После этого все были выгнаны из зала и поехали на Девичье кладбище. Транспорту было запрещено останавливаться у кладбища. Кладбище было заперто со всех сторон. Пропущены были машины с пропусками. Билеты Союза писателей были тоже не действительны. Надо было иметь специальный пропуск на похороны. Кругом все оцеплено и войсками и милицией. Толпа народа рвалась, а их не пускали.
ВРЕМЯ И ПРОСТРАНСТВО ЮРИЯ РУМЕРА
Главы из новой книги
(продолжение. Начало в № 1/2025 и сл.
Печатается с сокращениями)
***
Ландау и другие[1]
Е.Л. Фейнберг
«Verklaerungen und neubergruendungen…» {1}.
С Ландау меня познакомил Юрий Борисович Румер сразу после того, как я окончил МГУ в 1935 г. Румер, вернувшийся в начале 30-х годов из Германии после нескольких лет работы у Макса Борна, читал нам часть курса теоретической физики. Он был элегантен, вел себя непринужденно, читал лекции ясно, как-то легко, не скрывая, говорил, что сам учится: университет он кончал как математик. Однажды я встретил его на факультете с «Оптикой» Планка в руке (палец заложен на определенной странице). «Учу физику», — сказал он мне с улыбкой, быстро, пружинящей походкой проходя мимо. Не стесняясь, мог ответить на вопрос студента: «Не знаю, этого я не понимаю, постараюсь ответить в следующий раз». Был обаятелен, блестящ, доброжелателен.
В силу случайных обстоятельств я познакомился с ним (еще будучи студентом) лично. Однажды, году в 1933-м (или 1934?), я навестил его на даче. Провожая меня на станцию, он вдруг сказал: «Очень хочу поехать в Харьков, поработать у Ландау (как известно с 1932 г. Ландау, когда ему было 24 года, заведовал Теоретическим отделом в Украинском Физико-техническом институте, УФТИ, в Харькове). Я тогда еще ничего не знал о Ландау, кроме того, что в 1930–1931 гг. мне рассказывал один мой всезнающий товарищ; что есть, мол, в Ленинграде талантливая троица — Г. Гамов, Д. Иваненко и Л. Ландау, которая любит выкидывать «номера», фраппируя окружающих, особенно старших и уважаемых. Он рассказывал подробности с упоением, а у меня эти ребяческие выходки вызывали лишь раздражение.
Я удивился и спросил Румера: «А что, Ландау очень умный?» Румер только вскинул свою красивую голову и протянул: «У-у-у…!» Это не могло не вызвать интереса. Румер к этому времени был уже одним из основателей квантовой химии (вместе с В. Гайтлером. Ф. Лондоном, Э. Теллером, Ю. Вигнером), знал многих.
Во время защиты моей дипломной работы, вызывавшей у меня отчаяние своей малосодержательностью (есть свидетель, который может подтвердить мои слова), неожиданно посыпались неумеренные похвалы (они не изменили моей собственной оценки). Вскоре после защиты мне позвонил Румер: «Приехал Ландау, он живет у меня. Приходите, я хочу вас познакомить». Когда я пришел к Румеру в его тесно заставленную случайной мебелью комнатку на Тверской-Ямской (ул. Горького), он попросил подождать: «Дау в душе». (Как все знают, в окружении Ландау были приняты сокращенные имена-прозвища: Ландау — Дау, Румер — Рум, Померанчук — Чук). Через несколько минут неспешно вошел Ландау, на ходу вытирая свою мокрую шевелюру полотенцем.
«Дау, — сказал Румер, — вот Евгений Львович, он сделал очень хорошую работу, поговори с ним». «Ладно, — сказал Ландау как-то лениво, — давайте. Только чтобы не было все этих «Verklaerungen und Neubergruendungen».
Мы сели друг против друга за крохотный (почему-то мраморный) столик, и я смог беспрепятственно произнести первую фразу: «Речь идет о квантово-механической теории устойчивости кристаллической решетки». Но едва я нарисовал на листке бумаги кривую (типа потенциала в двухатомной молекуле) и пояснил: «Как известно, зависимость энергии кристалла от постоянной решетки выражается такой кривой», — Ландау мгновенно взорвался: «Откуда вы это взяли? Ничего подобного не известно. В лучшем случае мы знаем несколько точек около минимума, если учесть данные по сжимаемости. А все остальное выдумано».
