Когда нет сил кричать от боли —
И строчки режут вдоль аорты —
Поэт обязан стать мозолью,
Терзая даже камень мёртвый.
ИЗ СБОРНИКА «КОНТУРЫ»
Телефонная книжка
Так много лет спросонья набирать
Семёрку, после — восемьсот двенадцать,
Сто восемьдесят шесть, чтобы опять
Сводило пальцы в телефонном танце.
Прождав с надеждой несколько секунд:
А вдруг сегодня будет по-другому?
«Простите, здесь такие не живут», —
Ответят мне из собственного дома.
«Неверный номер? И уже не первый раз?»
У тёти Веры завтра именины,
Абрам Матвеичу бы позвонить сейчас:
Через неделю — годовщина у Марины.
Сергея Реммеха мобильный — девятьсот,
Меньшов, Рязанцева — наверное, домашний.
А если трубку кто-нибудь возьмёт…
Нет, не боюсь, мне просто будет страшно
Мне страшно, что стираются черты,
Что память — выцветающие тени,
Что книжка не выносит пустоты,
Истачиваясь в крошево о время.
И потому прошу у жизни одного:
Когда в финале окажусь в твоей передней —
Не затирай из этой книжки никого,
И не оставь меня в ней записью последней.
Фридберг 28.01.2025
Четверостишие
Когда нет сил кричать от боли —
И строчки режут вдоль аорты —
Поэт обязан стать мозолью,
Терзая даже камень мёртвый.
01.2026
Эпиграф:
Мир состоит не из объектов…, а из фактов
Виттгенштейн
Ещё вчера мир — кружево из фактов,
Бескрайности его — лишь руку протяни.
Пусть недоученные замешались такты,
И слух трепещет от открытой «ми».
Но лопнувшей в душе — замена Obligato*;
Утраты — дым, пока потерей нет,
Ошибки — легкий шум, а не досада,
И не тревожит памяти совет:
Ты помнишь Trevi и Адмиралтейский —
Над дном листвой качались медяки.
«Вернёмся непременно» и по-детски
Уверенно сжимали кулаки.
Но тихо в жизнь вошла непоправимость —
Звучащий мир в словах окаменён,
И энтропия тихо просочилась,
Сжав мир до жалких четырёх сторон.
Оставим Trevi, помнишь Sanssouci,
И пфеннига блестящего металл?
Ну что теперь у времени спроси:
Ведь если был, куда же он пропал?
Скудеет слух — сильней воспоминанья,
Мир заперт навсегда в каре из стен.
Но я храню монету на прощанье —
Как ты свою последнюю пред тем,
Как сжавшись между веком, между глазом,
Окажется мой весь бескрайний мир.
Прими монету перед этим часом
И сохрани её у сердца, мой кумир.
Лишь метр на два — и после кануть в Лету,
Забыв исписанные бисером года
Но для чего — как в Trevi — ту монету
Ты мне в могилу бросила тогда?
Чтоб этот жест, нарушив энтропию,
Стал знаком — мы вернёмся вопреки?
Узнав друг друга, тени молодые
У берега чернеющей реки?
*Obligato — марка скрипичных струн.
Эпиграф:
Кто-нибудь вырубит эти 18 кВт?!*
Казалось, жизнь дописана до точки
Осталось: послетитровая треть,
Как всякой, отходящей в одиночку,**
Всё заперев, спокойно умереть.
Покрыто трёхэтажным всё давно,
Прогоркли все вопросы без ответа…
Но вдруг — сквозь закопчённое окно
Пробилась озорная струйка света —
Заигрывая вновь, дразня, маня,
Заигрывая с рифмой небывалой,
Задорно так плясала вкруг меня —
Что я, как Лазарь, в спешке воскресала.
Все эпилоги сброшены в камин,
Туда ж наляпанный в экстазе некролог —
А на листе уже не счесть морщин
От строчек втиснутых и вдоль, и поперёк.
17.01.2025
* Канонический vox clamantis in deserto кинооператора к небесам, когда солнце внезапно выходит из-за туч и рушит все экспозиционные планы.
** Уравнение века: «каждый умирает в одиночку» — Фаллада.
Кому-то ещё помогу
Кому-то ещё помогу
Кто тут же об этом забудет,
Что ж помнить на каждом шагу —
Мы все перво-наперво люди.
Я тоже, возможно, забыл
Всей памятью жалкой и куцей,
Как сень чьих-то ангельских крыл
Никак не давала споткнуться.
