СЕМЬ ИСКУССТВ

Растение как «князь», носитель «мыслящей силы», обладатель своего «личного опыта» и «эпохи»; растение, в котором выражена идея «стрелы», извлекаемого движением «звука» — это уже не «ламарковская» метафора «древа жизни», а поиски лежащего вне человеческого сознания действия. Не в растениях ли подразумевает Мандельштам «силу окончаний родовых»?

Андрей Маргулев

ПАЛОМНИЧЕСТВО В ГЛУБИНУ И ВЕЧНОСТЬ

Поводом для написания данной работы явилось случайное знакомство автора с докладом на заседании мандельштамовского семинара, посвященным анализу стихотворения Мандельштама «Не у меня, не у тебя — у них…»:

Не у меня, не у тебя — у них
Вся сила окончаний родовых:
Их воздухом поющ тростник и скважист,
И с благодарностью улитки губ людских
Потянут на себя их дышащую тяжесть.

Нет имени у них. Войди в их хрящ —
И будешь ты наследником их княжеств.

И для людей, для их сердец живых,
Блуждая в их извилинах, развивах,
Изобразишь и наслажденья их,
И то, что мучит их, — в приливах и отливах.

9–27 декабря 1936 [Мандельштам 2020. Т. 1. С. 186]

Если под обращениями вo втором лице можно, не особо рефлексируя, предположить читателя, то кто такие «они»? В докладе, названном его автором (членом редколлегии «Мандельштамовской энциклопедии»): «Области скрытого. Имя и его отсутствие в поэзии Осипа Мандельштама» — имя под склоняемым местоимением «они» раскрывалось как «легкие»… Слушатель доклада (литератор и литературовед), познакомивший автора данной работы с этим докладом, отреагировал на него так:

«…Прослушав, перечитал и понял, что вполне — легкие и тростник надувают, и приливы и отливы у них. И вообще у ОМ много связано с отдышкой, дыханием».

Нимало не сомневаясь в важности этого органа человека для его жизнедеятельности и надувания тростника, автор все же расценил такое погружение «в область скрытого» несколько прямолинейным. Докладчика почему-то не зацепило единственное свидетельство причастных к рождению данного образа — самого Мандельштама и его жены Надежды Яковлевны: «На вопрос «Кто это «они» — народ?» — Мандельштам ответил: «Нет… Это было бы слишком просто…» [Мандельштам Н.Я. 1970. С. 214].

Мандельштамовские творения заведомо исключают возможность подобных «расшифровок», собираемых по принципу «лего». Прообраз постижим только через погружение в пространство стиха через сотворчество читателя: «Книга в работе, утвержденная на читательском пюпитре, уподобляется холсту, натянутому на подрамок» [Мандельштам. 2020. С. 351]. И ответ Мандельштама как бы иллюстрирует отмеченный В.Б. Микушевичем важнейший принцип его поэтики: «По Мандельштаму, все поддающееся пересказу к поэзии не относится» [Мандельштамовская… С. 50]. Обосновывать же, почему «легкие», в противовес «народу», не «слишком просты», докладчику не показалось целесообразным…

В предыдущей нашей работе «Дистанция Мандельштама» («Семь искусств», №12/2025) уже была процитирована рецензия Владислава Ходасевича на сборник Мандельштама «Tristia» (1922):

«Поэзия Мандельштама — танец вещей, являющийся в самых причудливых сочетаниях. Присоединяя к игре смысловых ассоциаций игру звуковых, — поэт, обладающий редким в наши и дни знанием и чутьем языка, часто выводит свои стихи за пределы обычного понимания: стихи Мандельштама начинают волновать какими-то темными тайнами, заключенными, вероятно, в корневой природе им сочетаемых слов — и нелегко поддающимися расшифровке. Думаем, что самому Мандельштаму не удалось бы объяснить многое из им написанного».

Разумеется, «объяснить» не удалось бы: стих Мандельштама живет в пространстве иных, чем проза, измерений. Современные исследователи отмечают: «В результате семантического усложнения поэтического языка лексический ряд текста становится предельно многозначным» [Успенский 2024. С. 48]. «Расшифровка» Мандельштама — но не на основе «плоских» смысловых интерполяций, а на основе проникновения в идейно-мотивационное поле его поэтики, является вполне достойной исследования целью, способной открыть новые перспективы в знакомом, казалось бы, микрокосме поэта. Ведь загадки перед читателем возникают не по «злому умыслу» поэта, а в силу самого принципа поэзии, предполагающего бóльшую в сравнении с прозой интенсивность «реакции обогащения» читательской души. И одно из условий этого принципа — избегание в создании образов прямых называний.

«Мысль изреченная есть ложь»

Вениамин Каверин вспоминает относящийся к 1926 году спор Мандельштама с поэтом Николаем Тихоновым:

«Гордо закинув голову, полузакрыв глаза, Мандельштам возражал против предметной поэзии, называвшей вещи своими именами… Для него голый смысл слова легко соединялся и с новым и с прежним признаком поэзии Тихонова. Он считал, что этот смысл равен кратчайшему расстоянию между двумя точками, то есть некой прямой, которая по своему существу вообще далека от поэзии: «в то время как это расстояние — бесконечность». Это была защита права поэзии на пророчество, на разговор с вечностью» [Каверин. С. 302].

Поэтическое слово должно обходиться без прямого называния вещей и явлений — в статье 1924 года «Выпад» Мандельштам задает этот императив следующим образом:

«…В отличие от грамоты музыкальной, от нотного письма, например, поэтическое письмо в значительной степени представляет большой пробел, зияющее отсутствие множества знаков, значков, указателей, подразумеваемых, делающих текст понятным и закономерным. Но все эти пропущенные знаки не менее точны, нежели нотные или иероглифы танца, поэтически грамотный читатель расставляет их от себя, как бы извлекая их из самого текста» [Мандельштам 2020. Т. 2. С. 128].

Таким образом, местоимение «они» в анализируемом нами стихотворении — это сознательный «пробел», «не называние», своего рода скважина для того единственного ключа, которым открывается внутреннее измерение стиха. При этом под «текстом» в приведенной цитате нужно понимать, разумеется, не конкретное стихотворение поэта, но весь мир его поэзии, и потому мы начнем, казалось бы, издалека — со стихотворения, в котором обозначена «точка роста» обозначенной идеи умолчания. Это стихотворение 1910 года «Silentium» («молчание»), название которого (данное при второй публикации в 1912) совпадает (исключая знак «!») с названием хрестоматийного тютчевского (1830). Нет ли истоков принципа умолчания, «не называния» в этом «Silentium»?

Для начала отметим два существенных обстоятельства. Первое — то значение, которое Мандельштам придавал стихотворению «Silentium», так что даже вносил в него правку (цвет сосуда) спустя целых 25 лет после написания. Второе — то, что тютчевские мотивы вообще наблюдаемы в поэзии Мандельштама достаточно часто. И в том же «Silentium» опора на Тютчева не только через выраженную в названии тему:

«…Вторая опора — мифологическая (рождение Афродиты) — сделана при посредстве Тютчева, а именно — стихотворение «Давно ль, давно ль, о Юг блаженный…», где Осип Мандельштам нашел связку «море — музыка (пение)» и «слово (говор)», с которой он начинает, и где есть ссылка на мифологическое событие: «И песнь их <Средиземных волн>, как во время оно, / Полна гармонии была, / Когда из их родного лона / Киприда светлая всплыла…» Это «описание», по-видимому, легло в основу мандельштамовского (в обоих текстах — во 2-й строфе)…» [Мандельштамовская… 2017. С. 482].

Если теперь анализировать «Silentium» Мандельштама не путем спекулятивных ассоциаций[1], а на основе его мотивной связи с тютчевским источником, открывается, в частности, смысл завершающего призыва «И, сердце, сердца устыдись / С первоосновой жизни слито!». Расположим оба стихотворения рядом для наглядности:

SILENTIUM Она еще не родилась, Она и музыка и слово, И потому всего живого Ненарушаемая связь. Спокойно дышат моря груди, Но, как безумный, светел день, И пены бледная сирень В черно-лазоревом сосуде. Да обретут мои уста Первоначальную немоту, Как кристаллическую ноту, Что от рождения чиста! Останься пеной, Афродита, И, слово, в музыку вернись, И, сердце, сердца устыдись, С первоосновой жизни слито! 1910, 1935 [Мандельштам 1990. Т. 1. С. 70-71].

