СЕМЬ ИСКУССТВ

Мне уже приводилось заниматься табакокурением, но больше с целью постижения его лечебных качеств. Удовольствия от этого я не испытывал. А тут, на десерт, после сытных яств и хмельного вина, я понял, что в этом что-то есть. Недаром Роберт Бёртон в его «Анатомии меланхолии» называет курение причиной разрушения души. Курение сродни пьянству. Вот так же начинается с малого удовольствия, а затем сковывает путами привычки.

Михаэль Верник

ХЕЙ, СОКОЛЫ

Из цикла «Лекарь»

(продолжение. Начало в № 6/2024)

Часть вторая

Несмотря на предвестия весны: дневную капель и слякоть под ногами лошадей, робкие голубые проблески подснежников на полянах, настроение было далеко не весенним. Мой измученный чёрной желчью мозг воспринимал вкрапления цветов как трупные пятна на белом теле зимы. Тусклость снаружи, беспросветность внутри.

По моим подсчётам, до Вены оставалось пять-шесть дневных переходов, а мне уже было невмоготу начальствовать над отрядом, который меня не принимал и продолжал упорно ждать команд от Кондрата. После смерти Томаша прошло трое суток. Мы двигались как моровая процессия: ни песен, ни смеха, ни громких разговоров. Вечером у костров оставались только часовые, а остальные казаки разбредались по местам ночёвки и засыпали раньше, чем мать успевает укачать дитя. Ко мне вообще никто из них не подходил и каждый при встрече отводил глаза. Шалаш по вечерам сооружали регулярно, но Кондрат теперь отсыпался под возком. В течение дня я мог не вымолвить и пары слов. Если бы не Йоська, который продолжал мне помогать и отношение которого ко мне не изменилось, и Элишка, за состоянием которой я считал своим долгом присматривать, то свой голос я бы слыхал только произнося короткие команды к началу и концу дневных маршей или привалов, зная, что те будут выполнены казаками только если их повторит Кондрат. Иногда я сносился с местными жителями: проведать путь или прикупить личных припасов. Йоська всё время проводил подле Элишки, опекал её, сопровождал на привалах, носил еду в возок, спал под колёсами. При виде Элишки казаки крестились и опускали головы. Единственным моим желанием было как можно скорее оказаться в Вене и передать навязанный мне отряд в распоряжение имперской канцелярии, избавившись от казаков, как от тяжёлой обузы, и вернуться к своим прямым и родным лекарским обязанностям в гарнизоне небольшого вестфальского городка. Мечты о будущем прервал Йоська или, как я его теперь называл, Йозеф, встревоженно подзывая меня к элишкиной повозке. Там лежала совершенно обессиленная Элишка. Сама повозка источала едкий запах желудочных выделений. По заверениям Йозефа, со вчерашнего дня девушка ничего не ела, а любой глоток жидкости вызывал у неё рвотные спазмы. Удалив её опекуна, я, посредством короткого опроса страдалицы, уверился в чём причина недомогания. Элишка понесла. Всё, что ей сейчас было нужно, это покой и питание. Для снятия рвотных позывов должен подойти отвар полыни. Пришлось поделиться с бедной девочкой своими выводами и призвать к благоразумию. Я обещал ей, что не брошу и помогу обустроиться в том городке, где служу. Йозефу, естественно, я не раскрыл причин элишкинй «хвори», а догадаться сам он, повзрослевший в военном стане, называемом Сечью, и не видевший последние годы ни одной женщины в своём окружении, никак не мог. Забота об Элишке была мне весьма кстати. Я вновь почувствовал себя нужным и время потекло для меня быстрее.

Теперь наш путь лежал в густонаселённых краях. Сёла и хутора перемежались городами и все эти места были полны соблазнов для моего лихого воинства. Дисциплина пошатнулась. Появились пьяные. По вечерам у костров стали вспыхивать ссоры. Я вновь предупредил Кондрата, что если его подчинённые причинят какой-либо вред подданным императора, то их всех повесят без всякого снисхождения. Последнюю ночь перед Веной мы провели в виду города Клостернойбурга. Из своего лагеря я, несмотря на приближающиеся сумерки, хорошо видел часовни клостернойбургского монастыря, знаменитого своей библиотекой. Как жаль, что визит туда мне при нынешних обстоятельствах заказан. Элишка в этот день чувствовала себя лучше. Рвота прекратилась, вернулся какой-никакой аппетит. Йоська, обычно находящийся при ней неразлучно, смог оставить её возок и подсесть ко мне у шалаша.