Я оторопел. Я даже не сообразил, что мне вовсе и не нужна вся кривая, достаточно окрестности минимума. Попытки оправдаться словами вроде:
«Но так все пишут, например там-то», — вызвали только новое возмущение:
«Мало ли что пишут! Вот, например, рисуют кривые Сэрджента», — (тут он сел на своего любимого конька того периода; все, кто общался с Дау, знают, что у него всегда бывали какие-нибудь любимые объекты для издевательств; тогда одним из них был Сэрджент, который утверждал, что если нанести на график экспериментальные данные по бета-радиоактивности: по вертикали — время жизни, по горизонтали — энергию распада, то точки группируются около некоторых кривых, отвечающих разной степени разрешенности перехода).
«Нет никаких Sargent Kurve есть Sargent Flaeche»[2], — бушевал Ландау, — «точки разбросаны по всей плоскости». И дальше в том же роде. {2}
«Ну что там у вас еще?»
Но дальше я мог только пролепетать несколько маловразумительных фраз, тем более что, как уже было сказано, я и сам не видел в сделанном мною ничего действительно существенного. Скоро все было кончено. Затем последовал лишь краткий, вполне доброжелательный разговор на посторонние темы (мы оба были родом из Баку, и это дало пищу для разговоров о городе детства, об обнаружившемся общем друге и т. д.), и я ушел в состоянии шока {3}.
…Я закончу одним особенно запомнившимся мне эпизодом, который вновь, как и начало этих заметок, связан с Румером. Как известно, в 1938 г. Ландау и Румер, как тогда выражались физики, «перешли с физического листа римановой поверхности на нефизический», т. е., попросту говоря, были арестованы НКВД. Благодаря гражданской смелости, уму и настойчивости Петра Леонидовича Капицы уже через год Ландау вернулся домой (см. ниже). Румер же «вынырнул на поверхность» только через 10 лет в далеком Енисейске (в то время это была несусветная глушь, хотя и с пединститутом, в котором он стал работать). Он прожил там в качестве ссыльного 3 года — с женой и родившимся там же ребенком. Тогдашний президент Академии наук Сергей Иванович Вавилов сумел добиться перевода Румера в Новосибирск. Но как только это произошло, не успев обеспечить Румера работой, Вавилов в конце января 1951 г. скончался, и Румер с семьей остался «в подвешенном состоянии»: без паспорта (с обязательной явкой каждые две недели в местное отделение НКВД), без работы, существуя почти целиком на средства друзей.
Случилось так, что летом того же года я летел в командировку в Якутск. В то время на этом маршруте самолет делал остановку на ночь в Новосибирске. Когда это объявили, я ахнул. Поехал в город. Позвонив в Москву, узнал его адрес (из последнего письма Румера, лежавшего у меня дома на столе), бросился разыскивать, но его не было дома. С трудом после разных приключений, нашел его по телефону у каких-то тамошних его друзей. Мы встретились на бульваре у центральной площади, расцеловались и стали строить планы — что можно сделать, как ему помочь? Румер тогда был страстно увлечен своей работой по «пятиоптике» (вариант единой теории поля), которую он начал еще в заключении, и считал ее столь важной, что работу над ней рассматривал как достаточное основание для перевода в Москву.
Приехав в Москву, я сразу поехал к Дау и положил на стол записку: «Я видел Румера». Он сказал: «Пойдем, погуляем» {4}. Мы вышли в сад, и ходили, ходили, обсуждая судьбу Румера. Дау был серьезен, печален, отчасти растерян и все повторял: «Что же делать? Что можно сделать?».
