СЕМЬ ИСКУССТВ

На портрете подросток лет одиннадцати-двенадцати. Ещё по-детски припухшие губы. Он расстроен, но это не детский каприз, а серьёзная обида, которую он пытается скрыть. Но капюшон не закрывает лицо, и мы видим, как он с трудом сдерживается, чтобы по-детски не разрыдаться. Ресницы ещё хранят влагу, а в левом глазу блестит слеза. Мальчик в том важном и очень хрупком возрасте, когда легко поселить в нём неуверенность.

Зинаида Прейгер-Долгова

«Я ИЩУ ПРОЛОМ В РЕАЛЬНОСТИ»

Конечно же, вечная проблема в том,
что ты всё время недоволен.
Тебе всё время кажется, что нет —
всё, что я сделал, — это ещё не то,
что хотелось бы мне…

Как возникает наш интерес к творчеству художника?

К работам известных мастерам он часто возникает после прочтения статей, посещения музеев, просматривания альбомов.

Люди моего поколения помнят журнал «Огонёк», в котором ровно посередине находились страницы с иллюстрациями картин великих художников и сопроводительными статьями. Те, кто задумали этот просветительский проект, были уверены, что эти страницы будут осторожно освобождены от скрепок.

С пятнадцати лет это проделывала и я, стараясь не пропускать ни одного номера.

Мои ученики, которым сейчас от пятидесяти до семидесяти наверняка помнят огромные конверты из дешёвых обоев, на которых большими буквами значилось: «Художники эпохи Возрождения» или «Русские художники 19 века». С тех моих первых «Огоньков» и до переезда в Израиль в 1990 в них накопилось много иллюстраций.

Но как возникает наше желание познакомиться с современным художником, работу которого мы увидели впервые?

Я знаю только, как оно возникает у меня.

Вдруг картина заставляет долго стоять напротив. Она как будто втягивает в своё пространство.

Работа, с которой у меня произошёл такой контакт, даже не была представлена на той выставке израильского художника Миши Рапопорта, о котором я в тот день ничего не знала. Все представленные в галерее работы безусловно свидетельствовали о мастерстве живописца. Какие-то затрагивали сюжетом больше, какие-то меньше.

В зале на столике лежал каталог.

Я открыла его… Сегодня я почти уверена, что он открылся на этой картине. В каталоге работа значилась как «Без названия.»

Но… Что это? Натюрморт? Странный пакет, упакованный в грубую обёрточную бумагу, помещённый на слишком узкий для него подоконник окна, за которым темнели старые деревья.

Почему пакет небрежно укутан в не то прозрачную плёнку, не то в лёгкую ткань?

Чтобы грубая плотная упаковка не поцарапала стекло, за которым видны кроны деревьев и будто окрашенное ими небо?

Странно, но я только много времени спустя разглядела, как причудливо легла ткань, как тень её на стекле, образованная освещённым пространством комнаты, стала… тенью лежащей женщины.

Я смотрела на скрытую под грубой бумагой упаковку и вдруг почти вслух произнесла: «Это я.»

Картина не была представлена на выставке.

— Как увидеть эту работу? — спросила я художника.

— Сейчас спрошу у галерейщика.

Мне повезло: хозяин галереи разрешил вынести работу из подсобного помещения.

Уже много лет я веду диалог с картиной, которая висит в моей квартире. Вот только слово «висит»…

Когда я смотрю на неё, исчезает стена и даже то, что изображено на первом плане. А ведь когда-то именно первый план кольнул: это про меня, это и есть я.

Недавно ушедший художник Эрик Булатов в интервью, данном пять лет назад Владимиру Раевскому, объяснил «взаимодействие между элементами, из которых состоит изображение».

Оно «может быть поверхностное, т. е. как бы узор такой, а может быть в расчёте на поверхностное движение этих ритмов, потому что, кроме того, что они живут на поверхности, они ещё и движутся вглубь и наружу. К нам или наружу. Это свойство нашего глаза, и это обязательно происходит».

Со временем мой диалог с «собой», ради чего, казалось, и заказывала авторскую копию картины, становится короче.

Я тороплюсь покинуть первый план, чтобы скорее попасть в закрытую от меня стеклом и разделённую створками окна тайну. Стекло на картинах Миши Рапопорта — часто режиссёр, направляющий наш взгляд и наши мысли. У художника даже есть цикл картин «За стеклом».

Где находятся эти деревья, кроны которых мы видим в окне?

И как высоко находится окно, если видны только кроны?