Вела сквозь судьбы лабиринт,
Тихонько шептала о чуде —
Я был с ней один на один
И знал, что она не осудит.
И знал: благодарность не ждёт,
Но есть и тому — слава Богу,
Ведя до последних ворот
К последнему, видно, порогу.
А вслед — всё проклятья и рёв,
Кричат, распинают и судят —
Всё вихрь неразборчивых слов,
А раньше казалось, что люди.
Казалось, друг другу нужны,
В ответе стоим перед другом,
А вышло, что это лишь сны
В преддверье девятого круга.
Ступеньки вели по кривой,
Слегка приунывший Вергилий —
Прости, проводник, что с тобой —
Мы девять кругов накрутили.
Во встречных себя узнавая,
И было за всё поделом,
Но кто же была та, другая,
Что взгляд охраняла крылом?
И ровно на круге… девятом?
Не знаю, не помню числа —
Взмахнула крылами над адом
И к свету меня унесла.
Спасён, воскрешённый, прощённый,
Сыгравший святых и калек,
Я не был актёр одарённый —
Какой тут актёр? человек!
Обычный, неумный, несложный,
Ломал, проклинал и грешил,
Но ангел следила тревожно
За танцем ослепшей души.
Фридберг
8.02.2026
Пожелайте мне мозолей от сомнений…
Пожелайте мне мозолей от сомнений,
Ран упорного бессонного ума.
Не швыряйте, словно сдачу, вдохновенье —
Ни успеха, ни восторга допьяна.
Не моё. Не оценю. Аплодисменты —
Шум нестройный, забытьё и пустота.
Покупал я их по тыщам за полцента —
А меня ждала на паперти судьба,
Собиравшая по крохам, по крупицам,
По осколкам, из которых жизнь сплелась.
Верила она? Могла ль молиться?
Я не выбирал — такой пришлась.
Но зачем сводить с незрячей счёты —
В черновом наброске — эпилог
Ей поклон за муки и заботы,
И за то, что верила: я мог.
Что ж, мне пожелайте, Бога ради,
В тот момент, когда там будем я и Он,
Чтобы Он нашёл в моих тетрадях
Строчку, для которой был рождён.
11.2025
Когда завода жизненных пружин
Когда завода жизненных пружин
Осталось на десяток суток хода,
Сорвавшийся с цепочки тропонин
Рекорды побивал с полоборота.
Паллиатив звучал как приговор,
Шагрень сжимая жёстко и упрямо,
Надеждам всем идя наперекор
Под скрежетание пустой кардиограммы.
Врач-дирижёр руками разводил:
— Мы сделали вам больше, чем могли.
Карабкайтесь, покуда хватит сил,
Пока что по поверхности земли.
Внесён в реестр, готовят к отправленью.
Уж духовник заходит каждый день:
— Святой отец, не надо представленья,
Я не поверю в вашу дребедень.
Но раз до утреннего мерного обхода
Меня взгляд устремлённый разбудил,
Я встрепенулся: что ещё за мода,
Кто этих ряженых вообще сюда впустил?
Они сидели тихо у кровати
На стульях паллии, изношенные в прах:
— Не бойтесь нас, простите Бога ради,
Мы из эпох, затерянных в веках.
— Рубцами в сердце время записало
То, что иным скорее — шум пустой.
Позвольте с эпилога до начала
Изгладить раны мне своей рукой?
Предсмертная, похоже, буффонада —
Я сжал запястье, ощущая боль.
Он улыбнулся: — Этого не надо,
Мы не шуты, и это не гиньоль.
Где кожу жгли круги от электродов,
Едва коснулась тихая ладонь —
И хлынула в артерии свобода,
Смывая жизни пепел и огонь.
И — да, за целых пролетевших полстолетья
Сумел я полной грудью задышать.
— Но как? Без процедур, прошу, ответьте:
Вы так умеете в мгновенье исцелять?
Как чудо оплатить? Такая малость —
Уже ль яйцом вкрутую за труды?
В ответ лишь «Аллилуйя» раздавалась
На позабытые асийские лады.
Монахи? Сумасшедшие? Святые?
Духовнику замена на финал?
— Но кто, простите, кто же вы такие?
Кто вас и с чем сюда прислал?
Они произнесли тихонько: «Амен»,
Плащи худые затянув узлом: —
Нас ждут другие. Там, где пульс — как камень,
И смерть уже нависла над челом.
И после ЭКГ, и на рентгенах
Врач не отыщет найденный недуг,
Глазам не веря, спишет на подмену:
«Такое невозможно — раз и вдруг!»