— Ну что, Иозеф, завтра расстаёмся. Элишку я возьму с собой в Вестфалию, а тебе удачи в боях, которые вам предстоят.

— Мы ещё увидимся, герр сотник, мне бы только запомнить название вашего городка, и я вас найду, когда покончим с турком.

— А зачем тебе меня разыскивать? Ты среди своих. Если выпадет удача, вернёшься в Сечь с богатой добычей.

— Вы, хороший человек, герр доктор, но я сыщу не вас, а Элишку.

— Элишку? Вот как! Что, приглянулась казаку девица?

— Да. Прикипел я к ней. Найду её после похода и женюсь.

— Ей самой ты уже открылся?

— Пока нет. Ей не до того. Она за семьёй горюет и смерть Томаша её мучает. Мои признания сейчас не ко времени.

— А если она тебя не любит или вообще ей не до этого? Может, после таких испытаний она в монастырь подастся?

— Не подастся. Она протестантка. У их веры нет монахов и монастырей.

— Ты и это знаешь. Так вы с ней много разговаривали?

— Не очень много, да и то ещё до смерти Томаша. С тех пор она молчит.

— Так и договоримся: ты забываешь об Элишке до окончания этой кампании. А там будет видно. Иди спать. Завтра Вена, там и расстанемся.

Не желая шокировать чопорных венцев видом своих скифов, я оставил казаков на постоялом дворе Дёблинга — венской окраины, а сам направился в Хофбург — зимнюю резиденцию его величества. От хозяина постоялого двора я уже знал, что императора там вряд ли застану. По слухам, двор сейчас в Граце. То ли на охоте, то ли император скрывается в неприступном замке Шлосберг от покушений убийц, посланных султаном. Тем не менее, вице-канцлер, глава Имперской канцелярии и Тайного совета, находился сейчас в Вене, и я нёс ему письмо от фулнекского коменданта. В Вене я бывал довольно часто, так что и зимний дворец Хофбург и летний Шёнбрунн, который я помнил ещё под названием Каттербург во времена деда нынешнего императора, были знакомы моим ногам до последней половицы. Болезненный, да и мнительный полковник всегда брал меня с собой в свои разъезды, включая визиты во дворцы. Вот и сейчас я без труда добрался до Хофбурга, но, за отсутствием во дворце вице-канцлера, был принят его секретарём, подтвердившим, но не отменившим мои полномочия, означенные в письме. Итак, мне предписывалось оставаться командиром эскадрона лёгкой кавалерии (казакен), и скорым маршем вести свой отряд на присоединение к войску сына маркграфа Баден-Баденского, принца Леопольда Вильгельма, который на днях получил тут, в Хофбурге, звание имперского фельдмаршала. Леопольд Вильгельм будет распоряжаться мною в течение всей кампании. Теперь он уже двигается навстречу туркам, опустошающим имперские земли на юго-востоке. Известие о новом назначении секретарь обязался послать в мой гарнизон, продолжавший оставаться без лекаря.

Меня такой поворот судьбы не обрадовал. Леопольда Вильгельма я знал как сибарита и человека неглубокого. До сих пор он ничем не отличился ни на войне, ни в политике, хотя повышения в званиях получал исправно, но это зависело не от его личных качеств, а от интересов самого императора, предпочитающего задабривать Баденский дом ничего не стоящими его казне званиями, чем звонкой монетой или земельными наделами. Кроме того, по слухам, принц овдовел пару месяцев назад. Какие отношения были у него с женой мне неведомо, но не повлияет ли траур на полководческие качества Леопольда Вильгельма? И с казаками мне предстоит непростой разговор. Опять поставлю им ультиматум: или они все, включая Кондрата, беспрекословно мне подчиняются, или я выпускаю на них всех псов государева гнева. Благо, теперь мы соединяемся с армией, а значит, всегда найдётся сила на казачье буйство. С такими мыслями я вернулся на постоялый двор.