И что это за деревья, которые отбрасывают зеленоватый отблеск на небо?

Давно не задаю эти вопросы.

— Я не очень одарён колористически, — говорит художник. — Поэтому стараюсь очень осторожно пользоваться цветом, хотя он играет для меня очень большую роль. Цвет — огромная составляющая картины. Он определяет её притягательность, настроение, какие-то нюансы — её магию. И взаимоотношение цветов, которое создаётся между ними. Или не создаётся.

Я — зритель, и я не задумываюсь над тем, как создаётся эта магия, а просто переношусь в это чуть тревожащее и одновременно успокаивающее разными оттенками зелёного таинственное пространство.

В этой работе видно, что Миша Рапопорт не только талантливый живописец, но и прекрасный рисовальщик. Каждая деталь, каждая складка ткани или смятого листа, поворот вдруг таинственным образом обозначившейся головы, положение призрачного тела — всё настолько точно, что… могла бы исчезнуть тайна, которая и определяет произведение искусства. Но, к счастью, не исчезает.

На личном сайте Миши Рапопорта есть отдельная папка — «Рисунки».

Фигуры людей в разных ракурсах. Некоторые модели мы встречаем и на портретах.

Их много, и они показывают, насколько мастерски художник владеет тональностью. Смешанная техника рисования делает фигуры не только живыми, но и помогает понять душевное состояние героя.

И, хотя сам Миша Рапопорт не считает себя хорошим колористом, но именно владение палитрой, эти тона, полутона и блики превращают зарисовку в полотно, в которое хочется вчитываться и вслушиваться.

Ведь рисунок — это не только точное воспроизведение живого или неживого предмета в его трёхмерных качествах.

Рисунки Миши Рапопорта — не просто вспомогательный инструмент. Даже, если не видеть работы, в основе которых лежат эти рисунки, они кажутся законченными высказываниями.

Возможно, этому способствует смешанная палитра, которую использует художник.

Ведущий реставратор Адольф Николаевич Овчинников, говоря о средневековой живописи, сказал, что у них «техника и философия — это не два разных понятия, а одно, неделимое».

«Система живописи — это язык. Нужно знать грамматику. Всё, что вы знаете о языке, вы можете сюда переносить — ошибки не будет».

Не знаю, какой раздел этой грамматики поможет мне понять, почему шершавая, испещрённая современными граффити стена издаёт звук как… от наждака по стеклу. Это вставка из другого текста?

В музыке, как и в живописи, тон обозначает «напряжение». Мы знаем, что художник способен заставить картину звучать.

У Чайковского есть два, на первый взгляд, абсолютно противоположных высказывания: «Мелодия — душа музыки» и «Диссонанс есть величайшая сила музыки».

Думаю, это и о живописи. И, конечно, не только о контрасте цвета.

Долго всматриваюсь в полотно, но не понимаю, что именно делает табурет на четырёх (не трёх!) ножках, да ещё и со страховочной перекладиной внизу, таким ненадёжным, но хочется стать рядом с сидящей на нём девочкой.

Высота самого табурета или хрупкая фигура девочки — подростка вызывают обеспокоенность? Глухая серая стена с выцветшими буквами и цифрами? Не разгаданная мною конструкция размытого горчичного, к которой прикреплена рифмующаяся по цвету со стеной небольшая прямоугольная рамка?

Работу над этим портретом, как и многие другие, мы видели в мастерской, но только в законченном виде он обрёл метафоричность.

Много лет назад созданный Аркадием Бурштейном клуб «Дон Кихот» начал проводить свои встречи в мастерской художника Миши Рапопорта.

Потом многие называли её «намоленным местом».

Обычная обстановка: мольберт, краски, начатые работы и те, что близки к завершению. На задней стене несколько небольших старых работ.

В это помещение было легко войти и не хотелось его покидать.

Вот и в картины Миши Рапопорта хочется войти и надолго оставаться в их пространстве, иногда окрашенном лёгкой грустью, иногда вызывающим тревогу. И всегда рождающим вопросы. Дело не только в визуальном впечатлении.

В них всегда есть какая-то тайна, которую до конца не разгадать.

«Кто хочет узнать обо мне как о художнике, должен внимательно изучать мои картины и пытаться понять из них, кто я такой и что хотел».

Эти слова Густава Климта справедливы по отношению к творчеству любого настоящего художника. Особенно к создающему портреты.

Есть ещё два варианта работы «Девочка на табурете» (повторюсь, название условное, потому что у художника почти под всеми работами значится: «Без названия»).