SILENТIUM! Молчи, скрывайся и таи И чувства и мечты свои — Пускай в душевной глубине Встают и заходят оне Безмолвно, как звезды в ночи, — Любуйся ими — и молчи. Как сердцу высказать себя? Другому как понять тебя? Поймет ли он, чем ты живешь? Мысль изреченная есть ложь — Взрывая, возмутишь ключи, Питайся ими — и молчи… Лишь жить в себе самом умей — Есть целый мир в душе твоей Таинственно-волшебных дум — Их оглушит наружный шум, Дневные разгонят лучи — Внимай их пенью — и молчи!.. [Тютчев 2002. С. 123].

И сразу становится видно, как из тютчевского императива о невозможности вербализации идущей из душевной глубины мысли без ее фатального искажения — рождается мандельштамовский страх разрушить начальную «кристаллическую ноту» рождением «слова» из «первоосновы жизни», где «слово» еще слито с «музыкой». «Первооснова жизни» и «слово» — это два субъекта, два «сердца» с метафорическим контекстом матери и вынашиваемого ею плода — а так как при этом «слову» Тютчевым предопределена роль «лжи», то такого рождения дóлжно устыдиться (ибо предотвратить все равно невозможно). Таким образом, мандельштамовский призыв «устыдиться» — это порыв к сбережению в поэзии чистоты «первоначала», символизирующего исходную гармонию творения.

Данный анализ проведен не просто для иллюстрации нашего подхода к «расшифровке» смыслов, а для прояснения того, что именно явилось концептуальной основой приема «не называния» в поэтическом письме Мандельштама. Не случайно метафорическая формула Мережковского, характеризующая поэзию Тютчева: «Толковать Тютчева — превращать алмаз в уголь»[2] — применима в той же степени и к Мандельштаму. Но попутно, из сопоставления этих стихотворений выявляется их родственность и на глубинном уровне: это образ «первоосновы жизни» у Мандельштама, соотносимый с «ключами» из глубин сознания у Тютчева, — и образ этот имеет к нашей теме уже непосредственное отношение.

«Не то, что мните вы, природа…»

Призыв к умолчанию у Тютчева не был пустой декларацией — мы можем наблюдать, как он в полной мере воплотился в стихотворении 1836 года «Не то, что мните вы, природа…»:

Не то, что мните вы, природа: Не слепок, не бездушный лик… В ней есть душа, в ней есть свобода, В ней есть любовь, в ней есть язык… <…> Вы зрите лист и цвет на древе: Иль их садовник приклеил? Иль зреет плод в родимом чреве Игрою внешних, чуждых сил? <…> Они не видят и не слышат, Живут в сем мире, как впотьмах! Для них и солнцы, знать, не дышат И жизни нет в морских волнах!

Лучи к ним в душу не сходили, Весна в груди их не цвела, При них леса не говорили И ночь в звездах нема была!И языками неземными, Волнуя реки и леса, В ночи не совещалась с ними В беседе дружеской гроза!Не их вина: пойми, коль может, Органа жизнь глухонемой! Увы, души в нем не встревожит И голос матери самой! [Тютчев 2002. С. 169-170].

Здесь в угловых скобках — катрены, убранные цензурой — «исключены строфы, как полагают исследователи, неприемлемые с ортодоксальной точки зрения» [Тютчев 2002. С. 449]. «Ортодоксальной» — читай «религиозной». Предполагается, что при этом в убранных строфах «они», которые «не видят и не слышат, живут в сём мире, как впотьмах», указаны более явным образом. Но о ком же может идти речь?

Важно, что Тютчев не сделал никаких попыток в дальнейшем как-либо прояснить, кто же такие «они»: прямо спрошенный много лет спустя о содержании вымаранных строф, он отвечал, что уже их и не помнит. Но очевидно, что в этих строфах не было точного указания на тех, кого он уничижительно сравнивает с «глухонемым», души в котором «не встревожит и голос матери самой». Нет, разумеется, и антирелигиозного выпада — это было бы совершенно немыслимо в николаевскую эпоху, не говоря уже о других странностях подобной версии. Самый простой выход — предположить, что это относится к целой категории людей с извращенным цивилизацией мышлением, как это делает в своем комментарии в издании 1869 года поэт К. Бальмонт:

«У Гете, у Шелли, у Тютчева убеждение в том, что Природа есть сущность одухотворенная, гармонически сливается с поэтическим их творчеством, рисующим Природу живой. Тютчев искренно верит, более того он знает, что Природа не бездушный слепок, а великая живая цельность. С ним явственно говорят звезды, он чувствует жизнь морских волн, и буря, волнуя реки и леса, ведет с ним тайный разговор. Тех, кто не понимает голосов Природы, он справедливо называет глухонемыми, которых не тронет голос родной матери. К сожалению, число этих глухонемых чрезмерно велико. Лишь немногим эпохам и немногим личностям свойственно это тонкое проникновение в жизнь Природы и религиозное слияние с ней. То, что является совершенно простым, легко достижимым, даже неизбежным, в эпохи создания космогоний и легенд, становится почти невозможным для современного ума, полного религиозных предрассудков или заблуждений позитивной философии. Природа превратилась для людей в бездушную машину, служащую для утилитарных целей, в нечто второстепенное, подчиненное, придаточное» [Тютчев 2002. С. 451].

Но это — взгляд уже из нового поколения, из другой, «разночинской», исторической эпохи Александра I; в дворянско-крепостнической же николаевской России подтекст с социально-мировоззренческим наполнением такого характера невероятен. А вот прослеженная Бальмонтом связь с Гете, дает нам точный ориентир, в каком направлении искать разгадку данного умолчания. И хотя эта разгадка не ставилась в качестве цели настоящего исследования, она задаст правильное к ней направление — что не станет неожиданностью: фигура Гете оказала огромное влияние не только на поэтику Тютчева, но, как это будет показано, и на мандельштамовскую.

Напомним, что первая публикация данного стихотворения Тютчева шла в «Современнике» в общей подборке, имеющей название «Стихотворения, присланные из Германии». В Германии Тютчев провел большую часть жизни, начав карьеру чиновника в 1822 году в российской дипмиссии в Мюнхене — городе, переживавшем в первой половине XIX века период высшего культурного расцвета. Там он познакомился, в частности, с философом Фридрихом Шеллингом, близким другом Гете, жившим в Веймаре до своей кончины в 1832. Вот, что пишет о роли Гете в становлении Тютчева, переводившего «Фауста», исследователь:

«…Можно обнаружить, что на самом раннем этапе своего творчества Ф.И. Тютчев чрезвычайно близок к В. Гете, чье мироощущение определяется интуитивным восприятием мира как Целое. Цикл Ф.И.Тютчева «Из «Фауста» В. Гете включает пять стихотворений, написанных в конце 1820-х — начале 1830-х годов. Переводы Ф.И. Тютчева сделаны из I части «Фауста» В. Гете: I — отрывок из «Пролога на небесах», II — диалог Фауста с Духом Земли из сцены «Ночь», III — монолог Фауста из сцены «Ночь», IV — монолог Фауста из сцены «У ворот», V — монолог Фауста из сцены «Лес и пещера»1. Обращение Ф.И.Тютчева к фрагментам из «Фауста» В. Гете нужно воспринимать как «вторичное высказывание», в основе которого схожий тип мышления в понимании мироздания и человека в нем, что позволяет использовать компаративный анализ творчества двух авторов» [Саяпова 2013].

Неудивительно, поэтому, что Тютчев отозвался на смерть Гете стихотворением:

На древе человечества высоком
Ты лучшим был его листом,
Воспитанный его чистейшим соком,
Развит чистейшим солнечным лучом!
С его великою душою
Созвучней всех, на нем ты трепетал!
Пророчески беседовал с грозою
Иль весело с зефирами играл!

Но почему в этом стихотворении на смерть поэта такое внимание уделено природе? Дело в том, что она стала для Гете не только объектом поэзии, но и областью его научных изысканий и философского анализа, причем, в их синтетическом единстве. В частности, в ботанике, он выдвинул концепцию «архетипа «растения», идеи растения, как единой изменяемой формы «листа», реализующей бесконечное разнообразие (эссе «Метаморфозы растений»)»[3] — мы к этой теме еще вернемся.

И в тютческом посвящении Гете мы обнаруживаем уже знакомые нам, но связанные не с «глухонемым», а с Гете образы. Сравним:

Посвящение Гете	«Не то, что мните вы, природа…»
На древе человечества высоком Ты лучшим был его листом,	Вы зрите лист и цвет на древе: Иль их садовник приклеил?
Пророчески беседовал с грозою	В ночи не совещалась с ними В беседе дружеской гроза!

