СЕМЬ ИСКУССТВ

Завтрак был прямо-таки царский — вафли с джемом, салаты разные, пирожки — все собственного приготовления — с ума сойти можно. Но самым поразительным оказалось, что завтрак этот ошеломляющий был прямым продолжением историй, которыми Линда потчевала меня всю эту ночь напролет.

Ася Лапидус

ВОТ КОМПАНИЯ КАКАЯ!

Третий лишний

Не успела я очнуться на новой земле, как уже через полтора месяца судьба загнала меня на трудовую вахту в Нью-Йоркский раковый корпус — Memorial Sloan Kettering Cancer Center — нет, не в больничный блок — в отдел так называемой медицинской физики. Что такое — эта самая медицинской физика — до сих пор не знаю — подошла я им скорее всего потому, что до эмиграции работала в ныне почившем в бозе ИТЭФе — Институте теоретической и экспериментальной физики — как никак, а вроде бы рядом с радиотерапией.

На работе я и познакомилась с Линдой Розенберг, да не просто познакомилась — подружилась. Психолог Линда увлеченно трудилась на ниве социальных служб — казалось бы, вдали от нашего надела, но то ли принудительно, то ли по присущей ей рассеянной циркуляции, а может, просто из любознательности, но так или иначе — она регулярно наведывалась к нам на открытые семинары-обсуждения, которые жуликоватый шеф наш устраивал в целях саморекламы.

На эти дискуссии публика собиралась в общем малопонимающая, в основном средний технический персонал — в этом смысле Линда не выделялась на фоне остальных, но именно с ней там обходились оскорбительно-снисходительно — насмешливо. То, что в житейском она неумеха, было заметно с первого взгляда — мне это казалось даже симпатичным — хотя бы потому, что я и сама не без того. Наблюдать же подобное беспричинно укоренившееся неуважение было ножом по горлу. Вот тогда-то — без году неделя на новом поприще в едва знакомой стране, к тому же сама растяпа, я, не задумываясь, решительно взяла ее под свое крыло.

Эта выручка оказалась очень даже взаимной. На меня тоже начали катить бочку. Дело в том, что почти сразу я там заскучала — уровень вполне определенно оставлял желать лучшего — не то, чтобы я заслуживала чего-то выдающегося, но такого все-таки не ожидала от ученых физиков со степенями и амбициями.

Как-то растерянные коллеги во главе с шефом призвали меня с вопросом — не могу ли я объяснить им углы Ойлера.

— Ойлер! Черт возьми — не знаю, — подумала я растерянно, но тут меня спасительно осенило, — так это же углы Эйлера! —

Euler, которого весь мир зовет Ойлер, по-нашему-то — по-русски будет Эйлер. От радости узнавания в зобу дыханье сперло, и я во все горло да при всем честном народе как заору:

— Да это же каждый студент знает!!!

Тут мои отношения с начальством и пришли в упадок. И началось. С работы не поперли — рассчитывая на меня, шеф развил некую активность, в конечном итоге состоявшую в решении, откровенно говоря, вполне примитивных задачек. Мне они большой гордости не приносили— а ему были не по зубам — математику он не знал напрочь — интегралов боялся, как огня — нужна я была — никуда не денешься. Зато издеваться он начал за мое почтение, постоянно шпыняя тем, что моя деятельность гроша ломаного не стоит — его домохозяйка-жена могла бы даже программировать не хуже, а может, даже и лучше.

Аккурат к этому времени вышла наша с ним статья, по изложенным результатам довольно скромная, зато со множеством соавторов, не имеющих к ней ни малейшего отношения. Я стояла там на предпоследнем месте после лаборантки перед главным начальником, хотя принимала в этой работе самое непосредственное участие. На вопрос, почему не по алфавиту, да еще после лаборантки, шеф заметил, что у меня английский с акцентом, а у нее нет. По правде говоря, у него-индуса был, пожалуй, акцент потяжелее моего.

