СЕМЬ ИСКУССТВ

Решив, что просто слишком сегодня переволновался — какой-бы иронический склад ума он ни имел, но, все-таки, некие эмоции эта церемония вызвала, вот его и томит — он решительно запустил душ ещё посильнее и, с закрытыми глазами, стал, как и обычно делал под душем, напевать очередную, пришедшую на ум мелодию (как и для многих, душ был для него единственным местом, где он не стеснялся собственного вокала).

Владимир Торчилин

ДВА РАССКАЗА

ЭСТЕЙТ СЭЙЛ

Ну, эстейт сэйл, если кто не знает — это примерно то же самое, что и ярд сэйл (разновидностью которого является гараж сэйл), разве что обычно в домах побогаче и не снаружи дома на лужайке или в том же гараже, а изнутри. А, в общем-то, без разницы — всё это просто распродажа того ставшего ненужным имущества, которое не удалось пристроить по антикварным магазинам или, скажем, аукционам. Кто-то умер, кто-то переезжает, и много вещей остаётся, которые ни хозяевам, ни наследникам не нужны — у наследников и свои квартиры или дома барахла полны, переезжающим всё равно всего имущества с собой не захватить — многое будет проще на новом месте купить, чем с транспортом заморачиваться, вот после того, как всё нужное или ценное для себя семья забрала, остальное и продают всем желающим специально нанятые для этого люди. Ходишь по дому, и на всём, что в нём осталось — на мебели, кухонной утвари, картинам на стенах, посуде в шкафах (изредка даже шкафы с книгами попадаются), даже на аккуратно развешанной или разложенной одежде и постельном белье — висят бумажки с означенной бросовой ценой, которую обычно можно ещё больше сбить, поторговавшись на выходе, где как раз и сидит нанятый продавец, производящий окончательный расчёт по тем самым бумажкам с ценой. Всё равно владельцам выгода — иначе просто выбрасывать пришлось бы, а за вывоз разных крупногабаритных предметов ещё и платить надо бы было, так что пусть хоть за какие деньги берут (если, конечно, потом очищенный ото всех мелочей дом на продажу без мебели выставляют, поскольку иногда по договору с покупателем мебель может и вместе с домом в другие руки перейти). И всегда перед домом, внутренности которого распродаются, машин полно — следуя развешанным по всему кварталу или посёлку объявлениям с указателем дороги, люди съезжаются в надежде найти и получить за бесценок что-нибудь такое, что им может пригодиться, и редко кто без покупок уходит даже к самому концу распродажи. Так сказать, естественное течение жизни и наполняющих её вещей…

Я, впрочем, давно по таким распродажам не езжу — всё, что нужно, у нас в доме есть, с надеждами нахватать на грош пятаков я давно распростился, да и просто лень, честно говоря. Но тут вдруг в субботу утром — хорошо что не слишком рано: мы с женой типичные совы, ложимся поздно и рано вставать не любим — раздаётся звонок. Отвечаю в полной уверенности, что эта очередная реклама и трубку придется повесить (я всё ещё обычным телефоном пользуюсь, а не мобильником), и вдруг слышу голос хорошего коллеги, который живет в том же посёлочке, что и мы. Он — кстати, в отличие от нас, коренной американец — и говорит, что они с женой как раз на каком-то эстейт сэйле неподалёку, и на этом самом сэйле полно разных книг, в том числе и на русском языке, буквы которого он в результате долгого знакомства со мной вполне узнаёт, и, зная мою любовь к бумажным изданиям, горячо советует мне приехать покопаться, поскольку иначе всю библиотеку просто скинут в мусорный контейнер. Тут удержаться было трудно, и я сразу полез в машину. Довольно близкий к нашему дому, адрес, тем не менее, был мне незнаком, хотя несколько русскоязычных семей в посёлке я знал, но, насколько мне было известно, никто из них никуда переезжать не собирался, да и неожиданных смертей в нашем окружении в последне время тоже, вроде бы не было.

— Ладно, всех знать невозможно, — рассудительно подумал я — главное, найти там что-нибудь интересное. Хотя вряд ли. Скорее всего, обычные эмигрантские издания и вывезенные из Союза книги, если семья — эмигранты вроде нас, а если второе или третье поколение, то, значит, одни только эмигрантские плюс полочка книг из России. Но всё равно — смотреть надо.