И я, на выписке, с иголочки одетый,
К окошечку в больничный двор приник,
Смотря, как тают в дымке силуэты,
И пятится ненужный духовник.
Фридберг
9.02.2026
Прелюдия в ми миноре N4, опус 28 (вариант II)
Взгляд её — лишь зола,
Взор — потухший очаг.
Он ладонью тепла
Не вернёт ей никак.
И не выгонит прочь
Запах склепа и мглы…
В ту беззвёздную ночь
Вновь приходят волхвы.
Вновь с дарами в руках —
Как и прежде не в срок
Труп младенца в яслях,
Синий, скрюченный в рог.
Неизбывный испуг:
Что пророчество — ложь.
Стон опущенных рук,
Что уже не спасёшь.
Что осталось бежать
Без дорог, наугад,
Лишь бы вечность не ждать,
Возвращаясь назад.
Задыхаясь, навзрыд
И не чувствуя ног,
Быть, как Бог, позабыт,
Быть, как Бог, одинок.
Пусть затем воскрешён,
Пусть затерянный след,
Пусть забудет, кто он —
Человек или Свет.
Был целебный — избит,
Был глаголом — изъят,
Где пристанище — скит,
Где судьба — невпопад.
Гнать проклятую вспять…
Словно волны молвы,
Чтобы время распять —
Вновь приходят волхвы —
К колыбели пустой
Им растерзанным — стон
Помани их звездой —
Раскрои небосклон.
Пусть ослепит идущих
Долгих тысячи лет,
Тень надежды в грядущем,
Словно выжженный след.
Девоматери взгляд
В омертвевших яслях
Там, где слезы хрустят
В огрубевших руках:
Не родилось дитя,
Мир во тьме хороня,
И в душе — лишь культя
Бессловесного «я».
Франкфурт-на-Майне 1.03.2026
Михаил! Редко, когда человек одинаково хорошо пишет и прозу, и поэзию. Ваши стихи — прекрасны и по форме, и по содержанию!
В них и светлая меланхолия и хоррор, от которого стынет кровь и надежда…
Ваши метафоры, аллегории, перифразы — самобытны, вызывают яркие образы и передают глубокие смыслы. Чего только стоит «танец ослепшей души», «скрежетание пустой кардиограммы», «стон опущенных рук», «труп младенца в яслях» и многое другое?!
Вы достойны звания «Автор года»! Спасибо за Ваше творчество и успехов!
Дорогая Tetyana, огромная Вам признательность за оценку моего творчества. Это накладывает на меня ещё и огромную ответственность и простите за обыденность ужаса, среди которого мы пьём кофе со сливками и говорим о погоде. Как-то странно они уживаются, согласитесь? Парадоксально, я бы сказал.
Михаил, я переслушала «Прелюдию» в исполнении Григория Соколова, читая Ваши стихи и это прозвучало уже не как прелюдия, а как хорал. И конечно же вспомнилось переложение Листа для органа. И произошло чудо: я редко подхожу к электронному Kawai — старенький Бёзендорфер мне приятнее и роднее, но специально сегодня переключила Kawai в режим органа, чтобы сыграть самой. Слово и звук слились воедино. Спасибо Вам за это страшное… чудо.
Искренняя Вам признательность за монету в Trevi — словно перелистнули мои собственные воспоминания. И где я оставляла эти медяки и куда уже не дойти и не доехать…
А «Телефонная книжка» — часть и моей биографии, вот только у Вас 186-й номер, а у меня был 227-й на другой стороне Невы.
Спасибо Вам за потрясающие строки.
Дорогая Виктория, земной поклон Вам за эти слова. Послушайте какой ужас, соответствующий нашему Zeitgeist нагнетает Рихтер, исполняя эту прелюдию. Я не знаю записывала ли Юдина и на этот вопрос мог бы ответить только Борис Давидович Зиндельс или Сергей Калиниченко, но зная, что в её даре отголоски Есиповой и Николаева — я бы ожидала ещё больший ужас, который окружает нас. За то, что откликнулись на «Телефонную книжку» — отдельная признательнось. Конечно под влиянием Мандельштама…
Вальтеру огромная признательность за перевод её на немецкий.
Замечательные и вместе с тем страшные стихи. Но после «Прелюдии», как и у Шопена, не остаётся выдоха — выхода, и я вернулась к 18 кВт, чтобы ощутить этот неоспоримый свет, как и ладони двух бессребренников, вылечивших неверящего. Там, где не помогли ни официальная медицина, ни назначенный ненужный спаситель душ — вера в то, что появятся Косьма и Демьян. И именно после шопеновской безысходности.