Там царило оживление. Настроение казаков переменилось, как ветер в море, и сейчас они стояли кругом на лужайке и восторженно галдели. Среди них я приметил и нескольких незнакомцев, одетых на венгерский лад. Протиснувшись между казаков, я понял, что служило причиной всеобщего возбуждения. На лужайке происходил поединок. Йозеф дрался на саблях с молодым венгром. Видно было, что бьются не насмерть, но всерьёз, не желая пасть лицом в грязь в глазах старших соратников. Кондрат стоял в кругу наблюдающих за схваткой. Зрелище доставляло ему удовольствие, как и пожилому венгру, с которым они обменивались тумаками в спину всякий раз, когда бойцам удавался замах, батман, отскок или любой другой фехтовальный приём. Самое интересное, они кричали слова поддержки своим бойцам и обращались друг к другу на разных языках, но, видно, понимали один другого отлично. Прислушавшись, я понял, что венгры говорят не на венгерском, да и не мадьяры это вовсе, а кроаты. Вот они, представители ещё одного лихого воинского сословия, составляющие значительную часть австрийской конницы. Я подошёл к Кондрату с его кроатским приятелем и как можно строже спросил: «Что тут происходит?» Спохватившись, что спросил на немецком, собрался уже задать тот же вопрос на латыни, но получил ответ от пожилого кроата, на сносном немецком объяснившего, что их отряд возвращается в Славонию, после передачи Вене пленных турецких офицеров. Кроат назвался Матяшем Ковачем, а йозефого соперника представил своим племянником Анталом из Шибеника. Йозеф держался хорошо, но было видно, что Антал опытный рубака, и вся инициатива в схватке исходила от него. В то время, как Йозеф потел и сосредоточенно сводил брови, молодой кроат легко пританцовывал вокруг него и зубоскалил, отпуская на немецком шутки о младенческом возрасте соперника, хотя сам, если и выглядел старше, то ненамного. При этом он успевал внимательно выцеливать слабости в йоскиной обороне и обрушиваться на неё неожиданной атакой. После одного из ударов, сабля достала плечо Йозефа, и из пореза заструилась кровь. Поединок прекратили, несмотря на требования казака продолжить. Я отвёл Йоську в комнату и осмотрел рану. Порез был неглубокий, кровотечение почти остановилось. Ограничившись перевязкой, я освободил Йозефа, и мы вышли к товарищам. Все уже сидели за столами, накрытыми на лужайке, и пировали. При виде Йоськи казаки одобрительно загудели. За кроатским столом тоже прокатилось оживление. «Добрый казак будет, если в первом бою голову не снимут!» — прогудел Кондрат и, повернувшись к кроатам, поднял здравницу за Антала из Шибеника, победителя в поединке. При слове «шибеник» все казаки повалились от хохота. Как потом я узнал, «шибеник» по-украински означает «висельник» и теперь Антала никто иначе среди казаков не назовёт. Оставив пирушку, я поднялся в комнату к Элишке. Та выглядела встревоженной. Её немецкого хватило объяснить мне, что поединок был спровоцирован Анталом, увидевшим её рядом с молодым казаком в момент приезда, и с тех пор досаждавшим Йозефу шутками и намёками, что опекать госпожу уместно настоящему мужчине, как кроат, а не такому молокососу, как Йоська. Йозеф вспылил и потребовал сатисфакции. Собрались все постояльцы, вмешались старшины, решили, что поединку быть, но не до смерти, а до крови. Антал одолел Йозефа, но как я сам слышал, извинился, прося не принимать всерьёз его подначивания. Я посоветовал Элишке не волноваться, а лечь и отдохнуть. Признание в том, что наш путь с отрядом продолжится ещё какое-то время я решил отложить до завтра.

На следующий день, взяв с собой повозку и трёх казаков, я проехался по лавкам и складам, пополняя припасы на деньги, выделенные мне в канцелярии. Меня вызвались сопровождать старый Ковач с племянником. В пути они рассказали о страданиях населения захваченных турками земель. О сотнях тысяч угнанных в полон или покинувших родные места, что привело к обезлюдению городов, сёл и целых жупаний (уездов). По их словам, вот уже несколько лет, как один только бан Хорватии Миклош Зринский сопротивляется туркам в тех краях. И вот сейчас, после того как эрцгерцог австрийский и он же император Священной Римской Империи дал приют сбежавшему от турок князю Семиградья, стотысячная армия бусурман под командованием великого везиря вторглась в земли самого Зринского и угрожает дойти до Вены. Там, на границе по реке Раба, путь ей преграждает двенадцатитысячный корпус генерала Монтекукколи и на соединение с ним идут войска со всей Империи, включая протестантские княжества. Вот их-то и ведёт принц Леопольд Вильгельм, к которому мне предстоит доставить свой отряд. Да что там Империя, даже враждебная Франция шлёт шесть тысяч солдат под командой графа де Колиньи-Салиньи и с самим Великим Конде в их рядах. Это должна быть судьбоносная для всего христианского мира кампания. По мнению старого Ковача, слабость имперских сил в их разобщённости. В то время, как турки всецело подчинены воле великого визиря, каждый из полководцев императора считает себя самостоятельным и ведёт собственную стратегию, вне зависимости от других, а то и наперекор. Например, Монтекукколи со Зринским терпеть друг друга не могут. Монтекукколи не послал хорватам помощь, даже когда это могло надолго привязать турецкую армию к охране своих земель и крепостей, осаждаемых Зринским.