Не знаю, какой из них больше вызывает тревогу и безотчётное чувство вины.

Красный табурет не тепло несёт, а скорее ощущение ожога. Потому и присела на самый край? Есть что-то птичье в позе девочки. Улететь бы в это голубое пространство, но это не небо, не воздух, а глухая стена, на которой грубо намалёваны значки, цифры и буквы. Судя по всему, этот язык понятен девочке. Но впечатление, что он не придаёт ей уверенности.

Обычно сидячая поза невольно расслабляет. Но эта повернувшая к нам лицо девочка не очень доверяет взрослым.

И на портрете в полный рост её желание закрыть свой внутренний мир от постороннего взгляда ещё отчётливее: руки — на замок, но босые ноги выдают незащищённость.

Я не знаю, какой видят эту девочку-подростка родители, друзья. Знали ли они, что она бывает такой встревоженно-одинокой?

Я вижу то, что угадал художник. И мне знакомы и близки и сами чувства и желание их скрыть.

Ещё более одинокой и не доверяющей миру взрослых чувствует себя девочка в серой одежде.

Она как будто хочет стать невидимой, слившись с фоном верхней части стены.

Не только ноги скрещены, но и руки упрятаны в рукава толстовки.

Грязный белый цвет нижней части стены не успокаивает. Наоборот, он делает стул, на котором сидит девочка, более хрупким, почти стеклянным.

Эта девочка уже знает, что жизнь может быть трудной. Поэтому её взгляд напряжённый, он будто заранее отталкивает любого, пытающегося войти в её личное пространство.

Интересно сопоставить эти работы с портретом другой юной модели.

Девочка с зонтиком тоже сидит на стуле. И, кажется, уверенно сидит, даже расслабленно прислонилась к спинке стула.

Ей лет пятнадцать-шестнадцать. И ей очень хочется выглядеть взрослой и уверенной. И сексуальной. Красное платье с разрезом, тёмно-зелёный кардиган с капюшоном и чёрный зонтик.

Художник уравновесил «тяжёлый» красный цвет чёрным, притушил интенсивность, снизив драматичность и агрессивность. И внутренняя поверхность зонтика, поймав луч света, кажется пластиной из старого чёрного серебра. Светло-серый фон совсем не кажется холодным. Его «утеплила» сложная гамма цветов.

Но, когда наш взгляд возвращается к лицу девочки, мы начинаем различать в её глазах неуверенность, ожидание и ту самую безотчётную «девичью грусть».

Именно богатая, хотя и кажется скупой, палитра фона и освещение помогли мне проникнуть в душевное состояние юной девушки. А ещё смутную тревогу вызвала небольшая деталь: скомканные лист бумаги и одноразовый стаканчик для кофе.

Мне вообще детали кажутся немыми подсказчиками.

Среди различных видов портретов в учебных пособиях отдельно выделен психологический портрет. Но ведь по сути каждый индивидуальный и двойной портрет у истинного художника становится психологическим.

На портрете подросток лет одиннадцати-двенадцати. Ещё по-детски припухшие губы. Он расстроен, но это не детский каприз, а серьёзная обида, которую он пытается скрыть. Но капюшон не закрывает лицо, и мы видим, как он с трудом сдерживается, чтобы по-детски не разрыдаться. Ресницы ещё хранят влагу, а в левом глазу блестит слеза. Мальчик в том важном и очень хрупком возрасте, когда легко поселить в нём неуверенность.

Я бы предъявляла эти портреты художника в качестве теста на вступительном экзамене для будущих учителей и детских психологов. Возможно, меньше случайных людей оказалось бы в школах.

На фотографиях, сделанных в тот давний период, когда встречи клуба «Дон Кихот» проходили в мастерской Миши Рапопорта, часто видны то мольберт, то фрагмент картины или один из её вариантов.

На встрече с Рут Ванагайте, автором обжигающей книги «Свои», на мольберте стоял незавершённый портрет беременной женщины. Тогда он казался тревожным напоминанием, вопросом: в тот ли мир готовится прийти новый человек?

Портрет вызывает ещё большую тревогу сегодня.

Ожидание? Стул почти не виден. Но его устойчивая надёжность ощущается. Тяжело опустилась на него женщина, которой через месяц, а то и раньше, выпустить в мир Человека. Кажется, более чем реалистичное изображение.

Но вступают магия красок и магия светотени. Голова чуть наклонена к левому плечу, и длинные тёмные волосы почти закрыли часть лица, но усилили удивительно тёплый цвет кожи.