Было обидно — было противно, и еще — я была в растерянности. Меня спасла наша секретарша — Mrs. Ruth Cohen — в обиходе просто Ruth. Независимая и на редкость толковая — она в предпенсионном возрасте в добавлении ко всем прочим секретарским обязанностям выполняла еще и техническую компьютерную работу, вплоть до ввода данных и ежедневных backups. И все это на древней машине PDP-11, которая не умела почти ничего — все вручную — дело-то было, прошу заметить, в самом начале 80-ых. Это Ruth объяснила мне, что не я первая, не я последняя, и научную репутацию шеф заработал, эксплуатируя предыдущего такого же раба, которому, как и мне, платил копейки, и который в конце концов благоразумно сбежал от него. Она же мне поведала, что моими задачами шеф неплохо зарабатывает на стороне консультантом. Когда я рассказала об этом Линде, она много чего еще добавила, и тут же мы с ней решили — нужна новая работа. И я ее нашла. Довольно скоро. Шеф умолял Христом-богом не уходить, обещая повысить зарплату, но дело было решено.

Наша дружба с Линдой не иссякла и после моего ухода. Не то, чтобы часто, но мы встречались и не без взаимного удовольствия. Как-то раз загуляли мы с ней в пятницу за полночь, и Линда предложила у нее переночевать, я жила далековато, а она — рядом. Мы проболтали всю ночь напролет, а наутро Линда, пошуровав в холодильнике, сконфуженно объявила, что у нее на завтрак только одно яйцо.

— Ничего, съедим напополам.

— А вот и нет — у меня идея. Субботний завтрак разделим с друзьями.

Не успела я и слова сказать, как она быстренько с кем-то созвонилась.

— Пошли. Нас ждут. Это неподалеку.

Так я познакомилась со старинной подругой Линды Эльзой и ее мужем Сэнди, о которых она мне часто еще и раньше рассказывала.

Завтрак был прямо-таки царский — вафли с джемом, салаты разные, пирожки — все собственного приготовления — с ума сойти можно. Но самым поразительным оказалось, что завтрак этот ошеломляющий был прямым продолжением историй, которыми Линда потчевала меня всю эту ночь напролет.

Похоже, теперь пришла пора поведать их читателю. Разумеется, кое-что время добавило и исправило.

Два сапога — пара

…Я думал, друзей теряют в ссорах, а они просто растворяются во времени.
Дж. Б. Шоу.

Их свели студенческие волнения конца 60-х. К этому времени родители Линды Розенберг из-за тяжелой болезни матери — рассеянный склероз — вышли преждевременно на пенсию. Переехав из Нью-Йорка во Флориду, они не бросили младшую дочь на произвол судьбы, а всячески, как только могли, поддерживали, оплачивая учебу. И еще — купили ей просторную квартиру об одной спальне — в приличном районе на West Side — в хорошем доме с высокими потолками поблизости от Rivers—Side Park-а. Бывало, и нередко — деньги подбрасывали на летние каникулы-отпуска и просто так, хотя Линда работала и не то, чтобы нуждалась — но родительскому сердцу не прикажешь — помогали не только младшенькой в Нью-Йорке, но и старшей, вполне устроенной Этти в Лондоне. И конечно — звонили — по крайней мере раз в неделю обязательно и непременно — вдали от доченьки беспокойно за нее.

А доченька была, что называется, вечным студентом — с учебой дело шло у нее замедленно. В свое время она — с неподдельным интересом по проторенной потомственной дорожке — взялась изучать психологию и примкнувшую к ней психотерапию — Розенберги были известными высококлассными корифеями-светилами по этой части — и не только отец, но и мать, и старший брат отца с женой — почитай –семейный подряд — никуда не денешься.

Чтобы стать в этой области полноценным специалистом — надо учиться, учиться и учиться — без PhD — по-местному докторской степени — не обойдешься, но Линда все тянула даже с бакалавриатом — вечно ее что-то отвлекало — то политика, то романы, то на работе затык.

Скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается — совмещая вялотекущую учебу с не особенно расторопной трудовой деятельностью — она не успевала ни там, ни здесь. С самого первоначала — уже довольно давно, хотя и с переменным, откровенно говоря, успехом — подвизалась она в знаменитом Memorial Sloan Kettering Cancer Center — главном Нью-Йоркском онкологическом центре — в отделе эмоциональной поддержки пациентов — как-никак, а на пути к искомой психологической деятельности.