Вся дорога заняла минут пятнадцать, и то в одном месте задержаться пришлось, пока фургон у продуктового магазина разгружался — дорожки в поселке узкие, не объедешь. Приехал. Около очень симпатичного и явно не дешёвого дома стояло несколько машин и ещё несколько — на обочине, и заметное количество народа входило и выходило из дома — выходили, в основном, нагруженные — или укладывало приобретённые товары в багажники или на сиденья. Чувствовалось, что распродажа идёт серьёзная. Запарковался, где смог, и пошел внутрь. Моего знакомца уже не было, но другой разнообразный народ активно передвигался по всем трём этажам просторного и красиво спланированного дома. Я пошёл разыскивать хозяйский кабинет, где, по моим предположениям и должны были концентрироваться книжные богатства, и скоро нашёл его на втором этаже. Я не ошибся. В довольно большой комнате с тёмным письменным столом и окном, смотрящим прямо на зелёную стену деревьев позади дома, людей почти не было за неимением в этой комнате потенциально полезного хозяйственного барахла, а вот именно книги были. Да ещё сколько! Письменный стол стоял посередине комнаты, а вдоль всех стен, за исключением окна, до потолка высились книжные полки с книгами в два ряда, да ещё на столе и на полу стояли картонные ящики, набитые разной брошюратиной и бумагами. На каждом шкафу висела табличка, извещающая, что все в мягкой обложке — по пятьдесят центов, в твёрдой — по доллару, а альбомы по искусству большого формата — по два доллара, причем за большие покупки возможна дальнейшая скидка. Так что надо было копаться и копаться. Благо никто не торопил — распродажа заканчивалась в пять вечера, а сейчас ещё одиннадцати не было. И я начал методичный осмотр.

Сначала мне показалось, что моё первоначальное ожидание обычной эмигрантской библиотеки что называется «приличной» семьи оправдывается. Разве что книг было больше обычного. Ну, так и у меня тоже так. Не один же я такой книголюб и книгочей. Удобных для быстрого просмотра альбомов было много, но то ли именно для себя я ничего интересного не увидел, то ли всё самое интересное уже разобрали, так что тут никакой добычи я не сыскал. Пошел по полкам с обычными книгами. Шкаф с книгами на английском — сколько их! похоже старожилы — меня не заинтересовал: всё, что мне надо было, у меня у самого на полках стояло. Со шкафами на русском дело пошло интереснее. Помимо бесчисленных собраний, которые и должны были быть у каждой уважающей себя российской семьи — я представил себе, каких трудов стоило это всё сюда перетащить! — было много отдельных изданий не только художественной литературы, но и по самым разным отраслям знания. Мне запомнилась книга с невероятным заголовком «Танцы восточных башкир» — о чём только люди ни писали; стало даже интересно, насколько танцы восточных башкир отличались от танцев башкир западных и характерно ли такое, связанное, так сказать, с компасом, различие в танцах разных других народностей? Ну, да Б-г с ним. В общем, несмотря на книжное разнообразие, ничего я для себя пока не находил, за исключением, разве что, удовольствия от возни с книгами, которое мне никогда не надоедало, и мгновенного сожаления, что вот, дескать, жил неподалёку человек с наверняка близкими интересами, с которым и потолковать, наверняка, нашли бы о чём, да вот за столько лет и не столкнулись, а теперь его уже нету и поговорить с ним не придётся…

Отдельно, занимая целую большую секцию стояли книги с автографами. Не с коллекционными маргиналиями знаменитостей из давних времен, а со вполне современными дарственными посвящениями именно хозяину, покольку на всех были одни и те же имя и отчество (а иногда вообще только имя, что свидетельствовало о явной близости покойного хозяина к дарителю — или наоборот — дарителя к хозяину, это уж как вам угодно рассматривать). Помимо писательских даров, много книг были с дарственными от когда-то (и даже по наши дни) хорошо известных в Союзе диссидентов и оппозиционеров. Даже автограф Новодворской обнаружился. Как это ни удивительно, но именно эта предполагаемая близость хозяина и дарителей, отразившаяся в очень неформальных посвящениях, и не давала мне возможности узнать фамилию владельца, а вполне обычные имя с отчеством ничего мне не говорили, хотя, судя по широте охвата даримых ему книг, человеком он было в самых разных кругах заметным, так что вполне возможно, его полное имя и мне могло быть известно, а может, даже, когда-то и лично пересекались — чем чёрт не шутит.