Но в конце концов обращение в ЦК, если не ошибаюсь, и самого Румера, и кого-то из официально признаваемых крупных ученых, сделали свое дело. Через некоторое время Румеру был послан вызов в Москву для обсуждения его работы. Вскоре, как-то рано утром, Дау позвонил мне: «Приходите, Женя, приехал Рум, он у меня». Когда я пришел к Дау, в его знаменитую комнату с тахтой на втором этаже, Румер сидел за столиком в углу, у окна, и завтракал (помню даже, что он ел яичницу). Дау, задумчивый, тихий, ходил по комнате, туда и назад. Подходя к Румеру, дотрагивался до его плеча и говорил мягко, даже нежно что-то вроде: «Рум, ну возьми еще».
Так более чем через полтора десятилетия — и каких! — с перестановкой действующих лиц мы опять встретились втроем. Это была и радостная и грустная встреча. Научное обсуждение работы Румера состоялось в помещении Института геофизики на Большой Грузинской (видимо, потому, что вход в этот институт был свободный). Это был важный момент в судьбе Румера. Теоретики высказались в том смысле, что в трудных поисках, которые ведутся в теоретической физике, это направление, разработанное на очень высоком уровне, нельзя оставить без внимания, его необходимо поддержать даже несмотря на то, что нет никакой гарантии, что этот путь приведет к преодолению трудностей в физике частиц. (Ландау на обсуждение не пришел. Он не верил в этот путь, а говорить неправду, даже полуправду в научном обсуждении он органически не мог)[3].
Все это перевернуло жизнь Румера. Он не переехал в Москву, но приступил к работе (все еще оставаясь на полуправном положении) сначала в Педагогическом институте, затем в Новосибирском институте радиофизики и электроники. Но вскоре умер Сталин, все изменилось, и он стал даже директором этого института. А когда впоследствии возник вблизи Новосибирска Академгородок, переехал туда. И теперь, когда мне говорят о резкости, беспардонном поведении Дау, я вспоминаю его мягким и повторяющим с болью в голосе:
«Рум, ну поешь еще что-нибудь».
Примечания
{1} «Разъяснения и новые обоснования» (пер. с нем.). Тогда главным языком физики был немецкий, главным журналом Zeitschrift fur Physik. У нас в Харькове начал выходить Physikalische Zeitschrift der Sowjetunion, эти слова нередко встречались в заголовках или подзаголовках статей.
{2} Впоследствии экспериментальные данные были очень существенно уточнены, и группировка точек вблизи некоторых линий проступила яснее, а они сами получили более детальное объяснение. В общем, Ландау бушевал напрасно.
{3} Все вышесказанное было написано мною и опубликовано через полвека в сборнике «Воспоминания о Ландау» и только тут вскрылась подоплека этого эпизода: мой многолетний более молодой коллега в ФИАНе, И.М. Дремин, окончивший МИФИ (Московский инженерно-физический институт) в начале 60-х годов, рассказал мне, что и он, и другие студенты-теоретики прекрасно знали об этой моей встрече с Ландау (через 25 лет!), и даже больше, чем знал я сам. Оказывается, до нашей встречи у Румера Ландау уже сказали (может быть сам Румер), что я написал дипломную работу, неосторожно (по неопытности) озаглавленную широковещательно: «Внутриметаллические связи». Ландау будто бы ответил: «Такую теорию мог бы создать теоретик класса Тамма (и это верно. — Е.Ф.). У Фейнберга нет подобного класса, значит, работа неправильна». Поэтому Ландау и решил (если вспомнить студенческий лексикон) «ткнуть Фейнберга мордой об стол», что и сделал. Но откуда же Ландау мог знать мой «класс»? Я думаю, из двух статеек, выкроенных мною из дипломной работы, направленных в харьковский Physikalische Zeitschrift der Sowjetunion (и опубликованных там), с которым он, естественно, был тесно связан. Конечно, мою дипломную работу следовало назвать гораздо скромнее: «К вопросу о теории…» или: «Замечания к теории…». Тогда и у Ландау, быть может, не было бы претензий.
{4} Примерно в 1950 г. я случайно узнал, что мы все недооценивали высокую технику и масштабы подслушивания разговоров даже в домашних условиях (например, по отражению инфракрасного луча от оконного стекла, дрожащего при звуках разговора в комнате) и предупредил об этом Ландау. Вскоре он и Лифшиц поблагодарили меня: им стало ясно назначение всегда недоступной таинственной комнаты в конце жилого блока. Как Ландау после этого совмещал новое знание со своей бурной «личной жизнью», мне не ясно.