Надо признать, круг ее изрядно разбросанных интересов отнюдь не ограничивался профессией. Пожалуй, на первом плане у нее была политическая борьба за социальную справедливость, хотя и с некоторым троцкистским как бы флером — опять же наследственно-домашняя, а может, и национальная традиция. Кстати, их семейный клан не имел никакого отношения к несчастным казненным Юлиусу и Этель Розенбергам, по наивности попавшим в умело расставленные сети душегуба Виссарионыча и его злокозненно-хватких присных.

Ничто не вечно под луной — казалось бы — новые времена — новые кумиры. Но и нынче советская ЧеКушка — она же ГэБушка, негласно захватив власть и по ходу дела переименовав себя в забористо-заборную комбинацию из новых трех букв, куда пуще прежнего продолжает налетать вредоносной саранчой на ненавистные изобильные поля иностранщины — сея смуту и слева и справа, не говоря уже о прямых военных действиях, на этот раз обозначенных никому не понятной, зато загранично-фирмòвой литерой.

Ну, а для промывания тупых непромытых закордонных мозгов лучше всего, конечно, интернет, хотя агенты влияния тоже неплохо работают— зря что ли запустили столько народу в закрома тошнотворной ихней обители-дерьмократии — пусть отрабатывают. Тамошняя кибер-технология тоже очень кстати пришлась — хотя куда им до отечественных достижений — высококачественные компьютерные вирусы, убойные хакерные атаки — успевай отбиваться — тоже мне цивилизация! — не забывай о наших ядерных ресурсах — уничтожим в одночасье. Вот и главный начальник америкосовский под нашу дуду пляшет — знай лижет победоносный сапог наш — добровольно и с песнями.

Это сейчас, а тогда в 60-х, молодежные беспорядки вряд ли напрямую контролировались Кремлем — разумеется, наш пострел везде поспел, но вроде бы с советской стороны, еще не очнувшейся от инерции пост сталинской оттепели, непосредственных указаний не поступало, скорее даже наоборот — политические протесты оказались заразительными для советского лагеря. Нонконформизм стал широко распространенным символом времени, принимая самые разнообразные обличия и формы.

Что касается юной Линды Розенберг, свято верившей в свободомыслие и справедливость, то она куда резче осуждала дискриминационный характер капиталистического общества потребления и технократии, чем изуверскую бесчеловечность родины ГУЛАГа, напрочь искорежившую столь близкую ей идею демократии и тем не менее вызывающую у нее скорее холодную антипатию, чем открытую враждебность.

Поразительно — за трескучей навязшей в зубах унылой марксистской фразеологией у Линды скрывалась драгоценная квинтэссенция реальности по имени свобода и великодушная нравственная справедливость равноправия. Даром, что доктринерские клише прочно вошли в ее лексикон, она — по своей ментальности, да и в силу профессии, пожалуй, больше всего на свете уважала человеческую личность не только идейно-идеологически, но и в обыденной жизни. Я свидетель — тактичное внимание и отзывчивая доброжелательность по отношению ко всем без исключения были у нее спонтанными — ни малейшей рисовки. Может, поэтому ее оппозиционные взгляды и выступления не переходили в воинственный экстремизм, впрочем, в ее весьма рассредоточенном случае диссидентская активность оборачивалась скорее кипучей тусовкой — дело-то молодое.

Хотя — не без приключений — довелось ей попасть в тюрьму. Произошло это во время очередной вполне миролюбивой манифестации, когда от вереницы демонстрантов откололась небольшая, но громогласная ватага — Линда в том числе — и без малейших колебаний, проследовала в здание суда, где, блокируя входы и выходы, выкрикивала лозунги, мешая судопроизводству.

Вот тогда-то их всех скопом и замели. Некоторых сразу отпустили, остальных повезли в полицию, где часть народу опять же отпустили, а не угомонившуюся, даром что вполне законопослушную Линду вместе с изрядно поредевшей стайкой шумно протестующего люда отправили в тюрьму, где она провела всего-то сутки, но тем не менее впечатлений оказалось более, чем достаточно.

Про эту отсидку — пусть и кратковременную, она родителям, разумеется, и полусловом не обмолвилась — еще бы! они там от беспокойства с ума бы сошли, но родной душе — папиному старшему брату, на пару с женой опекающему ее в Нью-Йорке и почти что коллеге — Линда все-таки протрепалась.