— Ладно, подумал я — на выходе спрошу у присматривающих — они-то точно должны знать.

И пошёл перебирать книги дальше, отложив для себя пару с наиболее заинтересовавшими меня автографами. Ещё несколько интересных для меня изданий я нашёл в стеллаже с книгами на русском, изданными вне Союза. Их у него тоже было предостаточно. Отовсюду — от Шанхая с Сиднеем до Мадрида и Парижа с Буэнос-Айресом впридачу! Такое впечатление, что он их специально собирал, поскольку среди заметного количества нечасто встречающихся изданий у него были даже издания ДиПийские, то есть изданные в европейских лагерях для перемещенных лиц в конце сороковых годов прошлого века. Теперь надо было переходить к ящикам с бумагами. Перешёл и буквально остолбенел, достав содержимое первого ящика. Чтобы окончательно убедиться, я бегло заглянул в остальные и понял, что передо мной солидная библиотека самиздата, причём, самого раннего — то есть не книг, изданных где-то за пределами Союза, а тех самых бледных ксерокопий на отдельных листах, что мы торопливо читали давними вечерами, заполучив набор листочков со скрепкой на одну ночь. Более того, занимаясь разборкой ящиков, я как бы спускался вглубь самиздата, поскольку кроме ксерокопий Булгакова, Платонова и «Хроники Текущих Событий», я обнаружил и страницы, отпечатанные явно на «Эрике» — помните: «Эрика» берет четыре копии»! — и даже -Б-г мой! — в какие глубины памяти выпало опуститься — толстые схваченные резинкой пачки глянцевых листочков перефотографированной антисоветчины! Когда же такое делали — в середине 60-х или даже раньше — память с трудом прорывалась в такое давнее прошлое, и ошибиться на 5-10 лет ничего не стоило, но я твёрдо помнил, что перекладывал такие фотостраницы из одной ещё непрочитанной стопки в другую уже прочитанную по мере усвоения иногда еле видного на плотной бумаге текста, когда ещё был молод и холост, ну точно где–то в 60-е… За такой набор в тогдашнем Союзе точно посадили бы, да, похоже, и в нынешней России тоже бы безнаказанным не оставили. Как же человеку не лень было всё это не только хранить, а даже переправить в другую страну за океан! Да — это поступок настоящего коллекционера — вся история самиздата в нескольких ящиках. Я даже взмок от волнения. Куда до этого толстым томам нового времени, которые вполне легально пытались собрать когдатошний самиздат под одной обложкой! Самое для себя занимательное или памятное (а многого я вообще никогда и не видал) я сложил в один из ящиков и, поскольку никакой цены на этих ящиках обозначено не было, спустился на первый этаж поговорить в руководителем продажи, не забыв захватить с собой несколько уже отобранных мной книг.

Услышав мой вопрос по поводу стоимости ящиков с бумагами на втором этаже в кабинете, распорядитель явно удивился, но ответил вполне честно, хотя несколько для меня и неожиданно: — Да ничего это не стоит, выбросить приготовили. Всё равно никто интереса не проявляет. Вы первый. Так что если надо — просто так берите, нам меньше со второго этажа таскать. А книжки ваши все вместе можете за пятёрку забирать.

Я положил свою маленькую стопку книг на столик у выхода, попросив его, чтобы он за ней присмотрел до моего возвращения с ящиком, хотя можно было поклясться, что никто на это покушаться не станет, и уже приготовился подниматься обратно на второй этаж, как вспомнил, что я хотел спросить его ещё о чём-то:

— Да, кстати, а как фамилия домовладельца, чьё имущество вы сейчас распродаёте?

Поразмышляв, он произнёс что-то не очень понятное, но с явным русскоязычным налётом, а потом с явным облегчением указал рукой на немолодую пару, стоявшую у входа в гостиную на первом этаже:

— А вот его дочь с мужем стоят. Прямо у них всё можете спросить.