***
Сцилард К.С. — Румеру Ю.Б.[4]
Москва, 14.05.1967 г.
Дорогие Оля и Юра!
Нам посчастливилось опять пребывать в Москве на 2 недели. Мы думали, что ты, Юра, работаешь здесь, или где-нибудь в окрестностях Москвы, но Мария Александровна[5] нам объяснила, что тот конфликт, который ты имел там, где раньше работал, разрешился переходом на новое место работы в Новосибирске. В Новосибирск мы ехать не сможем, итак, придется писать.
В последнее время мы встретились с людьми, работающими в Новосибирске; в феврале этого года в Берлине с одним кибернетиком, фамилию которого я забыл (молодой человек небольшого роста с темными волосами) и осенью прошлого года в Братиславе с А.Д. Александровым. С последним я подробно говорил по вопросу о «положении математических и физических наук в Венгрии». Конечно, получилось только, как говорят, что «поплакал в жилетку» — он не понимает, почему мы не посылаем Яноши к черту. (Ведь его поддерживают все «высшие инстанции»).
К. Сцилард, 1970-е; Лагерный автопортрет 1940-х гг., когда его звали Карлуша
Здесь в Москве, я встретился с А.А. Бориным[6] и его женой (после примерно 8-и лет). Я мог только констатировать, что Сашу Борину повезло на жене. Впрочем, они оба больны, Саша стенокардией, жена какой-то болезнью печени.
Сегодня печальный день: Борю Радулянского[7] отправили в Склифосовскую больницу с инфарктом — жена его, конечно, беспокоится — мы тоже. Если вам нет ничего более умного делать, тогда напишите нам пару строчек о себе и от ваших детишек.
Наш адрес: Budapest III
Erc-uca. II. lepcso 1.tm.1
Сердечный привет от ваших Карла и Бежи.
Завтра уезжаем обратно в Будапешт.
***
Мартынова Т.А. — Румерам Ю.Б. и О.К.
[1967]
Дорогие друзья, давно собираюсь написать, да ведь сами знаете, как трудно раскачаться. А очень уж хочется повидаться. Спасибо Танюшке за открытку. Вчера мне звонила Ангелина Васильевна. Она-то получила письмо из Новосибирска и телеграмму от «графов». Из ее слов я поняла, что Юра, может быть, с Александровыми приедет, а может, и нет. Хорошо бы да.
На днях в Центральном доме литераторов было чествование поэта Арсения Тарковского. Ему 60 лет исполнилось, а первые два сборника вышли 5 лет назад. У меня есть один из них «Земле — земное». Великолепный поэт. Покойная Ахматова написала рецензию на его стихи, где ставит его в ряду лучших поэтов эпохи: Цветаевой, Пастернака.
Народу было много. Очень приятно было слушать настоящие стихи. Юрка, если у тебя есть возможность, достань его сборники. Пишу я тебе об этом, потому что Лариса (Борина жена), которая ходит на его поэтический семинар, сказала мне, что ему хочется в Академгородок, и он не знает как это сделать.
Посмотри его стихи и напиши, будет ли интересно Вашей публике слушать такого поэта, как Тарковский. Если ты не сможешь достать, то я попытаюсь тебе выслать. Мне Ара подарила его сборник на день рождения. Ей и Вал. Ферд.[8] он тоже очень нравится.
Семья Румеров (Миша, Ольга Кузьминична, Юрий Борисович) с Таней Мартыновой (слева),
1954 г.
Видела на днях Риту Райт[9] с Маргаритой. Они сейчас живут в Доме творчества в Переделкине. Там же сейчас Серг. Мих. Бонди[10] и Аркадий Райкин, который, вообще, уже переехал из Ленинграда в Москву. Мы с Арой и Вал. Ферд. ходили слушать его последнюю программу и нам очень понравилась. Вал. Ферд. сейчас опять приобрел хорошую форму и много работает.