Дорогая Римма,
земной Вам поклон за тёплый отзыв! Можно я украду у Вас метафоричное «нет выхода — выдоха»?
Господа! Напоминаю главное правило Портала: тут обсуждаются тексты, а не авторы! Мнение о тексте можете высказать, соблюдая деликатность и уважение к выбору редакции. Мнение об авторе оставьте при себе. При попытке перейти на личности последует бан без предупреждения. Не доводите до крайних мер.
Спасибо, дорогой Дежурный, за напоминание уважаемому Иосифу К-н. Так как чувство взаимной неприязни может действительно привести к судебному разбирательству, то убедительная просьба закрыть уважаемому Иосифу К-н доступ к моим работам навсегда. Ни он, ни я не сойдутся в ненужном конфликте. Сказать честно: после высказанного обо мне и моих произведениях я не привык подставлять вторую щёку. Простите, что придерживаюсь принципов Иудаизма в этом. Он мне мешает работать и треплет нервы, т.е. разрушает меня и психологически и физически, а потому получает максимально возможный юридичиески допустимый ответ
Уважаемый Дежурный по Порталу!
. Действия модерации публично не обсуждаются. — Пункт 18 Правил Портала
Есть комментарий здесь про сон,
и комментарий есть про свет.
Зачем поэту нужен он,
когда ни сна, ни света нет?
Меня невнимательно читают, игнорируя: «zwischen Tag und Traum»…
Но для чего — как в Trevi — ту монету
Ты мне в могилу бросила тогда?
Чтоб этот жест, нарушив энтропию,
Стал знаком — мы вернёмся вопреки?
Узнав друг друга, тени молодые
У берега чернеющей реки?
Очень сильная, но печальная, даже сумрачная подборка. Кажется, что не по времени года сизый, осенне-питерский туман навис над автором, но все же 18 киловат есть и пробиваются чистой непокоренной энергией в «казалось жизнь дописана до точки». Да будет этот свет явлен чаще и в жизни и в стихах!
Иосиф К-н, вторая вольта? Одно уже хорошо, что хоть не сравнили поэзию с персеверацией из-за недостатка выработки дофамина. Впрочем, пока ни реальность, ни история не подсказывают причин для его повышения, а потому mille pardons, мадам (если мадам, а не месье).
Сенсорные персеверации с тропонином и дофамином под скрежет пустой кардиограммы, да ещё со второй вольтой из опуса 29 (вариант 25) …
Браво, Маэстро!
No spoiler, please. Вы различили что-то дофаминовое в бессмертном фон Росвальде, поклониика Флориани? Надо же, какая неприятность! Речь, видимо, шла об избытке кортизола. Как вы понимаете, после вчерашней сентенции об ИИ тень Иосифа К-н мне мерещится за каждым перцептроном gemini. Ваше восхищение его трюизмами — для меня загадка.
И я, благодаря Вам, шарахаюсь ночами от портрета Фрэнка Розенблата, принимая его за стилизованный вариант Михаила Ботвинника.
Тоньше, деликатнее надо с творческими людьми.
Да! Если будет действительно интерес — могу более детально без сарказма и стёба об LLM с точки зрения топологии сетей и их относительно современных возможностей. Вас ждёт больше разочарований, чем Вы ожидаете.
Увы, ни до каких культей и ми миноров дело не дойдёт.
Что Вы, что Вы: какие ещё там топологии сетей LLM? И, пожалуйста, без ваших фон Росвальде вперемешку с gemini, а то ведь Вы так всех своих поклонников «завода жизненных пружин» с «мозолями от сомнений раз и вдруг» распугаете.
Лакей цу Штуппаха, заблудись в поворотах!
Всю ночь ища меня, получит нотный стан —
Но я впишу туда GRU — совсем не ноты.
Tu l’as voulu : par l’IA à Joseph K-n.
Лакей цу Штуппаха, заблудши в поворотах!
Всю ночь ища меня, получит нотный стан —
Но я впишу туда GRU — совсем не ноты.
Tu l’as voulu : par l’IA à Joseph K-n.
«Deep learning» — это вам не шутки,
Спасибо композитору мишутке…
Любимый наш пошел в разнос
Штуппаха LLM повесил нос,
Нам вместо нот оставив GRU,
Культю прелюдии и прочую муру…
Считал Иосифа К-н серьёзным собеседником.