— Страшно было в тюрьме? — спросил он в ответ на ее признание.

— Да нет, было просто очень скучно —

— Молодец, я бы наверняка струсил — мы-то при Маккарти дружно помалкивали — боялись — до сих пор стыдно.

Она любила у них бывать — у Розенбергов-старших. Бездетные дядя с теткой всячески привечали безалаберную племяшку, с участливым интересом вникая в суматошный круговорот ее житья-бытья, и когда надо, помогали и словом, и делом.

Однажды Линда пригласила и меня к ним. Большущая квартира — заблудиться можно. Было на редкость приятно — музыка, интересные разговоры — дом дышал благородной книжностью и тем особым неподдельным дружелюбием, которое дается благожелательной непредвзятостью. Хозяева специально для меня устроили концерт русской музыки, наперебой от Мусоргского до Козловского.

И еще — рассказали, как в 66-м побывали в Москве на психологическом конгрессе, куда вольнослушателем правдами и неправдами удалось проникнуть моему любознательному папе и где ему опять же по любознательности случилось общнуться со знаменитым Романом Якобсоном, с которым, как выяснилось, Розенберги были коротко знакомы с незапамятных времен. Такое вот приключилось совпадение, нечаянной радостью взаимности выпавшее мне на первых шагах эмиграции.

Нет, не случайной была наша дружба с Линдой. Внутреннее родство с нею было гораздо глубже, чем могло показаться. Закваска либерального фермента, хоть и разных воплощений-оттенков, да никуда не денешься — корень-то все равно общий.

Но вернемся в 60-е. Как-то в те далекие времена занесло Линду в Пен-стейт — не то, чтобы случайно — на марш-протест против войны во Вьетнаме примчалась Линда, там она и познакомилась с Эльзой — такой же протестанткой из Огайо.

Рассудительно-выдержанная без пяти минут учительница математики — родом из тихого провинциального городка Среднего Запада — Эльза Андерсон — единственная дочь, рано отпочковалась от многодетного родительского корня — семьи среднего достатка без особых амбиций — отец плотничал, мать учительствовала, а братья — все старше ее — тоже после школы разбежались кто куда по разным городам и весям — кто кем, но учиться в университет пошла только она.

В отличие от Линды, Эльза была и целенаправленно деятельна и прекрасно организована — не успела получить диплома, как определилась с работой — нет, ей не хотелось, как мама — тоже математичка — в сельскую школу, где учителя и ученики знают друг друга наперечет — ее тянуло в большой город — сеять разумное-доброе-вечное — для этого она нашла школу в неблагополучном районе Кливленда. Эльза не только не чуралась политики, она ею жила — взращенная на поле борьбы с братьями, не принимавшими ее всерьез, с первого семестра жадно вдыхала она мятежный дух разномастного фрондерства против всех авторитетов и традиционных заповедей, что в сочетании с идеями равноправия и демократизации привело ее в ряды бунтующей молодежи. Здравый смысл не позволил ей зайти далеко, но в акциях протеста она участвовала с энтузиазмом.

Большой дружбы с первого взгляда у девушек не случилось, но со временем их взаимная симпатия росла и возрастала, по мере встреч на разных митингах и демонстрациях. Свела их не просто общность взглядов, а убежденность. За откровенно безвкусной, набившей оскомину ортодоксальной социологической фразеологией и коловращением протестных выступлений у обеих стояла вполне продуманная позиция. Права человека, свобода и самоценность личности для них не были пустыми словами. Это они, предварительно снабдив огромной семейной фотографией осужденного по фиктивному обвинению Игоря Губермана, послали меня к советской миссии на демонстрацию с требованием освободить, как они мне объяснили, диссидентствующего поэта-острослова, о котором, кстати, я тогда и слыхом не слыхала.

Они были на удивление разными, даже чисто внешне. Однако внешность, как известно, обманчива.

