не занятой различением — где там добро, где зло,
просто дышащей старым парком, красными листьями,
поди такие еще найди, обычно зелено или голо,
но они есть среди других дерев, как меж сентенций истины,
красные, рвущиеся, жгущие глаз, как сердце некоторые глаголы,
невозврат к надеждам, казавшимся все же осуществимыми,
к недоверию, не переросшему в ужас,
к тем, улыбчивым, оставшимся непобедимыми,
потому что их больше нет, и никто их не обнаружит,
разве что в растерзанной плаценте земли,
красной, немыслимо красной, свой скрывающей плод,
уберите все, что мы проходили, что мы прошли,
что дальше пройдем. никто ведь не уберет.
разве что осень, засыпающая в тепло, засыпающая листвой,
красной, багровой, бурой, все в нашем парке есть.
укроет, ничего не скрывая, исчезнет, как птицы над головой,
унося октябрь, а ты остаешься здесь.
(с) Ольга Агур