К счастью, ошибся дважды: и в том, что он собеседник, и в том, что — серьёзен
«Тоньше, деликатнее надо с творческими людьми.»
Особенно с новыми Титанами Ренессанса: Поэтами-Композиторами-Продюсарами-Режисерами-ИИ гурами и далее по списку…
Our Real Polymath -Polyhistors!
«Поэт обязан стать мозолью» или «Телефонной книжкой» — лучше не скажешь 🙂
Между «быть книжкой» и «быть записью в ней» — пропасть энтропии. Да и критик не обязан замечать деталей, пока «мозоль» не натёрла ему зрение.
Спасибо за «пропасть энтропии»… К слову сказать, не пытались ли Вы использовать интерактивный и генерирующий ИИ при написании своих стихов в интерактивном режиме, например вот этих:
И в душе — лишь культя
Бессловесного «я»?
Боюсь, здесь Ваша idee fixe слегка замкнулась на себя, почти не оставляя пространства для ответа, который Вы для себя уверенно сформулировали ещё до вопроса.
Но если это и «галлюцинация», то, пожалуй, из тех, которые возникают, когда «я» становится «культёй» — а Вы, тем не менее, дочитываете его до последней точки.
Вам, как автору этой Прелюдии в ми миноре N4, опус 28 (вариант II), c «трупом младенца в яслях» которая закончилась этой культей бессловесного «я», конечно виднее, но нмв с интерактивно-генерерущим ИИ да «бездной …тьфу ты пропастью энтропии» было бы ещё похлеще 🙂
Вопросов нет. Есть восхищение и наслаждение изысканным, даже когда оно «мозоль».
Я уже потерял способность глубокого и тонкого проникновения в мудрость и поэтическое мастерство стихотворца («Когда завода жизненных пружин» уже почти и не осталось), но на своём читательском уровне понимания уверен:
Михаилу Учителеву почётное место в Лонг-листе конкурса Автор года по разряду Поэзия. Успехов.
И с наступающим праздником Песах/Пасха!
Дорогой Лазарь Израйлевич,
Моя Вам бесконечная признательность за тёплые слова. Блок был прав, что поэту нужна похвала.
Честно признаюсь: ждал Вашей оценки и боялся, как боится школьник, хоть и выучивший урок, но боящийся непредвиденных вопросов. Ведь в творчестве всё больше и больше прислушиваюсь к Фуко, превратившему автора в функцию дискурса, кого-то, кто пытается расслышать ритм в многоголосии своего времени, культуры, окружающих его людей, нежели свободного творца. Именно потому пытаюсь оторваться от слова, точнее, обнаружить его пределы, за которыми, в т. ч., и открытая «ми» на скрипке.
Отдельная признательность за номинацию, и понимаю, что это, помимо прочего, высочайшая ответственность.
И Вас — с наступающим праздником Песах.
Впрочем, я, будучи авантюристом, подумываю: а не провести ли пасхальный седер на Олимпе? Хотя — да, холодновато пока. Но ничего, впереди же Шавуот. Кто там выше ресторана не поднимался? Иногда хочется напомнить для лучшего усвоения некоторыми метрдотелями очевидных фактов. Да и «Израиль» в списке гостей почаще встречаться будет. Тоже, согласитесь, неплохо. Но это как раз уже граница, где функция автора по Фуко растворяется, и автор вновь становится свободным творцом.
Боялась зайти на страницу подборки, т.к. знала об ответах к непроизнесённым вопросам, которые сама себе боишься задать.
Михаилу — огромная признательность за эти строки, многие из которых достойны войти в антологии поэзии начала XXI века именно потому, что восстанавливают вертикальную иерархию смыслов.
Воскрешение, спасение через музыку: «Каденция», Хейфец, Шнабель в предыдущей подборке, здесь — «слух трепещет от открытой «ми»». Там, где бессильно и бессмысленно официальное слово (ЭКГ, рентген, протокольный духовник), — «позабытые асийские лады» Косьмы и Демьяна.
«Телефонная книжка», монета и «Прости, проводник, что с тобой — Мы девять кругов накрутили» — лейтмотив.
Через все произведения сквозным тире — жизнь против энтропии.
«Если бы мне не сказали «кино», то я бы подумал, что «жизнь»» — здесь эта мысль достигает высшей точки в апокалиптической прелюдии.
Как в случае с Себастьяном, так и тут — жуткий образ антирождества: «труп младенца в яслях» — по ту сторону надежды. Мотив чуда, граничащий с мотивом отчаяния, — тончайшая грань.