Безалаберная Линда производила довольно суровое впечатление сосредоточенной серьезности, которое при ближайшем рассмотрении быстро рассеивалось. Несколько долговязая — она выглядела нескладной в движениях — скорее всего из застенчивости. Между тем противоречивый характер ее сказывался во всем. Как бы тщательно она ни одевалась и причесывалась, копна беспорядочно вьющихся дымчато-пепельных волос в сочетании с прозрачными вопрошающими глазами и неуверенной заплетающейся скороговоркой вперемешку с неожиданными паузами и приступами говорливости — выдавала не избытое с возрастом заклятие подростковости — смущение и скованность, тщетно маскируемые педантичной дотошностью. Не знаю, кому как, а мне ее неприспособленность даже импонировала.

Рослая Эльза — натурой твердый орешек, была и дотошлива, и педантична, с виду излучая совершеннейшее добродушие — сдобная вальяжная кареглазая шатенка — улыбчивая всеми очаровательными ямочками оживленного лица, она казалась простовато-покладистой и очень уютной. Однокурсники и позже коллеги-учителя ее уважали, считаясь с ее всегда продуманным мнением, а вот ученики почему-то недолюбливали, и, пожалуй, она их тоже. Что-то у Эльзы с ними не складывалось — похоже, со временем деятельность на педагогическом поприще начинала ей всерьез приедаться. Так что по зрелому размышлению засела она за учебники программирования, дабы поменять профессию. И поменяла.

Следующим номером ее жизненной программы стал по тем временам востребованный, а поныне, не сказать, что совсем забытый, но и не то, чтобы популярный язык программирования по имени COBOL. И работа нашлась с более чем приличной зарплатой, не сравнимой с учительской, даром что на первых шагах пришлось начинать стажером — зато в Нью-Йорке.

Надо было решать непростую проблему с жильем — в Большом Яблоке квартиры были не просто дороги — они были недоступны. Кроме Линды, Эльзе из ньюйоркцев никто не пришелся на ум, тем более, побывав как-то по случаю у приятельницы, посчитала она, что та не прочь для нее потесниться в своей вольготной манхэттенской обители, где, как она рассудила — ей готов и стол и дом, Так что, не спросясь и даже не озаботившись хотя бы предупредить по телефону, ввалилась Эльза к Линде незваным гостем, разумеется с громоздкой поклажей — еще бы — как-никак, а в расчете на постоянное жительство — здравствуйте, я ваша тетя!

Все бы, может, и ничего, да у Линды завелся друг с серьезными намерениями — давно пора — засиделась голубушка. Недели не прошло, как переехал Гарри к Линде — медовый месяц, самое драгоценное время, и тут — нá тебе — явилась — не запылилась! А время к вечеру. Тактичный, даром что обескураженный Гарри, распрощавшись с девушками, отправился к себе в Greenwich Village — хорошо, что не успел от квартиры отказаться — а то куда бы девался.

Линда была в отчаянии. Гарри был в отчаянии. Но ни слова Эльзе — да как скажешь-то — неудобно. Ну, а Эльза так ничего не поняла-не заметила, только через год, подзаработав, съехала она от Линды в относительно недорогую студию, но поезд ушел — отношения у Линды с Гарри распались.

На поверхности все шло, как ни в чем не бывало — девушки продолжали общаться. Правда, к тому времени политический круговорот подзаглох — прошло больше десятилетия с неистовых 60-х, к тому же, как ни кинь, вышли они из бунтарского возраста — но приязнь и общность взглядов — никуда от этого не денешься.

У Линды, как всегда, и на работе, и в учебе — ни шатко ни валко, зато Эльза преуспевает, карьера ее развернулась-расцвела просто на удивление. Понятное дело — девка толковая — куда там! — но не только это — она нашла себя. И не только себя она нашла — Эльза нашла Сэнди.

С Сэнди она познакомилась не то чтобы по работе, а на работе — в банке, где Эльза Андерсон амбициозно поднялась до вице-президентской должности системного программиста, а Сэнди Лукаш занимал скромную позицию в отделе документаций.