Я подошел к паре и поздоровался. По-английски, естественно. Правда, тут же поинтересовался, можем ли говорить на русском, на что мужчина отрицательно покачал головой, а женщина — мило выглядящая высокая дама лет пятидесяти пяти (хотя кто сейчас толком разберёт) — сказала, что она тоже предпочитает говорить по-английски, хотя по-русски она достаточно хорошо понимает, но говорит не очень. Для подтверждения она произнесла ту же фразу по-русски и действительно с сильным американским акцентом и совершенно произвольными падежами и окончаниями. А муж у неё вообще урожденный американец. Ну, по-английски, так по-английски…

— У вас какие-то вопросы? — спросила она — Мы можем как-то помочь?

— Извините, — говорю — но для начала я хотел бы узнать фамилию владельца этого дома, то есть вашего отца.

Она назвала какую-то вполне обычную и часто встречающуюся фамилию, которая ничего мне сказала, кроме того, что людей с такой фамилией я в жизни встречал не раз, но никто из них особыми талантами или заметным общественным положением не отличался. Даже не погуглишь. Слишком много информации вывалится — поди пойми, что к чему.

— Он ведь из России, правильно?

Она кивнула.

— Простите, а, если не секрет, чем он занимался?

— Давно в России он был юристом, а здесь тоже получил лицензию и стал адвокатом по иммиграционным вопросам. Много помогал тем из России, кто хотел в Америку жить переехать.

Ничего удивительного, что я про него не слышал — совсем разные сферы. Странно, правда, что уже тут ни разу не столкнулись, да и то — в городе под сотню тысяч русскоязычных эмигрантов — со всеми не перезнакомишься. Одно ясно — человек он был достаточно известный и с широким кругом друзей и знакомых, правда, всё больше по гуманитарной линии.

По-видимому, размышляя на его счёт, я слишком надолго задумался, поскольку она спросила:

— Так у вас ещё какие-нибудь вопросы есть?

— В общем, да. Вы знаете, что в библиотеке вашего отца есть очень интересные книги с автографами и даже ранние экземпляры, так сказать, подпольной советской литературы? Я там кое-что для себя интересное нашел, с вашего позволения.

— Конечно, — ответила она, — отец мне их много раз показывал.

— И не жалко, что все они на выброс пойдут?

— Ну, не все — ведь вы же что-там отобрали.

Похоже, она слегка шутила.

— Совсем немного. А остальное?

— Да кому оно нужно это остальное? — особого огорчения в её голосе не слышалось. Честно говоря, никакого огорчения не слышалось. — Это же сколько лет назад было интересно. И даже многим. А теперь почти никому.

Слово «почти» она произнесла явно намекая на меня и давая понять, что вот только таким старым перечницам (или перечникам) и может что-то пригодиться, а остальной мир давно всё это перерос. Но я продолжал гнуть свою линию.

— Но ведь всё равно жалко. Может поискать, кому ещё интересно.

— Бессмысленно, — ей явно надоела эта тема, и она своим внушительным монологом явно хотела её закрыть. — Я всем отцовским контактам информацию отправила и, хотя многие меня за это поблагодарили, никто интереса не высказал. А тот реальный антиквариат, который в отцовской библиотеке был, у меня один очень хороший аукцион забрал. Так их представитель все внимательно перебрал и сказал, что это просто макулатура. Он сам был из Союза, очень молодой и явно хорошо образованный, так он чётко объяснил, что всё остальное, кроме этого антиквариата, хорошо было иметь в Советском Союзе лет сорок-пятьдесят назад, а теперь на это никто и смотреть не будет. Даже на книги. А уж тем более на всякие машинописные копии. И автографы эти уже никому не интересны. Особых знаменитостей там нет, а про тех, что там есть, никто уже и не помнит. И не вспомнит. Ещё раз — мы позвонили или отправили мейлы всем отцовским знакомым, координаты которых смогли найти! Все выразили нам поддержку и соболезнования, но к книгам и бумагам никто интереса не проявил. А известили мы человек сорок. Так что уж если никому из них не нужно оказалось, то искать кого-то ещё просто бессмысленно. Значит, действительно никому не нужно. Жалко, конечно (и опять, если честно, то никакой жалости я в её голосе не услышал и в глазах не увидел — так, для приличия), но придется всё туда — и она указала на большой мусорный контейнер во дворе.

