СЕМЬ ИСКУССТВ

Тютчев — не наивный романтик, но трагический ироник, который полагается на осведомлённость читателя. Проблема в том, что позднейшие читатели это знание утратили — и стали цитировать «блажен» как похвалу «интересным временам».

Михаил Эпштейн

«БЛАЖЕН, КТО ПОСЕТИЛ…»

История как ирония: Цицерон — Тютчев — Блок

В моменты исторических катаклизмов, вроде вспыхнувшей сейчас войны на Ближнем Востоке, часто вспоминаются строки Ф. Тютчева из стихотворения «Цицерон» (1829 или 1830): «Блажен, кто посетил сей мир в его минуты роковые». Цитируются в знак согласия, мудрого утешения, избранничества. Но такова ли мысль поэта, точнее, смысл, вложенный в него самим историческим контекстом? Или через всё это короткое стихотворение проходит глубокая ирония?

«Цицерон» обычно связывают с Июльской революцией во Франции, свергнувшей Карла X; Тютчев, в ту пору дипломат в Мюнхене, переживал европейские потрясения как современник и свидетель. «Минуты роковые» — это революционная волна 1830 года, а Цицерон и закат Римской республики — историческая параллель.

Оратор римский говорил
Средь бурь гражданских и тревоги:
«Я поздно встал — и на дороге
Застигнут ночью Рима был!»
Так!.. Но, прощаясь с римской славой,
С Капитолийской высоты
Во всём величье видел ты
Закат звезды её кровавой!..

Блажен, кто посетил сей мир
В его минуты роковые!
Его призвали всеблагие,
Как собеседника на пир;
Он их высоких зрелищ зритель,
Он в их совет допущен был —
И заживо, как небожитель,
Из чаши их бессмертье пил!

Образованный читатель Тютчева знал, чем обернулось для Цицерона это «блаженство». Его настигли, когда он пытался бежать. Голову и руки, которыми он сочинял и писал свои речи против Антония, — отрубили и выставили на ораторской трибуне Форума. По рассказу Плутарха и других античных авторов, Фульвия, жена Марка Антония, исколола язык мёртвого оратора булавками.

«Закат звезды её кровавой» — не просто метафора: это буквально кровь проскрипций, гражданских войн и самого Цицерона.

И тогда смысл стихотворения переворачивается. Когда Тютчев говорит «блажен» — читатель уже знает о страшной участи этого «блаженного». «Заживо, как небожитель, из чаши их бессмертье пил» — каждое слово здесь ловушка и коварство. Заживо — а уже мертвец. Небожитель — а голова выставлена на Форуме. Бессмертье — и позорнейшая из смертей. Так работает трагическая ирония: зрителю известен финал до того, как герой произносит свои гордые слова. Эдип клянётся найти убийцу — а мы знаем, что убийца он сам. Цицерон «допущен в совет всеблагих» — а мы знаем, что его язык исколют булавками.

Тютчев — не наивный романтик, но трагический ироник, который полагается на осведомлённость читателя. Проблема в том, что позднейшие читатели это знание утратили — и стали цитировать «блажен» как похвалу «интересным временам».

Ирония, которую мало кто считывает, — что это: просчёт автора или читателя? Но ведь и строфу Пушкина «Блажен, кто смолоду был молод» тоже не все прочитывают до конца, до подлинного смысла.

Двусмысленность «блаженного»

Слово «блажен» изначально несёт в себе двойной заряд. С одной стороны — высокий церковнославянский регистр, то есть благословен, преисполнен благодати: «Блаженны нищие духом», «Блаженны плачущие». С другой — бытовое «блаженный» в значении юродивого, простака, дурачка. Образованный читатель слышал оба обертона, и поэты пушкинской эпохи активно играли на этом двуголосии.

Грибоедовское «Блажен, кто верует, тепло ему на свете!» (1824) — ирония открытая: «блажен» здесь почти синоним «блаженненького», глупца. Пародируется евангельский стиль, но смысл перевёрнут: вера здесь — не добродетель, а удобное самообольщение.

Пушкин в восьмой главе «Евгения Онегина» (1830) разворачивает целую оду «блаженству»: «Блажен, кто смолоду был молод, / Блажен, кто вовремя созрел…» — но стоит дочитать до строк «в тридцать выгодно женат», «кто славы, денег и чинов / Спокойно в очередь добился», и смысл переворачивается. «Блажен» оказывается приговором конформизму. В интернете эти строки цитируются десятки тысяч раз, почти всегда одобрительно — якобы как мысль самого Пушкина. Ирония утрачена. И это — урок для читателей Тютчева.