Именно по причине такого неявного противопоставления образа Гете — образу «глухонемого» из стихотворения «Не то, что мните вы, природа…», не названный прообраз последнего имеет смысл искать в лагере мыслителей с противоположной Гете мировоззренческой позицией. И такая фигура (как и представляемый ею лагерь) действительно вполне однозначно идентифицируется. Вот что писал Луначарский в предисловии к изданию сочинений Гете в 1932 году:

«Материализм механический был чужд Гёте. Известно, как был испуган молодой Гёте книгою Гольбаха, этим манифестом материализма XVIII века» — со сноской к этой фразе: «Свое отношение к книге Гольбаха «Система природы» (1770) Гёте выразил в третьей части книги «Из моей жизни. Поэзия и правда»…».

Обратимся к этому фрагменту из «Поэзии и правды»:

«Для примера я назову «Systeme de la nature», с которой мы познакомились из любопытства. Мы не могли понять, как такая книга могла быть опасной; она представлялась нам такою мрачной, киммерийской, мертвенной, что нам трудно было выносить ее содержание, и мы содрогались перед ней, как перед призраком. /…/

Никто из нас не прочел эту книгу до конца, потому что, раскрыв ее, мы разочаровались в своих ожиданиях. Там была обещана система природы, и мы надеялись действительно что-нибудь узнать о природе, нашем кумире. Физика и химия, описание земли и неба, естественная история и анатомия и многое другое с давних лет и до последнего дня обращали наше внимание на великолепие мира, и мы охотно узнали бы как частное, так и общее о солнцах и звездах, планетах и лунах, о горах, долинах, реках и морях и обо всем, что в них живет и действует… Но пустой и бессодержательной оказалась эта скучная атеистическая полутьма, в которой исчезли и земля со всеми своими творениями, и небо со всеми своими созвездиями. /…/

Если эта книга принесла нам некоторый вред, то только в том отношении, что нам от души опротивела всякая философия, особенно метафизика; зато мы с тем большею живостью и страстью набросились на живое знание, опыт, деятельность и поэтическое творчество» [Гете 1937. С.48-50].

«Systeme de la nature» («Система природы») — это вышедший в 1770 году в Амстердаме философский трактат немецкого барона Поля Анри фон Гольбаха (1723-1789). В нем анонимный автор (выступающий под именем уже умершего к тому времени революционера Ж.Б. Мирабо) последовательно развил теорию механистического материализма, атеизма, а также отрицания свободы воли. В книге, которая была тут же предана публичному сожжению по приговору парижского парламента, Гольбах, исходя из ньютоновской механики, утверждал, в частности, что в «различных телах природы вовсе нет самопроизвольных движений, ибо они непрерывно действуют друг на друга»[4].

О трактате Гольбаха Тютчев не мог не знать, разумеется, не только благодаря книге Гете; трактат этот назывался современниками «Библией материализма». Интересно, что в России Гольбах в 1780 году, эпоху увлечения Екатериной II просветительскими идеями, был избран почетным иностранным академиком — за 46 лет до соответствующего избрания Гете. Но в николаевский период упоминание атеизма и материализма даже в уничижительной коннотации, безусловно, расценивалось цензурой как недопустимое. Мы можем уверенно предполагать, что умалчиваемый прообраз подвергнутого Тютчевым резкому уничижению коллективного «глухонемого» — это Поль Гольбах и его единомышленники с их «мертвенной» «Системой природы».

«К кольчецам спущусь и усоногим…»

Но вернемся к нашему стихотворению, к загадочной, структурно напоминающей «извилины» и «развивы», общности «княжеств» (потому что есть их связующий «хрящ»); к безымянным, «дышащим» носителям «окончаний родовых». И первое, на что мы обратим самое пристальное внимание, это предложение предполагаемому собеседнику — читателю «войти» в этот хрящ с последующими «блужданиями» в этих «княжества» с явно художественной целью: «изобразить», то есть создать художественные образы «для людей, для их сердец живых» их эмоции, душевные переживания. Подобного рода «вхождение» Мандельштам уже совершал ранее в своем знаменитом стихотворении «Ламарк» (май 1932) с такими, в частности, строфами:

Если всё живое лишь помарка
За короткий выморочный день,
На подвижной лестнице Ламарка
Я займу последнюю ступень.

К кольчецам спущусь и к усоногим,
Прошуршав средь ящериц и змей,
По упругим сходням, по излогам
Сокращусь, исчезну, как Протей.

[Мандельштам 2020. Т. 1. С. 148]

Схождение по ламарковскому «древу жизни» (кольчецы и усоногие — прямо из ламарковского рисунка этого «древа») к простейшим формам уподоблялось самим Мандельштамом (глава «Вокруг натуралистов» «Путешествия в Армению») к схождению Данте в ад: «В обратном, нисходящем движении с Ламарком по лестнице живых существ есть величие Данта. Низшие формы органического бытия — ад для человека» [Мандельштам 2020. Т. 2. С. 280]. Отсюда — восприятие всего стихотворения как пророчества: «…Он как поэт предчувствовал будущее, в частности, то регрессивное, отступательное движение, которое стало основной темой русского и европейского искусства и эстетической мысли» [Иванов 1991. С. 6]. Но было ли в мае 1932 у Мандельштама подобное предчувствие столь довлеющим, чтобы определить смысл посвященного Ламарку стихотворения?

Давайте посмотрим на то, что идет в главе «Вокруг натуралистов» непосредственно после приведенной цитаты:

«Длинные седые усы этой бабочки имели остистое строение и в точности напоминали ветки на воротнике французского академика или серебряные пальмы, возлагаемые на гроб. Грудь сильная, развитая в лодочку. Головка незначительная, кошачья.

Ее глазастые крылья были из прекрасного старого адмиральского шелка, который побывал и в Чесме, и при Трафальгаре.

И вдруг я поймал себя на диком желании взглянуть на природу нарисованными глазами этого чудовища» [Мандельштам 2020. Там же].

В последнем предложении отрывка мы видим прямое высказывание того же мотива, который был воплощен в написанном тогда же «Ламарке»: «дикое желание взглянуть на природу» глазами тех, кто встречается на нисходящем пути по древу жизни… Обитатели низов этого древа для Мандельштама не символы регресса, а потенциальные соучастники некоего нового взгляда на природу, в котором, быть может, кроется новое понимание первооснов бытия. И вот еще одно прямое высказывание — в записных книжках к этой главе:

«С тех пор, как друзья мои — хотя это слишком громко, я скажу лучше: приятели — вовлекли меня в круг естественно-научных интересов, в жизни моей образовалась широкая прогалина. Передо мною раскрылся выход в светлое деятельное поле» [Там же. С. 348].

Такое самочувствие «выхода в светлое деятельное поле» несовместимо с одновременным прорицанием «регрессивного, отступательного движения» человечества, да и вся интонация «Путешествия в Армению» окрашена не в мрачные, а светлые тона. А еще в записях к этой главе есть очень важная для нашего исследования мысль:

«Мы приближаемся к тайнам органической жизни. Ведь для взрослого человека самое трудное — это переход от мышления неорганического, к которому он приучается в пору своей наивысшей активности, когда мысль является лишь придатком действия, к первообразу мышления органического» [Там же. С. 352].

«К тайнам органической жизни»

Итак, с «Путешествия в Армению» поэтика Мандельштама все более и более определена замыслом проникновение в те самые «первоосновы жизни», которые были озвучены в стихотворении «Silentium» и в которых слово находится еще в зачатке. Это проникновение становится одной из важнейших тем его поэзии, начиная с одновременного «Путешествию» стихотворения «Ламарк», через «Восьмистишия» и — вплоть до исследуемого нами «Не у тебя, не у меня — у них…» в «Воронежских стихах». Восходящее к образу Гете тютчевское «не то, что мните вы, природа» становится как бы эпиграфом к этому грандиозному походу. Мы можем найти множество подступов уже в «Путешествии» — вот только несколько цитат, связанных с растениями, в каждом из которых существует метафорический намек на какие-то черты предполагаемой духовной первоосновы:

«Роскошный синтаксис… полевых цветов» — «как будто все дошкольные формы растительного бытия сливаются в полногласном хрестоматийном стихотворении»;

«один из эриванских разговоров, которые… уже одревлены несомненностью личного опыта»;

«растение — это звук, извлеченный палочкой терменвокса… Это событие, происшествие, стрела, а не скучное бородатое развитие»;

«какой Бах, какой Моцарт варьирует тему настурции?».