Говорить было больше не о чём. Я поблагодарил за исчерпывающую информацию, пожелал ей и её давно отвернувшемуся от нас супругу всех благ, сходил наверх за своим ящиком, заплатил спрошенные с меня несколько жалких долларов, положил всё на заднее сиденье своей машины и тронулся к дому. Что-то невесело мне домой ехалось. Даже красивые дома по обе стороны этой весьма зажиточной улицы, в отличие от своего обычно вполне радостного вида, смотрели как-то печально и, можно даже сказать, сочувствующе. Как бы даже, провожая меня навсегда. А я думал, увы, невесёлые мысли и в этой задумчивости плёлся так медленно, что даже пару раз получил подгоняющие гудки в спину, хотя обычно и машин здесь бывает немного и народ воспитанный, так что торопить не принято. Похоже, правда, я так замедлился, что даже местные занервничали. Скорость я, конечно, добавил, но безрадостные мысли не пропали.

— Вот так, — печалился я, — и уходит навсегда целый пласт людей и всё для него важное и ценное. Все те, кто назывались московской или ленинградской интеллигенцией. Да это правда и для интеллигенции из любого другого города — от Владивостока, Киева или Новосибирска до какого-нибудь Мышкина или Серпухова. В России их почти не осталось, а те, что пока живут, тоже вот-вот уйдут. А вокруг такое разрослось, что всё это ему действительно не нужно, да и ни к чему. Всё равно, что цилиндр в наше время вместо бейсболки носить. Или герою войны с Украиной Тютчева читать. Да и здесь не лучше. Мы вымираем, а даже детям уже всё это чужим кажется. Вот только что пример видел. Да и у самого дочь. Когда я ей что-нибудь из прошлого рассказываю про тот же самиздат, к примеру, и как за него сажали, так не верит. Не могло такого быть, говорит. И что ей эти фотолисточки? Я уж про язык и не говорю — здесь даже второе поколение еле говорит, а уж про внуков и говорить не приходится, и зачем им действительно всё это? А там, похоже, скоро на какой-то полу-уголовный сленг перейдут, где и слов-то всего штук пятьсот останется. Нет, конечно, дочь покойного правильно моё внимание обратила — реальный антиквариат всегда в цене будет. Это для любых редкостей справедливо. Как, к примеру, сейчас люди большие деньги платят за какие-то отдельные странички с миниатюрами из средневековых манускриптов, даже не в силах прочитать, что там вокруг этой миниатюры написано, так и через много лет люди будут ожесточённо биться на аукционах за, к примеру, блоковских «Двенадцать» с литографиями Анненкова или за «Пиковую Даму» с картинками Бенуа, и только эти картинки и будут рассматривать, а что там за текст вокруг, им и дела не будет. Что уж тут о ксероксных листках или, тем более, о четвертой копии с «Эрики» говорить? В помойку! Только в помойку! Вслед за нами… Правильно Чаадаев про значение России говорил — чтобы все видели, как жить не надо. Посмотрели теперь — и пора занавес опускать. Ну, а там что-то другое появится. Может хуже, может, лучше, но точно другое и этому будущему другому автографы, которые ещё что-то говорили нам, или перефотографированные страницы посевовских изданий — да и кто вспомнит, что это за «Посев» такой, и на какую жатву он целился — будут, как теперь говорится, совершенно по барабану.

Так до дома и доехал. Вношу коробку в коридор, и жена спрашивает:

— Что, опять какого-то старья накупил? Ведь и так уже ни ставить, ни класть некуда, а ты всё тащишь и тащишь!

И, совершенно неожиданно для себя, отвечаю:

— Да права ты, права! Только зря пятёрку потратил, не подумав. Выкинь ты всё это к такой-то матери!