Разговаривала по телефону с Алей. Она жалуется на головные боли. Рассказывала, что виделась с Шальниковыми[11], что они рассорились с Корой[12], которая заставляет Гарика[13] таскать Дау на все семинары и ученые советы и что это выглядит очень грустно. Дау сидит безучастный и безразличный. И никто не может подействовать на Кору и объяснить ей, что этого делать нельзя.
Да, я забыла сказать, что Рита Райт подарила В.Ф. свои воспоминания о Хлебникове, Маяковском и Пастернаке, которые вышли в ученых записках Тартуского университета. С удовольствием прочла. Глубины и анализа творчества нет, но чувствуется аромат эпохи и это очень приятно. Особенно удачно у нее получилось о Велемире Хлебникове, а про Пастернака она пишет, как она была в него влюблена.
Дома у нас все по-старому. Малыш растет и развлекает нас.
Если Юрка все-таки надумает приехать, то милости просим ко мне. Как Мишины экзамены? Как Танюшка провела каникулы? Была у Вас елка? Олечка, как твое здоровье? Привет тебе от Николая Андреевича.
Напишите все же когда-нибудь. Так хочется знать, что у вас делается. Привет Фету.
Юрка, как работает твой семинар? Мне про это очень хочется знать. Одно время Леонтович собирался приехать к Вам. Приезжал или передумал?
Игорь Евген. Тамм всю осень тяжело болел, а недавно мне Парийский[14] говорил, что поправляется.
Вот все новости, которые пока пришли в голову.
Целую вас всех крепко.
Ваша Таня
***
Щекин-Кротова А.В.[15] — Румеру Ю.Б.[16]
[1967]
Дорогой Юрий Борисович!
Долго не писала. Хочется написать очень хорошее письмо, поэтому все откладываешь до лучших дней и вот…
Я познакомилась, наконец-то, с Вашей сестрой. Сначала — обоюдное разочарование. Она совсем не похожа на Вас, и такая маленькая. А я ей показалась слишком большой. Но у меня потом исправилось впечатление. Она очень хорошая, даже может быть в чем-то лучше Вас: честнее, чище, вернее, еще совестнее, еще чище. И глаза, на которые я сначала рассердилась, за то, что они не бросают Ваших огненных взоров, как прозрачные ручьи — все видно, до самого дна, нет никаких «камней за пазухой». Я сама себе рядом с ней не понравилась. Была я очень усталая и какая-то сама не своя, вроде бы кривляка, а на самом деле, еле держалась на ногах, а гордость не позволяла признаться. Пришла поздно, чтобы принести Вам лекарство, но уж оказалось не нужно. Вот так. Напишите, стоит ли мне появляться к ней на глаза, или ей будет неприятно? Как хорошо, что у Вашей Оленьки есть такая сестра. Это совсем не «золовка, змеиная головка», а наоборот, вроде ангела хранителя.
Вы уже знаете все об Эренбурге и от друзей и из газеты «Унита». Мне лично было тяжело очень, как-то, будто снова похороны Фалька. И не только из-за Фалька. Я не знаю человека, которому бы были так искренне нужны события в искусстве и который мог бы поднять так голос в защиту искусства, так остро и с таким резонансом. И еще грустно, что уж больше не услышу его афоризмов, выступлений и дома не увижу, такого иногда беспомощного в быту и такого вооруженного в общественной борьбе. Люба была, в первые дни, просто героиня, держалась великолепно, как царица, умно, величаво несла свое горе. А потом сердце сдало. Ее уложили, ей все более и более становится страшно жить без него.
Р. Фальк. В белой шали (А.В. Щекин Кротова), 1947
Илья Григорьевич очень горевал, когда умер Савич. Как Вы эту потерю перенесли? Я отчасти от этого не писала Вам долго, быть может, неправильно думая, что новые друзья должны отойти скромно в сторонку, когда старые требуют внимания и поддержки. Видели ли Вы Алю после смерти Савича? Я ее видела, но опять как-то не заметила. Или она очень изменилась, или я ее воображаю другой, чем она есть. Прелестна Ирина, в ней столько женственности, тихой горести. «Уходят, уходят, уходят друзья…». Все вокруг стареют и требуют помощи. Ведь среди ровесников Фалька — я почти девчонка. Вот и бегаю… А мне уж скоро 60 и хочется, чтобы кто-то для меня побегал. Увы! Люба направила ко мне корреспондентов журнала «СССР—Франция», чтобы я дала интервью о роли Ильи Григорьевича в культурной жизни страны. Я, конечно, на такое замахнуться не могла, Люба преувеличивает мои возможности, но французы остались очень довольны, и благодарили Любовь Михайловну за интересную встречу. Не думаю, чтобы мою болтовню напечатали рядом с высказываниями солидных людей. А впрочем, французы ведь любят даже в своих коммунистических газетах разный материал. Так что, может быть, и мадам Фальк что-то там будет лепетать среди умных речей.