Свет падает неравномерно, словно, чем дальше от фигуры женщины, тем шире просвет, в который проникают лучи солнца. Но я недостаточно знаю о светотени и уж точно не думаю об этом, когда смотрю на портрет. Просто чувствую внутреннюю тревогу ожидания. И только размытый зеленовато-оливкового цвета фон действует на меня успокаивающе.

Ни одна фотография передать это не в состоянии.

Не пытайтесь проследить направление её взгляда. Она смотрит в…себя. И прислушивается к тому, что в ней происходит. Она ведёт диалог со своим ещё не рождённым ребёнком.

У Миши Рапопорта много работ с сидящей моделью.

Я не раз наблюдала, как поза — облокотился ли на спинку стула или, наоборот, едва присел, придвинулся впритык к столу или отодвинул стул, старается сесть визави или сбоку — многое может рассказать о человеке. Но у художника есть дополнительное средство, помогающее передать то, что сейчас, в эту минуту, занимает мысли и тревожит душу человека, который явно забыл, что он позирует. Зная способность Миши Рапопорта слушать собеседника (это на слова о себе и своём творчестве он более чем скуп), я нисколько не сомневаюсь, что так и происходит на сеансе. Постепенно позирующий человек погружается в свои мысли, снимается самоконтроль, и тогда в глазах, в позе зрителю открываются самое главное: то молодое кокетство, то мужская самоуверенность, то чисто женское неистребимое желание нравиться, а иногда смятение, отчаяние.

Кто этот мужчина, чьё лицо мы не видим, хотя он и сидит к нам фактически в пол-оборота? Что привело его в такое отчаянье? Кажется, что он сгибается под тяжестью собственных мыслей.

Нога на ногу, чтобы стать опорой левой руке, согнутая в локте правая, на которую под тяжестью мыслей склонилась голова. Он фактически замкнул себя, отгородился от всего и всех. Он вообще сейчас не здесь. И мне почему-то совсем не кажется сейчас, что обилие белого цвета на полотне символизирует чистоту. Скорее душевную опустошённость.

Даже если говорить о белом цвете как обо всём цветовом спектре, собранном вместе, то в данном случае, на мой взгляд, это только символизирует тяжёлое состояние человека.

И чёрный цвет на этом портрете говорит о кризисе.

Только разбавленный (синим?) белый цвет столешницы немного смягчает впечатление.

Я не пыталась спрашивать художника, действительно ли он писал портрет отчаяния. Как не задавала никогда подобные вопросы ни одному художнику.

В «Заметках на полях «Имени розы» Умберто Эко заранее ответил всем страждущим «дойти до самой сути»:

«Автор не должен интерпретировать своё произведение. Либо он не должен был писать роман, который по определению — машина-генератор интерпретаций. Этой установке, однако, противоречит тот факт, что роману требуется заглавие.

Заглавие, к сожалению, — уже ключ к интерпретации».

Разве это не относится и к творчеству художников?

Кстати, не поэтому ли Миша Рапопорт не даёт названия своим картинам?

Назови художник эту картину «усталость», увидела бы я что-то другое?

Не знаю. Но очень хорошо понимаю, что имел в виду Умберто Эко, утверждая:

«по окончании любой работы завязывается диалог между произведением и публикой. Автор из него исключается».

Так что пусть меня простит мастер, если то, что увидела я, не совпало с тем, что видел он.

Это мне показалось, что человеку трудно дышать, как будто он заперт со своим отчаяньем в небольшом помещении.

И это мне кажется, что иногда Миша Рапопорт каким-то чудом раздвигает пространство, будто владеет не только профессиональными знаниями сочетания цветов и оттенков, не только всеми видами освещения, но и тайной пятого измерения.

Такое впечатление оставила картина «Мальчик в комнате» (название условное).

На первом плане часть облезшей с подтёками стены и недавно покрашенная или новая рама окна, тщательно прорисованный руль прислонённого к стене велосипеда, тень тормоза на стене.

Всё это отмечаю мельком, мой взгляд уже за окном и даже минует стоящего за ним мальчика. Потому что пространство, в котором он находится, кажется мне безграничным, как будто нет противоположной стены.

Пытаюсь понять, возвращаюсь к фигуре мальчика. На что он смотрит? Или на кого? Слева угол стола, покрытого красной скатертью. Возможно, у не видимого нам края кто-то сидит. Но меня притягивает тайна раздвинутого пространства.