И даже не посмотрел, как пустились все мои приобретения в последний путь — сначала в среднего размера белый пластиковый мешок со всякими другими жизненными отходами, а потом вместе с еще несколькими такими же белыми мешками в теперь уже мешок побольше из плотного чёрного пластика, в каком и полагалось вывозить мусор на расположенный неподалеку мусорный полигон, а там и в окончательное небытие. Вместе с автографами Искандера и Астафьева и аккуратно перевязанными стопками фотостраниц набоковского «Приглашения на казнь» и платоновского «Котлована» — их-то я и вёз из того дома.

И к своим книжным полкам я ещё дня три не подходил…

CELEBRATION

Поначалу ему эта идея была не по душе — тоже мне повод для торжества! Даже слово для процедуры — селебрейшн — ему не нравилось. По-русски-то и термина подходящего нет — празднование? — это что, они что ли праздновать станут, что от него избавились, поскольку с его консервативными взглядами он немало досаждал либеральному руководству университета, пытаясь повлиять на кое-что из происходящего на кампусе? А для него — что за повод отставка, которую он уже давно спланировал? И вообще, он не любитель таких церемоний — ни чужих, ни, тем более, своих. Он даже юбилеев собственных никаким официальным образом не отмечал, хотя университетское начальство каждые пять лет и предлагало в его честь какую-нибудь конференцию устроить или нечто подобное, что многие из его коллег даже с научным статусом пониже и в других университетах и у них тоже делали и делают. Но он все время отказывался. А тут уж совсем — выход на пенсию отмечать! Тоже мне повод. Но всё то же университетское начальство, всё-таки, убедило — дескать и человек он в университете заметный, и столько лет отработал, и имя его в научном мире пользуется уважением, так что чтобы он просто перестал выходить на работу с первого января — как он сам предлагал — никак не возможно. И, главное, в сообществе поймут неправильно или даже решат, что он чем-то перед университетом провинился. Потом доказывай….

Ну, он и согласился. Тем более, что и жена, к мнению которой он всегда прислушивался тоже подтолкнула. «Ну чего тебе стоит, — говорила — час-другой посидеть и послушать, как про тебя хорошее говорят. Наверняка ведь нахваливать станут. Покажи уважение — ведь ты им столько крови попортил своей борьбой за правду, что могли бы и коленом под зад (это она, конечно, сильно преувеличивала — у него позиция была постоянная, с которой уволить практически невозможно, так что и сейчас это была его собственная инициатива), а так по-хорошему расстаётесь, даже если они про себя и радуются, что без тебя спокойнее будет». Пришлось сдаваться под давлением превосходящих сил.

И, в общем, не пожалел. То есть, конечно, обошёлся бы, но всё равно всё очень даже мило было. И народа набралось порядочно. Он такого даже не ожидал. Наверное, как-то объявление в сеть запустили, так что в придачу к почти всем отдельским, не только кое-кто из его бывших учеников появился, но и немало профессуры из соседних университетов и даже кое-кто из компаний. Еле уместились в комнате, где они всегда отдельские собрания проводили или семинары. И — жена, как всегда, права оказалась — все часа полтора и его и друг друга развлекали всякими похвальными речами в его адрес и воспоминаниями разных занимательных эпизодов из его научного прошлого, которых, и в самом деле, за все годы накопилось немало. И, похоже, университет даже какие-то деньги на эту церемонию выделил, поскольку на придвинутых к стене узких столах были разложены разные бутербродики и чипсы и стояли банки с водой и кока-колой. Слушая, какой он замечательный и как много сделал для университета и для науки в целом, он даже слегка растрогался. Жена, сидевшая рядом с ним, заметила и слегка подтолкнула его локтем, дескать, «а я что тебе говорила!». Так что домой ехали весело, обсуждая тех, кто пришёл и как многие из них изменились за годы, что пересекаться не приходилось.