Осень прошла незаметно в какой-то спешке. А осень в этом году чудесная и может быть глупо такие дни бездарно пропускать, ведь не так уж много их осталось. Москва для меня всегда полна суеты, все время надо куда-то спешить и кому-то что-то помогать.
Видно, это не судьба, а просто характер такой скверный.
Кое-что сделала по Фальку. Поработала с издательством (Дрезден). Приглашают меня туда весной (за счет издательства) погостить на месяц и помочь с книгой. Если пустят, то поеду. В августе были интересные встречи с одним из редакторов и с фотографом — художником. Он родственник Рильке, у меня встретился с Женей Пастернаком, выяснилось, что в его семье есть портрет, написанный Пастернаком с Рильке. Было много интересных разговоров о Рильке, Пастернаке, Толстом и Достоевском. Вам спасибо, за то, что практиковалась я с Вами в немецком. Так как я проводила много времени с немцами, а как раз тот, что Рильке, совсем не знает русского, то я так здорово стала болтать, что даже стихами переводить стала стихи на немецкий. Наглость? Мои немцы предпочитали коротать вечера в моей мансарде, отказываясь от концертов и балетов в Большом театре. У меня впечатление, что это поколение мало дома (работа, практические заботы) говорит о «высоких материях» и тут они упивались беседами. Мы, русские, больше говорим о разных непрактических вещах, моим немцам разговоры о литературе — прямо как бальзам! Они сияли и, кажется, решили, что я воплощаю в себе «русскую душу», которую они знают по чтению немецких книг о русской литературе. Поездила по красивым местам с фотографом, так как он должен был снимать памятники архитектуры и я, конечно, больше ему могла помочь, чем рядовой гид в Интуристе. А в то же время моя бывшая интуристская практика тут мне тоже помогла.
Мой портрет в белой шали поехал на выставку советского искусства в Париж и еще некоторые картины. В Токио также взяли Фалька, и в Прагу.
Потихоньку выходим в советские классики, а?
Как Ваше здоровье и как Оленька? Я худею и это на пользу моему сердцу: нет больше одышки, легче нагибаться, но надоедает быть целый день полуголодной. Но ведь Вы говорили, что у меня «сталинская» воля. Я очень люблю хлеб, а теперь я его не смею есть, не говоря уж о пирогах, пирожных и т. п. Фрукты, слава Богу, сейчас в Москве в большом количестве, особенно яблоки и виноград. Ем вместо солидной пищи эти божие дары.
Можно ли мне Вам писать по-немецки? Передайте привет Ольге Кузьминичне, Елизавете Борисовне и детям. Как Миша съездил в Монголию? Как здоровье Тани после лета?
Ваша верная Ангелина. Как я рада, что Цветаева стала Вашим поэтом. Браво!
***
Райт‑Ковалева Р.Я. — Румеру Ю.Б.[17]
Москва. 5 сентября,1967 г.
Милый Рум,
я приехала недавно, и Маргаритка[18] дала мне прочесть твою открытку, с просьбой — рассказать об Але. Я с ней ежедневно говорю по телефону, иногда она сама мне звонит — так она сразу позвонила вечером, когда умер Эренбург…
Что тебе сказать? Она держится молодцом, много занята делами О.Г.[19]: надо сдавать его книгу — срок подошел, а он умер как раз, когда кончал работу… Вокруг много друзей, учеников О.Г. — его товарищей… Но ведь все это — внешнее, а внутри — незаживающая рана… Все последние годы О.Г. был для Али как ребенок, она от него не отходила, забывала себя совсем. И теперь занята его делами, его книгами. Может быть, это и к лучшему.