И я не хочу выуживать из своей памяти знания об отражённом и проникающем свете, о том, почему именно так падает тень и какие краски смешал художник, чтобы добиться этого… Я не знаю даже, что это: отсвечивает ли стекло, ярко освещённое солнцем, или колышущаяся занавеска на противоположном окне.

И есть ли там окно или мне это кажется.

И не хочу знать. Да, это я так увидела. И художник, возможно, и не задумывал этот эффект. Но не в том ли чудо искусства, что у каждого человека творение художника вызывает свои ассоциации?

Но есть у Миши Рапопорта одна работа, которую, думаю, многие читают приблизительно одинаково.

Два мальчика, близко стоящие друг к другу, но боком к зрителю. Тот, что пониже, одет в традиционную арабскую длинную белую рубаху — кандуру. Он смотрит вниз. Второй мальчик одет в чёрный костюм (так одеваются учащиеся иешив). Цвет его рубашки сливается с цветом кандуры. Открытыми остаются у подростков только ступни босых ног, кисти рук и головы. И это оставляет ощущение беззащитности, которое объединяет их. Перед чем или кем? Где они стоят? По всему видно, что в помещении. Но почему стена почти чёрная? Почему пол под босыми ногами подростков похож на песок, нагретый за день, который под лучами заходящего солнца играет всеми оттенками жёлтого, розового, бежевого с вкраплениями кармина?

Это рассказ, как мне кажется, не только про мальчиков — он про нас, про то, где мы живём. Про сегодняшний день, хотя и написана картина давно. Рассказ про единство и противоположность. И историческую неразрывность, хотим ли мы того или нет. И сегодня эта неразрывность отзывается болью, гневом, но и надеждой, пусть пока и слабой.

Критики утверждают, что современное искусство сегодня стремится не влиять на душевное состояние человека, не вмешиваться и не передавать его переживания.

Эта мысль вызывает у меня недоумение. Не передавать переживания? Не влиять на душевное, то есть, на эмоциональное состояние? Но не за этим ли переживанием (и сопереживанием) мы ходим на концерты классической музыки и на выставки художников?

Я не нашла отражение этих тенденций ни в одной работе Миши Рапопорта.

Та первая посещённая мною выставка называлась «Вторжение» — общее название для всех работ.

На нескольких работах изображены искорёженные легковые машины и… монашка. Разные ракурсы, разная степень освещённости объектов.

Машины изображены так реалистически, что создаётся звуковой эффект скрежета металла.

Две работы — два отражения происходящего. На одной монашка в тёмном чепце спиной к разбитой машине. Она и сама кажется жертвой. И всё, что она хочет, — спрятаться от этого мира.

Вторая работа не кажется такой мрачной, хотя перед нами машина, которую наверняка отвезут прямиком на свалку.

Может, потому, что глаза останавливаются на солнечном блике на капоте? Или эта монашка с почти незаметной улыбкой на губах? Её ладони неплотно сжаты — не то в молитве, не то в готовности приветствовать кого-то невидимого нам — неверующим.

Но, возможно, дело не только в вере?

Две работы, две реакции на печальное событие. Два отношения к жизни.

И, как многим из нас, художнику знакомы обе эти реакции.

Потому что, как сказал в тех же «Заметках на полях…» Умберто Эко, «какого бы персонажа ты ни выдумал, так или иначе он будет выращен из твоего опыта и твоей памяти».

В большом альбоме «Миша Рапопорт» представлены иллюстрации работ, написанных в 1998-2009 годах. Составитель хотел представить художника, владеющего разными жанрами. Портреты, остановленные мгновения из уличных сцен.

В альбоме довольно обширно представлена и «Частная орнитология».

Есть в нём работы, запечатлевшие людей в разных позах. На сайте Миши Рапопорта таких работ очень много. Часто это один и тот же человек. Как будто кто-то делал моментальные снимки. Но с какой целью?

— Иногда в какой-то позе вдруг проявляется характер человека, его душевное состояние, — говорит художник.

С этим нельзя не согласиться.

Поза человека способна выдать его характер.

Психологи давно выяснили связь между осанкой и чертами характера. Учёные из Университета Макгилла обнаружили, что даже привычка человека стоять определенным образом может многое рассказать о его личности. А положение головы и корпуса напрямую связано с доминантностью, эмпатией и даже склонностью к манипулятивному поведению.

Но, познакомившись с биографией художника, я поняла, что корни «интереса» к различным ракурсам человеческого тела, возможно, правильнее искать в том времени, когда пятнадцатилетний Миша Рапопорт начал заниматься скульптурой. Потом было Алматинское художественное училище, где проучился три года, Ташкентская академия художеств.