Один эмоционально насыщенный отрывок приведем почти полностью:

«Однажды собрание совершеннолетних мужчин, населяющих дом, постановило свалить старейшую липу и нарубить из нее дров.

Дерево окопали глубокой траншеей. Топор застучал по равнодушным корням. Работа лесорубов требует сноровки. Добровольцев было слишком много. Они суетились, как неумелые исполнители гнусного приговора. /…/

Между тем, дерево сопротивлялось с мыслящей силой, — казалось, к нему вернулось полное сознание. Оно презирало своих оскорбителей и щучьи зубы пилы.

Наконец, ему накинули на сухую развилину, на то самое место, откуда шла его эпоха, его летаргия и зеленая божба, петлю из тонкой прачечной веревки и начали тихонько раскачивать. Оно шаталось, как зуб в десне, всё еще продолжая княжить в своей ложнице» [Там же. С. 267].

Растение как «князь», носитель «мыслящей силы», обладатель своего «личного опыта» и «эпохи»; растение, в котором выражена идея «стрелы», извлекаемого движением «звука» — это уже не «ламарковская» метафора «древа жизни», а поиски лежащего вне человеческого сознания действия. Не в растениях ли подразумевает Мандельштам «силу окончаний родовых»?

Нет. «Это было бы слишком просто». Да и имена у растений имеются… Растения — лишь отправная точка движения к «первооснове».

«Стихи о познании»

С ноября 1933 по июль 1935 Мандельштамом были написаны стихи, оформленные затем в подборку «Восьмистишия». Жена поэта приводит в воспоминаниях следующие слова Мандельштама: «О восьмистишиях он говорил, что это стихи о познании, но дальше не углублялся. Философской терминологией он вообще не злоупотреблял»^[5]. Как напишет в своих воспоминания ближайший друг Мандельштама в этом период Б.С. Кузин (о нем ниже), «Н<адежда> Я<ковлевна> заметила, что о самом для него священном и высоком О<сип> Э<мильевич> избегал говорить». В этих стихах (как и в «Ламарке», как и в мотивно-связанном с ним исследуемом стихотворении «Не у меня, не у тебя — у них…») прослеживается столь явное влияние отраженной в «Путешествии в Армению» темы естественнонаучного познания, связанного при этом и с ботаническими исследованиями Гете, что нам необходимо рассмотреть эту тему подробнее.

Летом 1930 года в эриванской чайхане при мечети случайно встретились двое командированных: поэт Осип Мандельштам и его заочный восторженный почитатель (сборник «Tristia» в дорожном багаже) биолог Борис Алексеевич Кузин. Для обоих эта встреча стала судьбоносной, но мы вынуждены ограничиться здесь только судьбой Мандельштама: для него она прервала пятилетнюю поэтическую немоту и словно открыла новое творческое измерение. Завершая работу над начатым в апреле 1931 «Путешествием», Мандельштам в письме отцу в декабре 1932 так описывает произошедшую с ним метаморфозу:

«Я все более убеждаюсь, что между нами очень много общего именно в интеллектуальном отношении, чего я не понимал, когда был мальчишкой. Это доходит до смешного: я, например, копаюсь сейчас в естественных науках — в биологии, в теории жизни, т. е. повторяю в известном смысле этапы развития своего отца. Кто бы мог это подумать!» [Мандельштам 2020. Т. 3. С. 430].

А чуть позже, посылая уже изданное в журнале «Путешествие» М. Шагинян («гетеанке», авторе книги «Гете»), он, прося ее о содействии в освобождении арестованного друга Б.С. Кузина, так описывал его («героя моей полуповести», как называет Мандельштам «Путешествие») значение в своей жизни:

«Помните, в Эривани я брал у вас томик Гете, и читали статейку в ЗКП[6], где я поклонился и от вас и от себя «живой» природе? /…/

Материальный мир — действительность — не есть нечто данное, но рождается вместе с нами. Для того, чтобы данность стала действительностью, нужно ее в буквальном смысле слова воскресить. Это-то и есть наука, это-то и есть искусство. Дружба с героем моей полуповести — она-то и помогла мне эту воскрешающую работу проделать. /…/

Каково же бывает, когда человек враждующий с постылым меловым молоком полуреальности, объявляется врагом действительности, как таковой. Так случилось с моим другом — Борисом Сергеевичем Кузиным — московским зоологом и ревнителем биологии. Личностью его пропитана и моя новенькая проза и весь последний период моей работы. Ему и только ему я обязан тем, что внес в литературу период т.н. «зрелого Мандельштама». /…/

У меня отняли моего собеседника, мое второе я, человека, которого я мог и имел время убеждать, что в революции есть и интеллект, и виталистическое буйство, и роскошь живой природы. /…/

Я переставил шахматы с литературного поля на биологическое, так, чтобы игра шла честнее. Он меня по настоящему будоражил, революционизировал, я с ним учился понимать, какую уйму живой природы воскресшей материи поглотили все великие воинствующие системы науки, поэзии, музыки. Мы раздирали идеалистические системы на тончайшие материальные волоконца и вместе смеялись над наивными, грубо-идеалистическими пузырями вульгарного материализма» [Мандельштам 2020. Т. 3. С. 432-433].

А через месяц освобожденный Кузин уже сопровождал Мандельштама в поездке в Старый Крым, где был написан «Разговор о Данте». И если в стихотворении «Ламарк» мы обнаруживаем незримое присутствие Данте, то в прозе «Разговора о Данте» легко обнаруживается некая идея Ламарка скорее философского, чем биологического характера — идея изначального созидательного творческого порыва (но это мы забегаем вперед.)

Письмо к Шагинян позволяет нам осознать, насколько случайное эриванское знакомство Мандельштама с Кузиным было закономерным. У Мандельштама было с собой «Итальянское путешествие» Гете — по мнению П.М. Нерлера он собирался заняться его переводом. Другой исследователь (Г.Э. Киршбаум) предполагает, что Мандельштам в своем «Путешествии в Армению» вольно или невольно идентифицировал себя с Гете, пережившим духовное и художественное обновление в Италии. Недаром жена поэта Надежда Яковлевна отмечала: «Через увлечение Арменией пришла тяга к Гете» [Мандельштамовская… С. 183]. А с М.С. Шагинян, у которой Мандельштам брал в Ереване томик Гете, он вел беседы, по воспоминаниям Надежды Яковлевны, еще в 1925 году [Мандельштам Н.Я. С. 183].

Но самое важную знаковость и встречи с Кузиным, и гетевской «призмы», через которую будет рассматривать Мандельштам открывающееся перед ним новое поэтическое измерение, мы видим вот в этом фрагменте «Путешествия»:

«Есть у Гете в «Вильгельме Мейстере» человечек по имени Ярно — насмешник и естествоиспытатель. /…/

И вот Мейстер в горах встречается с Ярно.

Ярно буквально вырывает из рук Мейстера его трехдневную путевку. Позади и впереди у них годы разлуки. Тем лучше! Тем звучнее эхо для лекции геолога в лесном университете.

Вот почему теплый свет, излучаемый устным поучением, ясная дидактика дружеской беседы намного превосходит вразумляющее и поучающее действие книг.

Я с благодарностью вспоминаю один из эриванских разговоров, которые вот сейчас, спустя какой-нибудь год, уже одревлены несомненностью личного опыта и обладают достоверностью, помогающей нам ощущать самих себя в предании.

Речь зашла о «теории эмбрионального поля», предложенной профессором Гурвичем.

Зачаточный лист настурции имеет форму алебарды или двустворчатой удлиненной сумочки, переходящей в язычок. Он похож также на кремневую стрелу из палеолита. Но силовое натяжение, бушующее вокруг листа, преобразует его сначала в фигуру о пяти сегментах. Линии пещерного наконечника получают дуговую растяжку.

Возьмите любую точку и соедините ее пучком координат с прямой. Затем продолжите эти координаты, пересекающие прямую под разными углами, на отрезок одинаковой длины, соедините их между собой, и получится выпуклость!

Но в дальнейшем силовое поле резко меняет свою игру и гонит форму к геометрическому пределу, к многоугольнику.

Растение — это звук, извлеченный палочкой терменвокса, воркующий в перенасыщенной волновыми процессами сфере. Оно — посланник живой грозы, перманентно бушующей в мироздании, — в одинаковой степени сродни и камню, и молнии! Растение в мире — это событие, происшествие, стрела, а не скучное бородатое развитие! /…/

Правда ли, что наша кровь излучает митогенетические лучи, пойманные немцами на звуковую пластинку, лучи, способствующие, как мне передавали, усиленному делению ткани?