Синтез трагедий: от блокадной памяти через «Умань» и «Февраль 2022» до Холокоста и израильской трагедии 7 октября 2023 года, когда точкой отсчёта выбраны человек и его личная драма.
Дефибрилляция души.
Абсолютное мастерство: полифоничность, музыкальность ленинградской школы, тотальная память, «не холст — новые скрижали», интеллектуальное барокко, если хотите.
Стихи как свидетельство выживания духа.
Как написал Eduard: «Точно не назовёшь снотворным».
Дорогая Мириам,
Вы слишком пристально вглядываетесь, обнаруживая подчас то, о чём я и думать не смел. Спасибо за то, что угадали параллели, сквозное. А вот сверхзадачу я для себя определить не могу. Против надежды выступают факты и статистика, и тогда великолепная история из «Декалога» Кесьлёвского — «мы лечим людей, а не их рентген» (с) — становится сказкой или, говоря математически, наименее вероятным событием. Возможно, у меня не очень хороший слух, но я не слышу мелодии, а только обертона, и они мне «повествуют» о том, что вокруг один диссонанс переходит в ещё больший, а о тоническом трезвучии забыто напрочь.
Его стихи читал ночами.
Они прeдстали пред очами
Как лет печальных хоровод,
И автор ни о чем не врет.
Могу отметить я: бесспорно,
Что их не назовешь снотворным
Дорогой Эдуард,
Я Вам искренне признателен за столь тонкую оценку. Мне жаль, что я похитил у Вас дары старичка Морфея, но иногда… ну да… а что поделать… мозоль — она и есть мозоль.
Этот цикл — не просто стихи, а настоящая карта выживания в эпицентре энтропии. Автор работает как опытный хирург и тонкий музыкант одновременно: здесь медицинский тропонин соседствует с «ми-минорной» тоской, а телефонный код Петербурга 7-812 превращается в молитвенный шифр, попытку дозвониться в вечность, где «такие уже не живут».
Перед нами почерк Мастера. Это плотное, интеллектуальное письмо, где каждый образ — от марки струн Obligato до киношных 18 кВт — не декорация, а способ заговорить смерть. Автор осознанно сужает мир от бескрайности фактов Виттгенштейна до «метра на два», но именно в этой тесноте случается главное.
Ключевой момент — явление Косьмы и Дамиана в паллиативной палате. Это не те лубочные святые из учебников, а суровые бессребреники «из эпох, затерянных в веках». Упоминание «асийских ладов» возвращает нас к истокам византийской гармонии, а «яйцо вкрутую» — та самая мизерная плата, которую Дамиан однажды принял вопреки обету, — подчеркивает: настоящее чудо не покупается чеком или формальной исповедью «ненужного духовника». Оно происходит «вдоль аорты», когда тихая ладонь стирает рубцы, которые медицина сочла фатальными.
Сборник прошит темой «ангельского крыла», которое выносит душу из девятого круга, и трагическим осознанием «души-культи» в финальной прелюдии. Это поэзия высшей пробы — честная, беспощадная к себе и при этом бесконечно живая. Такие тексты, как «Телефонная книжка», — это уже готовая классика, достойная лучших современных антологий.
Настоящий must-read для тех, кто ищет в слове не утешение, а воскрешение.
Дорогой Stan,
огромная признательность Вам за этот детальный анализ. Я нарочно поставил «ми минорную» финал, т.к. все чудеса воскрешения уже пройдены, остались только факты, среди которых мы не живём, надеясь не сойти с ума. Вы когда-то очень верно напомнили слова Гроссмана, что человек не может осознать гибель даже сотен тысяч. Воображение нас бережёт от этого. Спасибо за оценку «Телефонной книжки» — лейтмотив «истачивается о время» всё более навязчив. Годы.
Михаил пишет о простых, но болезненных вещах — вроде старой телефонной книжки, где имен уже больше, чем живых людей. В этих стихах много настоящей, не придуманной боли, но при этом автор упрямо ищет свет даже там, где, казалось бы, остался один эпилог. Получилось очень искренне и «по-живому», как будто это не литература, а честный разговор на краю.
Грустно… но как же красиво! Большое спасибо Михаилу за замечательные стихи, дальнейшего вдохновения!
Дорогая Марина, дякую дюже за тёплые слова и за номинацию! Вы не оставляете возможности выйти из образа трагического поэта, хотя, надеюсь, мне это немного удалось под маской в 18 кВт, как Вы просили в прошлый раз.