Медлительный большеголовый толстяк он был на пару лет ее моложе, но выглядел старше — длинноволосо-седеющий и изрядно полысевший, носил он потертый профессорский облик, как другие щеголяют орденами-медалями. Дело в том, что Сэнди, так и не получив даже первой ступени высшего образования, в свое время скользил по разным предметам-профессиям, не умея ни во что серьезно углубиться, так что юношеские мечты об университетской кафедре так и остались мечтами. Он вообще был мечтателем — человеком без определенных занятий, проводившим все свободное время за книгами -журналами — всевозможного толка, но все больше популярными. И еще — казалось бы, ни пава ни ворона — бумажная душа — он любил и умел поговорить — больше, конечно, об интеллектуальном, но и о разном тоже — безостановочно.

Прагматичной Эльзе Сэнди понравился головокружительно, и не успел он оглянуться, как они поселились вместе — сняли напополам квартиру все на том же верхнем West Side-е в двух шагах от Линды — правда, полутемную, в цокольном этаже, зато неразлучно — с милым рай и в шалаше.

А время — знай себе — летит! — хоть шути-не шути — девушке-то, между прочим, куда как под сорок — уж замуж невтерпеж, с ребенком как бы не опоздать — вот и пришлось Эльзе подтолкнуть недогадливого инертного Сэнди к свадьбе-женитьбе — но, как бы то ни было, он обрадовался ее предложению — согласился с энтузиазмом.

Тут у них по прошествии известного времени и родился — мальчик — чадушко ненаглядное — нарекли Мартином — Марти — улыбчивый, кудрявый симпатяга.

Линда продолжала было вести с ними дружбу, но с рождением ребенка не просто отдалилась — исчезла с поля зрения, как и не существовало ее вовсе. Ничего не поделаешь — разошлись пути-дороги…

…С тех пор прошло около сорока лет. Эльза недавно вышла на пенсию, для развлечения-отвлечения поет в хоре — почти профессионально. Большая и толстая — пышка-ватрушка-пирожок. Муж ее благоверный Сэнди пишет книгу по политической экономии. Постарел отчаянно, но говорлив, как в былые времена — не остановить. А наследнику их Марти уже глубоко за тридцать, звезд с неба не хватает, но бакалавра в Queens College получил, водит дружбу с местными палестинцами, не по возрасту растолстел, женился на такой же толстушке, детей не завел, работает — отрезанный ломоть.

А Линда по-прежнему в нетях. Подвизается в клинике психотерапевтом. Живет одна все в той же квартире. Почти не изменилась, разве что похудела, как бы слегка зачерствела, ну, и постарела, конечно, но при всем при том держится за мое почтение. Пациенты в ней души не чают, и она им платит тем же.

Что касается политических взглядов, то они у них обеих, конечно, если и изменились, то смягчились — да и революции теперь приходят с другой стороны — отнюдь не от студиозов-грамотеев-интеллектуалов — чеканя шагом, выступает ретроградная невежественная стихия под предводительством столь же невежественного шарлатана – бесцеремонно метящего в диктаторы жуликовато-карикатурного коновода, подстегнутого все той же комбинацией из непотопляемых трех букв. Подобной компании они обе и прежде чурались, как черт ладана, а теперь уж сам бог велел.

Параллельно эти же три буквы вкупе с международными террористическими спецслужбами всколыхнули молодежь — от не изживших детский эгоизм юных охотников на дармовщину до несведущего, но присвоившего себе право судить, нового ультралево-радикального студенчества — по нынешним временам с довольно тусклым и весьма ограниченным кругозором, вполне и доброкачественно необремененного пониманием ситуации и потому открытого предубеждениям, вплоть до погромного антисемитизма.

Справедливой по натуре Линде, от всего сердца, невзирая на голос крови, сочувствующей жертвам ближневосточной войны, абсолютно неприемлемы настроения современного левоэкстремистского молодежного движения, хотя ей вроде были понятны его оппозиционные корни. А вот Эльза, неизменно производившая впечатление беспристрастного правосудия, полностью впитала эти новоиспеченные веяния — похоже, их антисемитский душок не кажется ей зловещим, а может, некоторым образом, он всегда был ей присущ — кто знает.

Так или этак круг замкнулся, а маршруты их решительно разошлись. Впрочем, мятежный возраст давно отбурлил, оставив в осадке будничные заботы — все больше о собственном здоровье — куда от этого денешься. Тянут-потянут тягомотину повседневности, а вытянуть — это уж как пить дать — не могут. Вот такая вышла история длиною в жизнь.