Антал, улучив момент, стал расспрашивать меня об Элишке. Кто она мне? Почему путешествует с отрядом? Какие отношения у неё с Йозефом? Я, не вдаваясь в подробности, рассказал, что девушка — моя подопечная, и я хотел отвезти её в Вестфалию, где служу лекарем в имперском полку, стоящем гарнизоном в одном из городов. Но планы переменились, и теперь я значусь командиром отряда казаков, который веду на присоединение к имперским войскам. Что делать с девушкой ещё не определился, но оставить её негде, а везти на передний край боёв с турками опасно. Йозеф же, в силу одного с нею возраста, просто скрашивает ей одиночество.

— Так давайте поселим её в доме моей сестры, в замужестве баронессы Пальфи. Это недалеко, по пути, в Пожони, или, как вы его называете, Пресбурге (современная Братислава). Там она дождётся нас по окончании похода в заботе и приязни.

— Нас? Почему «нас»? Вы думаете, что у девушки будут основания ждать вас?

— Хотел бы надеяться. Мне она очень понравилась.

— Антал, девушка не дворянка. Не думаю, что она вам ровня для женитьбы. Другими же отношениями вы нанесёте обиду мне, как её опекуну.

Антал вспыхнул:

— Нет-нет, даже не думайте, что позволю себе обидеть я чем-то вас или госпожу Элишку. Моё предложение исходит только от чистосердечного желания оградить девушку от тягот путешествия в маршевой колонне и жизни в военном лагере. А то, что она не дворянка, не имеет значения. Ведь вы её опекун, а значит, в случае предполагаемой свадьбы, вы поведёте её под венец, как посажённый отец. В таком случае, невеста является дочерью дворянина.

Где вам преподавали софистику, молодой человек? Ваши умозаключения не верны в основе, но элегантны и правдоподобны.

— А что такое «софистика»?

Предложенный Анталом план мне показался не только возможным, а единственно, в нынешних условиях, верным. Но мне надо было решить, раскрывать ли секрет положения Элишки. Если не признаться, это всё равно себя проявит. Значит, подождём знакомства с сестрой Антала и её семьёй, тогда и примем решение. Я решил, что ни Йозеф, ни Антал ничего не узнают. Их ждёт долгий и тяжёлый поход и кровопролитные бои. Никому не дано предугадать, закончится ли эта война победой над турками и останутся ли в живых эти молодые конники.

Экспедиция за припасами удалась, как нельзя лучше. При виде моего экскорта, венские торговцы проявляли чудеса щедрости, покладистости и сноровки. Чтобы проставить метки «приобретено» напротив всех товаров, обозначенных в приготовленном накануне списке, было потрачено чуть более трёх часов, и я решил показать своим спутникам новый алтарь собора святого Стефана. Казаки заартачились и ни в какую не соглашались войти в собор, принадлежащий «римской блуднице». Это чуть не привело к схватке с кроатами — ревностными католиками. Я сумел успокоить и заинтересовать казаков, вспомнив, что святые Козьма и Дамиан почитаемы и Западной, и Восточной церковью, а значит, у них есть возможность узреть реликвию — черепа этих святых, моих коллег — врачей, хранящиеся внутри. А меня влекли в собор изваяния, где сам святой Августин представляет меланхолика, святой Григорий — флегматика, святой Иероним — холерика и святой Амвросий — сангвиника. Каждый раз, будучи в Вене, находил возможность полюбоваться на них.

Вернувшись на постоялый двор, я вызвал к себе Кондрата и приказал подготовить отряд к выступлению с рассветом. Потребовал от него обеспечить полное послушание казаков моим командам, ссылаясь на подтверждение моих полномочий имперской канцелярией. С Кондратом я говорил, как разговаривал бы со мной мой полковник, вызови я его неудовольствие, но старый казак стоял передо мной без всякого видимого раболепия. Вдруг его лицо расплылось в улыбке:

— Что, пан сотник, страшно?

— Что вы себе позволяете, герр вахмистр? — такой чин я присвоил Кондрату.