Дома отмечание неожиданно продолжилось, поскольку, удачно таясь от него, жена приготовила вполне праздничный ужин с любимыми им цыплятами табака. В целом, хороший день получился. Так что он был про себя очень удивлен, когда, посмотрев после ужина телевизор и привычно почитав с часок в своём любимом кресле, полез, как обычно, в душ и вдруг почувствовал, что что-то его гнетёт. Нет, ничего такого особенного, что можно точно локализовать и описать словами, а просто как-то не по себе. И не со стороны здоровья, а именно со стороны, так сказать, души — как будто что-то с ней не в порядке, и это что-то неприятно ложится на его самоощущение. Пустил, как обычно горячий душ, и стал размышлять, пытаясь понять, что это такое на него вдруг накатило. Точно не это самое сегодняшнее отмечание — он от него даже некоторое удовольствие получил, хотя цинично подумал, что ещё лучше было бы, если бы его университет, скажем, годовой или хотя бы квартальной зарплатой проводил, а не грамотой с витиеватым шрифтом, которую ему вручил лично посетивший мероприятие провост. И не сама отставка. Он её уже давно планировал, вполне в своём стиле рассудив, что даже если забыть о возрасте, то всё равно — уходить надо, так сказать, в сиянии славы, а не когда всё, включая способность хорошо соображать, под уклон пойдёт, и коллеги из других мест, услышав о его отставке, будут удивляться — а что, разве он ещё работал? Ну, как, к примеру, спортсмен прекращает выступления, выиграв олимпийскую медаль или чемпионат мира, а не после того, как на очередном турнире в который раз займёт место в самом низу таблицы. И послеотставочные планы у него самые грандиозные были — прочитать подборки накупленных за годы толстых журналов, до которых он был большой охотник, разных там «Современных записок», «Возрождений» и «Граней», тесно стоявших на полках в его кабинете; поездить, наконец, по стране, многие природные чудеса которой он так за долгие годы посмотреть и не успел, поскольку бывали они с женой только в тех городах, где проводились приглашавшие его и интересные для него научные конференции, и хотя по Парижам и Римам они наездились, а, скажем, в Йеллоустоуне конференций, насколько он знал, никогда и не было; да, в конце концов, заняться давно запланированным садом-огородом, начав с посадки саженцев чёрной смородины, которые ему давно обещал приятель, удачно делавший домашнюю водку на смородиновом листе, да всё руки никогда не доходили, а вот теперь дойдут. И ещё много чего было в планах, лишний раз подтверждавших ему, что никаких печальных мыслей отставка ему не внушала. Так что тогда?

Решив, что просто слишком сегодня переволновался — какой-бы иронический склад ума он ни имел, но, все-таки, некие эмоции эта церемония вызвала, вот его и томит — он решительно запустил душ ещё посильнее и, с закрытыми глазами, стал, как и обычно делал под душем, напевать очередную, пришедшую на ум мелодию (как и для многих, душ был для него единственным местом, где он не стеснялся собственного вокала). В этот раз ему на ум пришёл романс из «Дней Турбиных». Слова он помнил и даже, похоже, мотив перевирал не слишком, благо не первый раз, но вдруг, когда он дошёл до последнего куплета насчет невозвратимой юности, то, в отличие от всех других разов, когда он напевал этот романс, он почувствовал, как ему перехватило горло и чуть ли не слёзы выступили на его закрытых под горячими струями глазах. В полном расстройстве по поводу своей необычной сентиментальной чувствительности, он вылез из-под душа, закрыл воду и, завернувшись в мягкое банное полотенце, встал перед зеркалом. Вытяжка в ванной была хорошая, так что зеркало почти не запотело, и он хорошо видел самого себя в коричневом полотенце, с прилипшими ко лбу немногочисленными волосами и слипшейся от воды ещё не вытертой бородой. И, встретившись в упор со своими собственными отраженными в зеркале глазами, он вдруг понял, что с ним такое: и отставка — ерунда, и большая часть журналов так и останется стоять на полке нераскрытыми, то есть не раскрытыми после того, как в последний раз листали их совсем другие руки много лет назад, и условного Йеллоустоуна не будет, и даже если ему удастся посадить веточки черной смородины, и они, паче чаяния, примутся, то листочков для того, чтобы сунуть их в бутылку с «Абсолютом» ему почти наверняка не дождаться. И если у спортсмена, ушедшего из спорта после какой-нибудь золотой медали, ещё целая жизнь впереди, то к нему это никакого отношения не имеет. Просто жизнь кончается. Тут только он понял, наконец, что томило его перед и под душем, и впервые за многие-многие годы он, не стараясь сдерживаться, зарыдал в голос, как ребёнок, у которого отобрали любимую игрушку…