Все мы, сами о том не подозревая, являемся носителями громадного эмбриологического опыта: ведь процесс припоминания, увенчанный победой усилия памяти, удивительно схож с феноменом роста. И здесь и там — росток, зачаток, черточка лица или полухарактера, полузвук, окончанье имени, что-то губное или небное, сладкая горошина на языке — развивается не из себя, но лишь отвечает на приглашение, лишь вытягивается, оправдывая ожидание.

Этими запоздалыми рассуждениями, Б.С., я надеюсь хотя бы отчасти вас вознаградить за то, что мешал вам в Эривани играть в шахматы» [Мандельштам 2020. Т. 3. С. 271-272].

Мы видим, что Мандельштам вольно или невольно сопоставляет пару Мейстер — Ярно паре Мандельштам — Кузин (с которым вместе он перечитывал «Фауста», «Вильгельма Мейстера» и «Вертера»), одновременно сопоставляя себя и свое «Путешествие в Армению» — Гете и его «Итальянскому путешествию», сопровождавшим путешествие Мандельштама. А то, что мы назвали «гетевской призмой», описано «гетеанкой» М. Шагинян в ее книге «Гете»:

«Разбирая многообразную прозу Гете, все время сталкиваешься с попытками романиста, критика, публициста привлечь в ход своих рассуждений в качестве примеров или поучительных аналогий огромный арсенал данных из современной ему биологии, физики, химии, геологии, метеорологии и т. д.» [Шагинян. С. 391]. И: «Он вернулся из Италии весь охваченный идеей метаморфозы растений, которую подсмотрел в отчетливых и ярко выраженных южных формах итальянской растительности» [Там же. С. 401].

Другой исследователь отмечает:

«И в поэзии, и в естествознании Гете живет плотью и кровью, трепетом волокон, циркуляцией соков, теплом и влажностью. Всем стихиям природы Гете предпочитает плодоносную землю. У него камни — и те дышат. «Священные письмена вечных законов» расшифровываются для Гете в «метаморфозе растений», в «растительных красках бытия», как по другому поводу великолепно сказал Мандельштам [Микушевич. С. 148].

Но подобное мейстеровскому погружение Мандельштама в научное смысловое поле совсем при этом не «ученическое». Обратим внимание, как, начав с «теории эмбрионального поля» профессора Гурвича, он переходит к собственному осмыслению этого биологического понятия: «Все мы, сами о том не подозревая, являемся носителями громадного эмбриологического опыта: ведь процесс припоминания, увенчанный победой усилия памяти, удивительно схож с феноменом роста». Не отсюда ли возник новый импульс его прежнего стремления из «Tristia» к «первоосновам жизни», где слово еще во чреве музыки — «останься пеной, Афродита»? Вот откуда обновленное стремление «вниз» — что по древу жизни в «Ламарке», что в «Восьмистишиях», насквозь пронизанных этим «припоминанием», проникновением в «закон природы», когда «Как будто в руку вложена записка / И на нее немедленно ответь…» (№ 4):

Шестого чувства крошечный придаток
Иль ящерицы теменной глазок,
Монастыри улиток и створчаток,
Мерцающих ресничек говорок.

Недостижимое, как это близко:
Ни развязать нельзя, ни посмотреть,
Как будто в руку вложена записка —
И на нее немедленно ответь…

Мы покажем сейчас, как в другом стихотворении из «Восьмистиший» (№ 7) имеются прямые реминисценции из Гете, прошедшие мимо внимания исследователей[7]:

И Шуберт на воде, и Моцарт в птичьем гаме, И Гете, свищущий на вьющейся тропе, И Гамлет, мысливший пугливыми шагами, Считали пульс толпы и верили толпе.

«Я дошел до того, что стал рассматривать присущий мне поэтический талант всецело как природу, тем более, что я вынужден был рассматривать внешнюю природу как предмет этого таланта. /…/ Бродил в лесу да в поле, Свистел и пел на воле, Так проходили дни…» [Гете 1937. С. 234-235].

Быть может, прежде губ уже родился шепот, И в бездревесности кружилися листы, И те, кому мы посвящаем опыт, До опыта приобрели черты.[Мандельштам 2020. Т. 1. С. 162].

«Мы дошли до его дома, разговор завлек меня к нему; тут я с увлечением изложил ему метаморфоз растений и немногими характеристичными штрихами пером воссоздал перед его глазами символическое растение. Он слушал всё это и смотрел с большим интересом, с несомненным пониманием; но когда я кончил, покачал головой и сказал: «Это не опыт, это идея». Я смутился, несколько раздосадованный, ибо пункт, разделявший нас, был самым точным образом обозначен этим. /…/ Положения вроде следующего делали меня совершенно несчастным: «Как может быть когда-либо дан опыт, адекватный идее? В том именно и состоит своеобразие последней, что с ней никогда не может совпасть опыт» [Гете 1957. С. 37].

«Свищущий» Гете взят Мандельштамом из 4-ой части автобиографического произведения Гете «Из моей жизни. Поэзия и правда», а спор с Шиллером о первичности идеи или опыта — из «Метаморфоза растений». Этому спору в том же «Метаморфозе» предшествует фрагмент, касающийся и листа, явленного нам в «бездревесности»:

«Как все кажущиеся различными органы растущего и цветущего растения мы пытались объяснить из одного единственного, именно из листа, развивающегося обычно на каждом узле, точно так же решились мы выводить из образа листа и те самые плоды, которые обычно прочно замыкают в себе свои семена» [Гете 1957. С. 20].

К первоосновам жизни

«Игра», перенесенная Мандельштамом на «биологическое поле», неизбежно влекла его туда, куда он пытался проникнуть своим поэтическим зрение еще в «Tristia» — к тем «первоосновам жизни», где еще слово не рождено из музыки. Начиная с «Ламарка», через «Разговор о Данте и, затем, «Восьмистишия» он возобновляет эти попытки, но уже на «биологическом поле». В этой «игре» Мандельштам, став в проекции «Путешествия» подобием Гете, должен был написать своего «Фауста» — им и стал «Разговор о Данте». И, разумеется, «Разговор» этот был не столько об историческом лице, сколько о самом Мандельштаме, спускающемся к «первоосновам жизни».

Тема этих «первооснов» возникла у 19-летнего Мандельштама в далеком 1910 году совсем не случайно — обратимся к воспоминаниям Георгия Иванова:

«Осенью 1910 года из третьего класса заграничного поезда вышел молодой человек. Никто его не встречал, багажа у него не было — единственный чемодан он потерял в дороге. /…/

Звали этого путешественника — Осип Эмильевич Мандельштам. В потерянном в Эйдкунене чемодане, кроме зубной щетки и Бергсона, была еще растрепанная тетрадка со стихами. Впрочем, существенна была только потеря зубной щетки — и свои стихи, и Бергсона он помнил наизусть…» [Иванов 1995. С. 70].

Выдающегося философа Анри Бергсона (нобелевская премия по литературе 1927 года), автора вышедшей в 1907 «Творческой эволюции», которую вез Мандельштам, он слушал во время учебы в Германии еще в 1906 году. Исследователь «Восьмистиший» М.Л. Гаспаров пишет:

«…Всюду, где речь идет об эволюции в природе, за этой темой у Мандельштама встает образ Ламарка, а за Ламарком (о чем вспоминают реже) образ Бергсона. /…/

Но почему Бергсон произвел такое прочное впечатление на Мандельштама, не только же из-за моды? Потому, что Бергсон изображал процессы мироздания по образцу творческого процесса художника. В художнике происходит творческое переживание — вот так и в мире происходит жизнь, не наблюдаемая нами со стороны, а переживаемая внутренне, интуитивно, во времени. Творческое переживание находит разрядку в порыве вдохновения и материализуется в творческом акте — вот так и в природе совершается жизненный прорыв, élan vital, нечто создается и остается его памятниками, мертвыми остатками, наблюдаемыми нами извне, разумом, в пространстве. А творческая эволюция идет далее своим чередом. Переживание, время, интуиция — это хорошо; наблюдение, пространство, разум — это убого. Я пересказывал сейчас элементарные основы понятий Бергсона, но вы сами почувствовали, как это близко тому, что Мандельштам пишет в «Разговоре о Данте»: не нужно изучать мертвые слова, нужно улавливать то порывообразование, которое стоит за ними. «Разговор о Данте» писался одновременно с «Восьмистишиями» [Гаспаров 2001. С. 47-48].