Даже в армии он служил… военным художником и скульптором.

Потом пришлось, выполняя заказы властей, заниматься монументальной скульптурой.

А свой уникальный стиль воплощал только в частных заказах. В абстрактных скульптурах, выполненных из бронзы, чувствовалось влияние таких мастеров, как Генри Мур и Альберто Джакометти.

В первые годы после приезда в Израиль Миша Рапопорт искал себя в разных жанрах, а к концу девяностых вернулся к живописи.

Но это было возвращение не просто человека, пережившего трудный период, а художника, искавшего ответы на вопросы, связанные с философией искусства, с местом живописи в общем контексте искусства.

— Метафизика. В искусстве последних десятилетий, начиная с концептуализма, — это слово стало абсолютно запретным. Когда художник начинал говорить о какой-то метафизике, это сразу означало, что он ни черта не понимает в современном искусстве…

…Я в какой-то момент вдруг осознал: именно это становится мне всё более и более интересным…

Я ищу вот этот пролом в стене реальности. То есть, используя реалистическую технику, я тем не менее пытаюсь… ну как бы… я ищу вот этот парадокс. Я беру какую-то вполне возможную в реальности визуальную тему, но пытаюсь найти в ней нечто, что эту реальность нарушает. И вот это — главная для меня тема в том, что я делаю…

Любой зритель может её трактовать по-своему. Потому что когда ты закончил работу — это уже не ты. Она уходит от тебя, она начинает жить своей жизнью».

В этот период появились его пеликаны.

Миша Рапопорт:

— А потом у меня был период с этими птицами.

Эти птицы… Один искусствовед, который написал статью в моём альбоме, решил, что это некий такой образ иммигрантов.

Они приезжают из другого мира, попадают в тот мир, который они не очень понимают. Это интерпретация.

Я это в большей мере относил к самому себе.»

Не буду гадать, почему в этот трудный период, когда персональные выставки не появлялись ещё даже в мечтах художника, когда все мысли были о том, как обеспечить семье нормальную жизнь, появились эти странные птицы.

Не думаю, что в то очень непростое время семья Рапопортов уже отправлялась на искусственное озеро в долине Хефер, чтобы полюбоваться на прилетевших в Израиль по пути в тёплые края странных птиц.

Но вполне возможно, что художник когда-то читал легенду о самопожертвовании пеликанов. Или видел изображение пеликана с зияющей раной на груди и пьющим его кровь птенцом — символ самоотверженной родительской любви.

И так уж не прав автор статьи Гидеон Офрат, увидевший в пеликанах Рапопорта символ репатриантов?

Да и сам художник невольно подтвердил это:

— И, пожалуй, даже… если уж говорить о каком-то прямом образе, то это, наверное, образ человека в современном мире, который развивается быстрее, чем способен развиваться человек в техническом смысле.

И человек в этом мире, особенно человек, склонный к каким-то гуманитарным наклонностям, — у которого более гуманитарное восприятие… Он всегда немножко… Особенно художники, поэты — они немножко пеликаны такие в этом очень рациональном… или даже не рациональном, а скорее реальном, бытовом мире, направленном на существование, выживание и так далее.

Настоящий художник всегда выходит за рамки своего замысла.

И взгляд ли птицы у этого пеликана? Решительный, как будто он оставляет позади не просто какое-то место, а этот болезненный кроваво-бурый период. Он ещё не смотрит в небо, оно ещё видится ему тёмным и тревожным. Но внутренне он уже готов к полёту.

Он готов спасти своих детей. Не они ли вылетают через разбитую им стеклянную стену?

Но это только первые мысли, которые возникли у меня. Потом, как всегда, пришли вопросы.

Не знаю, насколько были связаны эти первые пеликаны с переосмыслением сути искусства и собственного подхода к жизни, но меня натюрморт с коробкой на подоконнике и кронами деревьев за стеклом и эти пеликаны одинаково заставляют задуматься над тем, что выходит за рамки привычного. Искусство «всегда езда в незнаемое.»

Не только для того, кто стоит перед картиной, но, думаю, и для художника, в раздумье стоящего перед натянутым на мольберт чистым холстом. Потому что, как только художник ставит внизу свою подпись, работа, как тот пеликан, разбивающий стекло, устремляется от него к зрителям. И в каждом из них находит интерпретатора. Это уже не во власти художника, но это и есть признак настоящего искусства.