Можно привести и другие примеры. «Блажен незлобивый поэт…» Н. Некрасова — здесь ирония даже не скрывается.

Два стихотворения в одном

Есть в «Цицероне» ещё одна странность, которая обычно не замечается. Стихотворение как будто сшито из двух разных произведений — и шов проходит между двумя строфами-восьмистишиями.

В первой октаве — «бури гражданские», «тревога», «ночь Рима», «закат звезды кровавой». Это мир действия, борьбы, катастрофы. Во второй — «пир», «собеседник», «зритель», «чаша бессмертья». Это мир созерцания, отстраненного наблюдения. Первая говорит о гибели; вторая — о блаженстве. Между ними — внутренний разлом, прикрытый формальным единством стихотворения.

Еще один разлом открывается в другом месте. «Я поздно встал — и на дороге / Застигнут ночью Рима был!» — это перефразировка из трактата Цицерона «Брут, или Диалоги о знаменитых ораторах»: «Скорблю, что, выйдя в жизненный путь несколько позже, чем следовало бы, я, прежде чем закончил дорогу, впал в эту ночь республики». Цицерон говорит здесь не как зритель, которому выпало присутствовать при грандиозном историческом переломе, и тем более не как счастливец, удостоенный созерцания «роковых минут», а как человек, захваченный крушением своего мира, не успевший ни предотвратить его, ни от него уклониться. Он не говорит: мне выпало великое зрелище, — но: я опоздал к собственной эпохе и потому попал под её обвал. Тем разительнее переход ко второй строфе, где тот же самый опыт исторической катастрофы, переживаемой как личная участь, крушение, втянутость в гибельное время, — внезапно переводится в другой регистр: почти одический, праздничный, завистливо-возвышенный. И именно здесь стихотворение начинает как бы двоиться изнутри.

Цицерон: боец, а не зритель

Марк Туллий Цицерон не был зрителем «высоких зрелищ». Он был их участником — и жертвой. Его «Филиппики» были прямым оружием против Антония; он сражался за сенатское правление против тирании триумвиров. В трактате «Об обязанностях» он писал: «Не для себя одного рождён я: часть моя принадлежит отечеству, часть — друзьям». И там же: «Вся нравственная красота — в действии». Это этика долга: не созерцай — участвуй, не любуйся — борись.

Правда, Цицерон был стоиком в теории, но не всегда на практике. Он знал цену мужеству именно потому, что знал цену собственной слабости — в дни изгнания, когда бежал из Рима вместо того чтобы принять бой; в годы гражданской войны, когда мучительно метался между Цезарем и Помпеем; в последние дни жизни, когда колебался между бегством и возвращением. В письмах к Аттику он корил себя за малодушие и восхищался Катоном, который предпочёл смерть капитуляции. И это делает его фигуру в стихотворении ещё трагичнее: человек, который писал «вся нравственная красота — в действии», сам не всегда мог этому следовать. Тем более жестока ирония, когда его объявляют «блаженным зрителем» — он-то хотел быть участником, но даже участие давалось ему с мукой.

Подчеркнем: «всеблагие», которые «призвали на пир», — это не Бог, взывающий к страданию и спасительной жертве, а античные боги, допускающие смертного к зрелищу. Вспомним начало второй книги поэмы Лукреция «О природе вещей»: «Сладко, когда на просторах морских ветра поднимают бурю, с земли наблюдать за чужою бедой». Блаженство безопасного наблюдения.

Но история не оставляет зрителей в ложе — она вытаскивает их на арену.

Раздвоенность самого Тютчева

Здесь и кроется корень противоречия — не только в стихотворении, но и в самом Тютчеве. В нём сталкиваются два начала: романтик и эпикуреец. Романтик первой трети XIX века даёт Цицерону соответствующее освещение: «Средь бурь гражданских и тревоги», «Закат звезды её кровавой» — эстетика страдания и борьбы, величие гибели. И тот же Тютчев переходит в совершенно иной регистр — античного эпикурейства: «блажен» не тот, кто сражался и пал, а тот, кто «посетил», «был допущен», «пил из чаши». Романтическая фигура борца подменяется эпикурейской фигурой зрителя.

Именно потому, что установка второй строфы, в противоположность первой, — умозрительно-эпикурейская, формула «блажен» обнаруживает свой иронический смысл, как будто помимо воли самого поэта. Ирония здесь — не авторский приём, а свойство самой ситуации: проповедь созерцательного блаженства не выдерживает столкновения с конкретной судьбой, которую сам же поэт ей предпослал.