В «Творческой эволюции» Бергсона тема эволюции — одна из опорных. Не уверен, что в возрасте 15-19 лет Мандельштам мог осмыслить те новейшие биологические данные, которыми тот оперировал. Но теперь, в беседах с Кузиным и в круге его коллег, он буквально впитывал в себя эти знания. Вот еще любопытный отрывок из «Путешествия в Армению»:

«Не знаю, как для других, но для меня прелесть женщины увеличивается, если она молодая путешественница, по научной командировке пролежала пять дней на жесткой лавке ташкентского поезда, хорошо разбирается в линнеевской латыни, знает свое место в споре между ламаркистами и эпигенетиками и неравнодушна к сое, к хлопку или хондрилле» [Мандельштам 2020. Т. 2. С. 268].

Прокомментируем.

Прочтя про «эпигенетиков», знакомые с сутью этого термина могут быть обескуражены: в посвященной эпигенетике прекрасной книге Петера Шпорка «Читая между строк ДНК» (2009, Германия), мы читаем следующее:

«Конраду Уоддингтону мы обязаны не только метафорой эпигенетического ландшафта. В 1942 году он стал, как принято считать, крестным отцом понятия «эпигенетика». Слово «эпигенотип» он впервые употребил уже в 1939-м — в своем «Введении в современную генетику». Так или иначе, британский ученый не изобрел совершенно новое слово, он составил его из двух уже существовавших терминов «генетика» и «эпигенез»^[8].

Но, читая Мандельштама, мы обнаруживаем, что слово это было прекрасно известно в русской биологической науке, еще не подвергшейся сталинскому погрому; в действительности понятие «эпигенетика» ввел в науку еще в 1913 году видный русский биолог Николай Константинович Кольцов, чудом (при заступничестве перед Лениным Горького) не расстрелянный после ареста в 1920. А вот первое научное достижение Кольцова, сделанное еще до революции — вклад в науку о клетке, цитологию:

«Ученый сумел объяснить, каким образом клетки, наполненные жидкой цитоплазмой, отступая от шарообразного состояния, приобретают разнообразные, достаточно жесткие, порой очень сложные формы. В течение ряда лет он выпустил три части «Исследований о форме клеток», предварившие на много лет вперед открытие цитоскелетных белков, которые определяют форму клеток, их внутреннее строение и подвижность. В зарубежные монографии и курсы тех лет вошел «кольцовский принцип организации клеток»^[9].

Заметим, что в «Очерках по теории эволюции» — первой научной работе Б.С. Кузина (в соавторстве) исследуется, в частности, цитология наследственности и цитируется работа Н.К. Кольцова «Образование новых видов и число хромозом. — Успехи эксперим. биологии. Т. I. 1922» [Смирнов 1924]. Напомним и упоминание старшего коллеги Б.С. Кузина, виднейшего биолога-эволюциониста профессора Гурвича в «Путешествии в Армению» в связи с эго «эмбриологическим полем» и «дуговой растяжкой», вошедшей, затем в «Восьмистишия».

И еще одно важное для нас дополнение к теме клеток по книге известного российского ученого, профессора кафедры биофизики физфака МГУ С.Э. Шноля:

«Сложные формы клеток пытался объяснить Н.К. Кольцов наличием в этих клетках каркаса из волокон. Но возникновение формы многоклеточных организмов многим казалось недоступным пониманию (мы и сейчас недалеко продвинулись здесь). А.Г. Гурвич занимался этой проблемой всю жизнь. В 1912 г. он ввел в биологию понятие «поля». Поле — это совокупность градиентов сил, определяющих взаиморасположение клеток в пространстве. Мне кажется удобным иллюстрировать это понятие, рассматривая процесс регенерации. Есть животные (счастливцы!), способные восстанавливать утраченные органы. Если у тритона отрезать лапу, через некоторое время на ее месте вырастет новая (иногда, вместо лапы вырастает хвост…). Из бесформенного скопления клеток на месте отрезанной лапы образуется пятипалая конечность с кровеносными сосудами, костным скелетом, нервами, мышцами. Похоже, что делящиеся клетки заполняют существующую в пространстве форму, как заполняет рука перчатку. Можно сказать, что в пространстве, вне первоначального скопления клеток существует «идея формы» — биологическое поле, определяющее направление в пространстве, темп и последовательность деления клеток, заполняющих эту форму. Возможно, это поле «виртуально» оно возникает по мере продвижения во времени процесса регенерации — последовательно, этап за этапом определяя направление деления клеток» [Шноль. С. 239-240].

«Гуди протяжно, в глубь веков…»

Итак, следуя за Дантом и перелагая научную картину живой материи на язык искусства, Мандельштам совершает собственное паломничество по приметам бергсоновского «порыва» — понятия, использованного в «Разговоре» 14 раз!

«Чисто исторический подход к Данту так же неудовлетворителен, как политический или богословский, — говорит он. — Будущее дантовского комментария принадлежит естественным наукам…» «Научное описание дантовской «Комедии», взятой как течение, как поток, неизбежно приняло бы вид трактата о метаморфозах и стремилось бы проникать в множественные состояния поэтической материи, подобно тому, как врач, ставящий диагноз, прислушивается к множественному единству организма».

Сергей Борисович Рудаков (21.10.1909 — 15.01.1944), близкий знакомый Мандельштама по воронежскому периоду (с апреля 1935 по август 1936), литературовед и поэт, задумавший исследование творчества Мандельштама[10], так цитировал в письме своей жене от 3.04.1936 свое, высказанное Мандельштаму, мнение о последующем влиянии на его поэзию «Разговора о Данте»:

«Все, с 1930 года по воронежские стихи включительно, все стиховое было вокруг «Разговора о Данте», или до него, или после, — но все смотрело на него. Или в «Данте» — оправдываются готовые стихи, или стихи последующие его распространяют и оправдывают. Это «Разговор» о вас. Т.е. все, что вы думаете теоретически, вы изложили в порядке доказательств того, что Дант «хороший», «настоящий» (я упрощаю, но это значит, что «Дант и есть поэзия»), по смыслу же это было обсуждение вашей практики. И хотя Дант является сюжетом работы, его там меньше всего. /…/

В чем же суть дела? В том, что поэзия понимается как наложенье рядов одного на другой, как отказ от твердых форм значения за счет углубления роли сочетаний. Здесь куча частностей. Программа. Все это в движеньи. О нем, о движеньи написан «Дант» [Ежегодник. С. 165-166].

«Стихи последующие его распространяют и оправдывают». Это — о стихах «Восьмистиший» и первой «Воронежской тетради», после которых наступила полуторагодовая пауза. Но во «Второй воронежской тетради» (декабрь 1936 — февраль 1937) влияние «Разговора», пожалуй, усилилось, воистину будучи «одревлено несомненностью личного опыта», когда «губное» все более ассоциировало не со «сладкой горошиной на языке», а со словом «губить». Открывается вторая «Тетрадь» так:

Из-за домов, из-за лесов,
Длинней товарных поездов —
Гуди за власть ночных трудов,
Садко заводов и садов.
Гуди, старик, дыши сладкó,
Как новгородский гость Садко
Под синим морем глубоко, —
Гуди протяжно в глубь веков,
Гудок советских городов.

Приведем частично уже процитированный ранее комментарий жены поэта:

«В начале «Второй тетради» оказался «Гудок». «Почему гудок?» — спросила я. «А, может, это я», — ответил О.М. Как мог этот загнанный, живущий в полной изоляции человек, в той пустоте и во мраке, в которых мы очутились, почувствовать себя «гудком советских городов»? Ведь из полного небытия О.М. сообщал, что он — тот голос, который разносится по советским городам. Вероятно, это и есть чувство правоты, без которого нельзя писать стихи. Борьба за социальное достоинство поэта, за его право на голос и свою позицию — основная, пожалуй, тенденция, определявшая жизнь и работу О.М. Об этом упомянуто и в «Разговоре о Данте», и я еще упрекала его, что он сводит личные счеты, но он только отвечал: «Так и нужно»… И во «Второй тетради», сразу с «Гудка», возникла тема самоутверждения поэта в поэзии. Разумом дойти до такой темы в год величайшего зажима было бы невозможно. Тема пришла сама — ведь это всегда явление, а не рациональный замысел. Вначале она звучала скрытно, пряталась за реалиями, вроде гудка, или была недосказана, как в «Не у тебя, не у меня — У них вся сила окончаний родовых…» «Кто это они? — спросила я, — народ?» «Ну нет, — ответил О. М. — Это было бы чересчур просто…» Значит, «они» — это нечто, существующее вне поэта, те голоса, та гармония, которую он пытается уловить внутренним слухом для людей, «для их сердец живых»… [Мандельштам Н.Я. 1970. С. 213-214].