— Признайтесь, что вы напуганы. Вас можно понять. Меня и самого пронимает дрожь, когда смотрю на своих молодцов. Никогда не знаешь, что их может рассердить, а в гневе у них разговор короткий. В лучшем случае: «Геть!», а может быть и: «На палю!» Вы сами видели. Я ведь просто дал выход их недовольству. Тот парень, Томаш, и так был не жилец. Умри он сам, казаки бы начали роптать, а там и до бунта недалеко. Не держите на меня зла, пан сотник, что тогда пошёл вам наперекор, но я всем казакам повелел соблюсти вас в целости. Ведите нас на турка, и пусть нам Бог помогает, а мы будем подчиняться вашей милости.

— Ладно, посмотрим. А пока, доведите до людей приказ выходить с рассветом.

Такою была наша первая беседа с Кондратом после смерти Томаша.

Теперь мне предстояло побеседовать с Элишкой. Всё это время Элишка пребывала в подавленности, ни с кем кроме Йозефа не общаясь. Только беспокойство за жизнь Йозефа заставило её сказать мне пару взволнованных фраз о причине поединка. Мне же предстояло передать ей важные новости и быть уверенным, что они поняты. Часть новостей, касаемых нашего выдвижения и её пребывания у сестры Антала до конца похода, можно было попросить перевести Йоську, но были вещи, что я не мог доверить никакому переводчику. Я решил попробовать поговорить с ней сам и удивился нашему взаимопониманию. За эти недели, что я узнал Элишку, в её жизни произошли ужасные по своей трагичности события. Тихое обитание в семье на богом забытом лесном хуторе прервалась надругательством над её невинным существованием. Затем, смерть семьи от рук казаков. Скитания по лесу с одержимым местью братом. И сама ужасная смерть брата-близнеца от её собственной руки. Я понял, что испытываю к ней не только сочувствие, но и гораздо более сильное чувство. Мне хотелось защитить её от этого жестокого мира, как защитил бы собственную дочь, если бы такую мне послала судьба. Элишка заверила меня, что подчинится моему решению и останется в любом месте, которое я ей укажу. Но попросила не забывать об обещании и вернуться за ней при первой возможности.

К завтрашнему вечеру наш отряд и десять кроатов Матяша прибыли в Пожонь. В городе везде звучала венгерская речь, даже не верилось, что он находится в пятидесяти верстах от Вены. Разместив отряд на постоялом дворе, мы вшестером отправились в особняк барона Пальфи, деверя Антала. Встретили нас радушно, угостили прекрасным обедом с изысканным венгерским вином «токай». Видно было, что Антал любим в этом доме и на нас, его спутников, снизошла часть этой любви в форме приязни и доброжелательности. После обеда барон угостил нас трубками с голландским табаком. Мне уже приводилось заниматься табакокурением, но больше с целью постижения его лечебных качеств. Удовольствия от этого я не испытывал. А тут, на десерт, после сытных яств и хмельного вина, я понял, что в этом что-то есть. Недаром Роберт Бёртон в его «Анатомии меланхолии» называет курение причиной разрушения души. Курение сродни пьянству. Вот так же начинается с малого удовольствия, а затем сковывает путами привычки. Далее барон Пальфи увлёк меня в свою библиотеку, и там, в приватной беседе, выведал от меня все перипетии моих скитаний, начиная с уничтожения миссии фон Бёлля.

— Решено, — властно заключил он, — дальше ваших казаков поведёт Антал. Моему шурину надо получить опыт командования на глазах у лучших полководцев. Это значит, что выступают они не на соединение с принцем Баден-Баденским, а прямо в лагерь графа Монтекукколи, где они станут частью лёгкой кавалерии. Я, как палатин Венгерского Королевства, имею полномочия поменять им назначение. Это будет отмечено в Императорской канцелярии. Вы же возвращаетесь в Вестфалию к вашим обязанностям и девицу забираете с собой. Отправитесь в путь после того, как отряд Антала покинет Пожонь. Это его увлечение подпорченной простолюдинкой надо прервать в самом начале.

Всё. Мой анабасис закончен. Я вернулся к себе, к своему положению и практике. Один нюанс — со мною Элишка, которую я обещал беречь и опекать.

Наутро мы расстались с отрядом, попрощавшись с Анталом и Йозефом, с их опекунами, и пожелав казакам и кроатам остаться живыми в этой войне. Наш с Элишкой путь лежал обратно в Вену и дальше на запад.

10/2023