А. Блок и трагическая ирония

Самое знаменитое и притом восторженное цитирование из Тютчева — в статье А. Блока «Интеллигенция и Революция» января 1918 года, той же поры, когда писались «Двенадцать» и «Скифы»: «Мы, русские, переживаем эпоху, имеющую немного равных себе по величию… Вспоминаются слова Тютчева» — и дальше цитата: «Блажен, кто посетил…», прямо из второй строфы, минуя самого Цицерона.

Но всё-таки Блок добавляет: «Те из нас, кто уцелеет, кого не “изомнёт с налету вихорь шумный”, окажутся властителями неисчислимых духовных сокровищ». Поэт уже догадывается, что «высокие зрелища» бывают смертельны для зрителя. «Кто уцелеет…». И в самом деле: через три года, в 40 лет, умер сам Блок, убитый этими «роковыми минутами»: от истощения, голода, тяжёлой депрессии и нервного срыва. Если пир и состоялся, то совсем другой, о чем Блок сообщает в письме Корнею Чуковскому (26 мая 1921 г.): «Я болен, как не был никогда еще. ⟨…⟩ …Слопала-таки поганая, гугнивая, родимая матушка Россия, как чушка — своего поросёнка…» Блок заново обращается к той же метафоре. что и в «Цицероне», — скорее всего, не намеренно, тем самым нагляднее подчеркивая, чем обернулся «пир всеблагих».

Вспомним и о том поколении, от имени которого Блок провозгласил это «блажен»: Гумилёв расстрелян, Есенин повесился, Маяковский застрелился, Мандельштам погиб в лагере, Цветаева повесилась. Так в иную эпоху усиливается иронический призвук тютчевских строк. «И заживо, как небожитель, / Из чаши их бессмертье пил»?

Голос сильнее, чем голоса поэтов

Не стоит загонять толкование в слишком жёсткую альтернативу: либо Тютчев сознательно вложил в слово «блажен» трагическую иронию, заранее рассчитывая на историческую осведомлённость читателя, либо эта ирония вообще никак ему не принадлежит и возникает только в позднейшем чтении. Скорее всего, в самом устройстве стихотворения действуют оба смысла сразу, и именно поэтому оно так странно мерцает между одическим подъёмом и почти гротескной двусмысленностью. В стихотворении есть, по меньшей мере, сознательная рискованность, игра на грани хвалы и скрытого ужаса: высокое «блажен» накладывается на исторический сюжет, который этому слову сопротивляется. Сила стихотворения именно в том, что его смысл не исчерпывается намерением автора.

Есть голос сильнее, чем голоса поэтов, — и он придаёт их словам, каков бы ни был замысел, горький, перевёрнутый смысл. История сама вступает в текст как позднейший, но властный соавтор. Чем больше читатель знает о судьбе Цицерона, о цене тех «роковых минут», которые вблизи оказываются не пиром избранных, а мясорубкой для участников и зрителей, тем отчётливее в этих строках проступает ирония, уже не обязательно вложенная самим Тютчевым. Важно не только то, что хотел сказать поэт, но и то, что сказалось. Причём с течением времени второе начинает звучать сильнее первого. Авторский жест не отменяется, но включается в более широкий контекст, где история постепенно перерастает поэтическую задачу и начинает говорить через неё — а иногда и вопреки ей.

P.S.

Двадцать лет спустя Тютчев сам развёл эти два начала — в стихотворении, которое так и называется: «Два голоса» (1850).

1

Мужайтесь, о други, боритесь прилежно,
Хоть бой и неравен, борьба безнадежна!
Над вами светила молчат в вышине,
Под вами могилы — молчат и оне.
Пусть в горнем Олимпе блаженствуют боги:
Бессмертье их чуждо труда и тревоги;
Тревога и труд лишь для смертных сердец…
Для них нет победы, для них есть конец.

2

Мужайтесь, боритесь, о храбрые други,
Как бой ни жесток, ни упорна борьба!
Над вами безмолвные звездные круги,
Под вами немые, глухие гроба.
Пускай олимпийцы завистливым оком
Глядят на борьбу непреклонных сердец.
Кто ратуя пал, побежденный лишь роком,
Тот вырвал из рук их победный венец.

Первый голос: «олимпийцы» откровенно «блаженствуют», чуждые «труда и тревоги», — а смертным остаётся борьба без победы. Второй голос переворачивает формулу: именно павший в борьбе вырывает у богов «победный венец». Блаженство созерцания — удел богов; величие человека — в участии и гибели. То, что в «Цицероне» сплавлено в одну формулу «блажен», в «Двух голосах» разведено и противопоставлено. Как будто Тютчев сам расслышал в своём раннем стихотворении тот разлом, о котором мы здесь говорим.

Примечание

Эта статья — расширенная версия той, что напечатана на сайте Радио Свобода.