Тема «пришла сама» — через развертывающийся террор. 19-25 августа 1936 г. «Правда» публикует сообщения о первом из «московских процессов», по итогам которого были расстреляны соратники Ленина Каменев и Зиновьев. Но Сталин крайне недоволен наркомом НКВД Ягодой — слишком пассивно борется с «врагами народа». 23 сентября — взрыв на кемеровской шахте, погибло 12 рабочих. И уже 25-го Сталин, находившийся на отдыхе, телеграфирует в ЦК: Ягоду нужно сменить Ежовым. На следующий день в «Правде» — решение о назначении. Ежов не подведет: в период 1936 — 1937 годов будет арестовано полтора миллиона человек — против 260 тыс. за предшествующие два года при Ягоде; более около 700 тыс. будет при этом расстреляно. 27 октября — арест Владимира Нарбута, близкого знакомого Мандельштама еще со времен «Цеха акмеистов», с которым он плотно общался полгода перед своим первым арестом в марте 1934. 20-24 ноября — публикации в «Правде» о процессе над «контрреволюционной троцкистской вредительской группой на Кемеровском руднике». Которая убила 12 рабочих и пыталась убить Молотова… Приговор, как обычно, расстрельный.

Мог ли Мандельштам в таких условиях не примерять на себя судьбу того же Нарбута? Одно из 45 стихотворений «второй тетради» дает ответ:

А мастер пушечного цеха,
Кузнечных памятников швец,
Мне скажет: ничего, отец, —
Уж мы сошьем тебе такое…

Надежда Яковлевна прокомментировала его так:

«В нем предчувствие судьбы («уж мы сошьем тебе такое»), и изготовление памятника предоставляется «мастеру пушечного цеха» и портному. Это пошло от фигуры на памятниках с протянутой рукой и невероятно поднявшимся вслед за рукой пиджаком. В нормально сшитом пиджаке в моей молодости рука свободно двигалась, не таща за собой всего пиджака. О.М., когда-то следивший за своей одеждой, страдал от диких «москвошвейных» пиджаков с неумело вшитыми рукавами и смеялся, обнаружив на памятнике этот самый покрой. Отсюда «памятников швец» и также «смотрите, как на мне топорщится пиджак». Стихотворение это было записано шифром. Сохранилось в «альбомах» [Мандельштам Н.Я. 2019. С. 204-205]. (Уточним: первая запись по памяти этого, скорее всего, фрагмента незаконченного стихотворения была сделана многими годами позже воронежского периода. [Мандельштам 2020. С. 581].)

Конечно, комментарий этот сомнителен. В контексте «ежовщины», Мандельштам, по следам ареста Нарбута и масштабирования борьбы с «троцкистским подпольем», предсказывал, что и ему «сошьют дело». Он, очевидно, знал, что по официальной биографии Ежов работал на Путиловском заводе (а в 1916 служил в тыловой артиллерийской мастерской в Витебске — возможно, и это могло быть известно из слухов). Отсюда — ироничное «мастер пушечного цеха» (намек на «пушечное мясо» — метафору для массы людей, обреченных на бессмысленное уничтожение), а «кузнечных памятников швец» — от прозвища «железный нарком», данное ему «народом». Дата стихотворения «декабрь 1936» дается со знаком вопроса [Там же. С. 187]; очевидно, оно написано на пару месяцев позднее, когда Ежова уже начали повсеместно прославлять после второго «московского процесса» в январе 1937 г.

«Самоутверждение» Мандельштама во «Второй тетради» — это путь от «отщепенца» к «пророку», напряженно вслушивающемуся через протекающий сквозь него жизнеутверждающий «порыв». Его протекающая во времени жизнь становится все более отчетливым «схождением во ад», причем: «Я в сердце века. Путь неясен…» [Там же. С. 186]. Или:

Я в львиный ров и крепость погружен
И опускаюсь ниже, ниже, ниже
Под этих звуков ливень дрожжевой —
Сильнее льва, мощнее Пятикнижья.

[Там же. С. 202]

И вот, как это и провозглашено в «Разговоре о Данте»,

«поэзия… с потрясающей независимостью водворяется на новом, внепространственном поле действия, не столько рассказывая, сколько разыгрывая природу при помощи орудийных средств, в просторечье именуемых образами»; «поэзии Данта свойственны все виды энергии, известные современной науке». И — «уста работают, улыбка движет стих, умно и весело алеют губы, язык доверчиво прижимается к небу». И — «теперь попробуем охватить всю семнадцатую песнь в целом, но с точки зрения органической химии дантовской образности… как… непрерывное превращение материально-поэтического субстрата, сохраняющего свое единство и стремящегося проникнуть внутрь себя самого»…

Давайте же и мы попробуем взглянуть с точки зрения «органической химии» мандельштамовской образности на исследуемое стихотворение — у нас накоплены уже все необходимые для этого предварительные данные.

Не у меня, не у тебя — у них Вся сила окончаний родовых: Их воздухом поющ тростник и скважист,	«Все происходит так, как будто бы в материю проник широкий поток сознания, отягченный, как всякое сознание, безмерным множеством взаимопроникающих возможностей» (Бергсон). «Мы читаем книгу, чтобы запомнить, но в том-то и беда, что прочесть книгу можно, только припоминая. Будучи всецело охвачены деятельностью чтения, мы больше всего любуемся своими родовыми свойствами». «Если бы мы научились слышать Данта, мы бы слышали созревание кларнета и тромбона» (Мандельштам).
И с благодарностью улитки губ людских Потянут на себя их дышащую тяжесть.	«…Жизнь, рассматриваемая в ее начальном импульсе, до всякого разделения, представляла собой тенденцию к накоплению в каком-нибудь резервуаре чего-то такого, что без нее вытекло бы; это накопление выполняют, главным образом, зеленые части растений… Жизнь — это как бы усилие, направленное к тому, чтобы поднимать тяжесть, которая падает» (Бергсон). «В создании фонетики как бы участвует нянька. Губы то ребячески выпячиваются, то вытягиваются в хоботок» (Мандельштам).
Нет имени у них. Войди в их хрящ — И будешь ты наследником их княжеств.	«Я б слушал под корой текучих древесин Ход кольцеванья волокнистый…»«Трудно спускаться по излогам его многоразлучного стиха» (Мандельштам).«…Все происходит так, как будто бы всякий высший организм порождался ассоциацией клеточек, которые поделили между собой труд» (Бергсон). «Каждое живое существо — не единое целое, а множество; даже если оно представляется нам как индивидуум, оно остаётся совокупностью живых, самостоятельных существ, единых по идее и характеру, но по внешнему виду могущих стать одинаковыми или подобными, разными или непохожими. Эти существа частью изначально уже связаны, частью же они находятся и соединяются» (Гете).
И для людей, для их сердец живых, Блуждая в их извилинах, развивах, Изобразишь и наслажденья их, И то, что мучит их, — в приливах и отливах.	«Эта извилистость и бесконечные завороты пути развития должны иметь такие же реальные причины и механизм, какие мы приписываем всему развитию вообще, взятому сточки зрения окончательного результата» (Гурвич, 1914) «Кружащий нам головы мефисто-вальс экспериментированья… был… зачат в процессе поэтического формообразования, в волновой процессуальности, в обратимости поэтической материи, самой точной из всех материй, самой пророческой и самой неукротимой». «И так хорошо мне и тяжко, / Когда приближается миг, / И вдруг дуговая растяжка / Звучит в бормотаньях моих» (Мандельштам).

Так кто же эти «они», не имеющие имени, своими «извилинами и развивами» образующие «княжества», имеющие «всю силу окончаний родовых», дающие людям «дышащую тяжесть» жизни и заряжающие нас творческим порывом во благо «сердец живых»?

Растение, уподобляемое «звуку, извлеченному палочкой терменвокса»; растение, являющее и образ «дуговой растяжки» в поэтической речи, и звук «хода кольцеваний волокнистых» — это ведь и есть живое, дышащее тело «княжеств», образуемых клетками в их волокнистых извивах и развивах…

У клеток нет имени, но в них заложена тайна жизни, жизненного порыва. Тайна, дающая «силу окончаний родовых» для «опального стиха, не знающего отца» — силу пророческого дара:

Неумолимое — находка для творца —
Не может быть другим, никто его не судит.

Библиографический список

Бергсон А. Творческая эволюция. М. 2001.

Гаспаров М.Л. «Восьмистишия» Мандельштама. В сб.: Смерть и бессмертие поэта. Материалы

Мандельштамовской конференции 28-29 декабря 1998 г. М. 2001. C. 47-54.

Гете. Собр. соч. в тринадцати томах. Т. X. М. 1937.

Гете В. Избранные сочинения по естествознанию. М.-Л. 1957.

Гете И.В. Собр. соч. в тринадцати томах. Т. I. М.-Л., 1932.

Гете И.В. Собрание сочинений. В 10-ти томах. Т. 1. Стихотворения. М. 1975.

Гете И.В. Собрание сочинений. В 10-ти томах. Т. 3. Из моей жизни. Поэзия и правда. М. 1976.

Длугач Т.Б. «СИСТЕМА ПРИРОДЫ». Статья на ресурсе Электронная библиотека ИФ РАН. URL: https://iphlib.ru/library/collection/newphilenc/document/HASH051288483f932fe3472a05

Ежегодник. — О.Э. Мандельштам в письмах С.Б. Рудакова к жене (1935—1936). Ежегодник Рукописного отдела на 1993 год: Материалы об О.Э. Мандельштаме. М. 1993.

Иванов В.И. Гете на рубеже двух столетий. В сб.: Родное и вселенское. М. 1994.

Иванов Вяч. Вс. Мандельштам и биология. В сб.: Осип Мандельштам: поэтика и текстология. М. 1991.

Иванов Г.В. Петербургские зимы // Осип Мандельштам и его время. М. 1995.

Каверин В. Счастье таланта: Воспоминания и встречи, портреты и размышления.М. 1989.

Криницын, А.Б. Ф.И. Тютчев и немецкий романтизм. URL: https://www.bibliofond.ru/view.aspx?id=83563. Дата доступа: 15.10.2025.

Кротов А.А. ГОЛЬБАХ. Статья на ресурсе Электронная библиотека ИФ РАН. URL: https://iphlib.ru/library/collection/newphilenc/document/HASH01169f4cb069a63a658d4d16

Кузин Б.С. О принципе поля в биологии. Из писем к А.А. Гурвич // Вопросы философии. 1992.№ 5.

Кузин Б.С.; Мандельштам Н.Я. Воспоминания. Произведения. Переписка; 192 письма к Б.С. Кузину. СПб. 1999.

Ламарк Ж.Б. 1959. Избранные произведения. Т. 2. М.: 1-895.

Литвина А., Успенский Ф. Habent sua fata libellulae. Из истории русских литературных насекомых // Троицкий вариант. 02.09.2008. № 11.

Луначарский А.В. Предисловие. В кн: Гете И. В. Собр. соч. Т. 1. М.-Л., 1932, с. IX-LXXIX.

Луппол И.К. ПОЛЬ ГОЛЬБАХ — РУССКИЙ АКАДЕМИК (К 150-летию со дня смерти). Ресурс РАН РФ. https://www.ras.ru/FStorage/download.aspx?Id=acade03f-0845-473f-b167-1030c4be74bd&ysclid=mgvmk70sk480081721

Мандельштам Н.Я. Воспоминания. Нью-Йорк. 1970.

Мандельштам Н.Я. Воспоминания. Книга третья. Москва; Берлин: Директ-Медия. 2019.

Мандельштам О.Э. Полное собрание сочинений и писем: в 3 т. СПб. 2020.

Мандельштам О.Э. Сочинения. В 2-х т. М. 1990.

Мандельштамовская энциклопедия: в 2 т. Т. 1. М. 2017.

Маргулев А.И. Дистанция Мандельштама // Семь Искусств. Ганновер. 2025. № 12(185).

Материалы. — О.Э. Мандельштам и Б.С. Кузин. Материалы из архивов // Вопросы истории естествознания и техники. 1987. № 3.

Микушевич. — Эстетика Осипа Мандельштама в «Разговоре о Данте». В сб.: Смерть и бессмертие поэта. Материалы Мандельштамовской конференции 28-29 декабря 1998 г. М. 2001. C. 146-154.

Пак Сун Юн. Соподчиненность порыва и текста (идеи А.Бергсона в «Разговоре о Данте» О. Мандельштама) // Известия Российского государственного педагогического университета им. А.И. Герцена. Выпуск 32. 2007. С. 157-164.

Поздняков А.А. Развитие и наследственность: Три концепции // Русский орнитологический журнал 2019. Том 28. Экспресс-выпуск 1744: 1183-1223.

Саяпова А.М., Орлова М.В. Четыре стихии в переводах Ф.И. Тютчева из «Фауста» И.В. Гёте: к проблеме резонансных отношений // ФИЛОЛОГИЯ И КУЛЬТУРА. PHILOLOGY AND CULTURE. 2013. №3(33).

Сегал Д.М. Литература как охранная грамота. М. 2006.

Смирнов, Е.С., Вермель, Ю.М., Кузин, Б.С. Очерки по теории эволюции. М. 1924.

Тютчев Ф.И. Полное собрание сочинений. Письма. В 6-ти томах. Т. 1. М. 2002.

Успенский П., Файнберг В. К русской речи. Идиоматика и семантика поэтического языка О. Мандельштама. М.: 2024.

Успенский Ф.Б. Три догадки о стихах Осипа Мандельштама. 2008.

Шагинян М. Гете. В кн.: Собрание сочинений в 6 томах. Том 5. М. 1957.

Шноль С.Э. Герои, злодеи, конформисты российской науки. М. 2001.

Шпорк П. Читая между строк ДНК. М. 2013.

Goethe’s Werke, herausgegeben im Aufträge der Grossherzogin Sophie von Sachsen. Bd. 6 — Morphologie. Weimar, H. Böhlau, 1887.

Примечания

[1] «Мотив стыда, заканчивающий стихотворение, отсылает нас, как мне кажется, к Библии, т.е. к ситуации, когда первые люди (Адам и Ева) познали, что они наги» [Ужаревич Й. «Останься пеной, Афродита…» (лирическое «Она» в стихотворении Осипа Мандельштама «Silentium») // Проблемы исторической поэтики. 2020. Т. 18. № 3. С. 199].

[2] Мережковский Д.С. Две тайны русской поэзии. Некрасов и Тютчев. В кн.: Мережковский Д.С. В тихом омуте. Статьи и исследования разных лет. М. 1991. С. 419.

[3] «…Большое признание ученых заслуг Гете пришло не сразу. Современные ему ученые (за исключением лишь нескольких друзей) смотрели на занятия его наукой как на чудачество. Когда Гете прислал своему издателю Гешеву в 1786 году рукопись «Опыта объяснения метаморфозы растений», издатель вернул ее обратно. Целых четыре года ждала эта крупнейшая научная работа Гете, призванная сейчас всеми людьми науки, опередившая на полстолетие свою эпоху, — выхода в свет и появилась, наконец, в 1790 году на серой дешевой бумаге, без рисунков, в бумажной обложке. А Гете передал ее в печать одновременно с первым изданием Фауста», будучи уже прославленным мировым поэтом» [Шагинян. С. 419-420].

[4] Гольбах Поль. Система природы. М. 1924. С. 19.

[5] Мандельштам Н.Я. Книга третья. Париж, YMCA-Press, 1978. С. 189. Цит. по: [Мандельштам 1990. Т. 1. С. 531].

[6] Очерк «К проблеме научного стиля Дарвина». — Прим. автора.

[7] Приводя ниже цитаты из не могущих быть известными Мандельштаму русских переводов Гете, мы опираемся на известные факты того, что свободно владевший немецким Мандельштам читал Гете в оригинальных изданиях. — А.М.

[8] Шпорк П. Читая между строк ДНК. М. 2013.

[9] Раменский Е.В. Мощное древо Кольцова. Московские корни биологии XXI века // Химия и жизнь. 2001. № 7.

[10] В посвященной письмам С.Б. Рудакова научной публикации известный мандельштамовед А.Г. Мец так описывает роль Рудакова в воронежский период Мандельштама: «Вскоре после появления Рудакова, 17 апреля 1935 г., у Мандельштама начался новый стихотворный период, и Рудаков, находившийся в полном смысле слова рядом с поэтом, тщательно копировал все этапы становления «Первой воронежской тетради»; письма Рудакова также содержат важные даты и текстологические частности. После возвращения в Ленинград Рудаков поддерживал переписку с поэтом» [Ежегодник. С. 11].