Я была в Эстонии, когда это случилось — И ОТ МЕНЯ СКРЫЛИ — моя сестра, Наташа Брюханенко[20] и еще «мудрецы» решили меня «не огорчать», — сказать «потом» — я была немного больна — пустяк, ангина… И эти дорогие подружки не дали мне газету, все скрыли, и я узнала через две недели — случайно, грубо, — перепугалась ужасно, написала обо всем Але…
Р. Райт-Ковалева — гостья ИЯФ СО АН СССР, 1979 г.
А сейчас я тоже с ней говорила — у нас 9 часов. Она очень просила меня передать тебе всякие хорошие слова, я сказала об открытке и о том, что тебе пишу. Она еще сказала, что достала тебе витамин Б-15, и если Елизавета Борисовна не заберет его и не пошлет, то тебе привезет его Маргаритка — она 12-го едет с группой снимать ваших катализаторов. Я рада, что она снова тебя увидит — она очень тепло вспоминает и тебя и твое семейство…
Есть ли надежда, что ты приедешь в Москву в этом году? Это было бы очень хорошо — а я просто была бы счастлива тебя видеть — столько накопилось всяких разговоров, вопросов — и так далее. Да, для Али еще не опомнившейся после смерти О.Г., смерть Эренбурга была ужасным ударом. Она мне говорила, что он настаивал, чтобы она все уикэнды проводила у них на даче и ее туда увозили каждую субботу. А в понедельник Илья Григ. пошел в огород собрать для Али какие то овощи, и — упал… Его подняли, он полежал день, а потом встал, говоря, что у него сердце не болит, а болит рука… Но все же его увезли в город — а там кардиограмма показала, что у него ОГРОМНЫЙ ИНФАРКТ…
К вечеру, в день смерти, ему стало лучше, а в 9 ч 20 мин. он скончался… Похороны были какие-то странные — тысячная толпа, которую не пустили на кладбище, какие-то «не те» речи… словом, грустно.
Сегодня Аля дома, но так устала, что легла рано. Ты знаешь, я так полюбила их обоих, мы так хорошо встречались, так много друг другу говорили… Для меня потеря О.Г. как-то ощутимее, чем многие потери — а их, Юрочка, сейчас все больше… Но я только молюсь об одном: пусть мы — но не молодые… А тут, как раз, всякие беды именно с молодыми… Одни — в больнице, другие — и того хуже…
В общем, надо повидаться. Завидую Маргаритке… Она что-то киснет, жалуется на сердце, но я надеюсь, что это невроз, который пройдет при перемене обстановки.
А я тяну, работаю, все хочу еще куда-то съездить — у меня столько приглашений, что можно бы ездить два года подряд…
Но… не очень-то разъездишься при теперешнем состоянии нашего дурацкого земного шарика… Хоть бы вы, ученые, что-то придумали УБЕДИТЕЛЬНОЕ… Ведь становится все путанее, все труднее понять — зачем эти дикая каша, что ее вызывает.
Ну, пора спать — первый признак усталости, у меня, склонность к глупой философии.
В Эльве было неплохо, была моя сестра, Наташа, Мила, еще много знакомых — я мало кого видела, только кое с кем гуляла и собирала грибы.
Целую тебя, Олю, ребят. Маргаритка тебе все расскажет. Твоя Рита.
***
Мартынова Т.А. — Румерам Ю.Б. и О.К.[21]
[5 сентября 1967]
Дорогие мои, удрала с работы. Жду Лизочку и вот пишу вам. Тетради купила. Все остальные заказы пока не выполнила: в магазинах ничего нет. Б-15 еще буду искать. Аля мне обещала поискать, но вот из-за похорон ей, видно, не до того. Вчера встретила на похоронах Ангелину Васильевну. Потом она мне вечером звонила. Очень расстраивалась по поводу смерти И. Гр.[22] Говорит, как будто половину Фалька потеряла. Расспрашивала о всех вас. Объяснилась в любви к Юр. Борис. и обещала поискать Б-15. Спрашивает, только в ампулах или таблетках. А действительно, в ампулах или таблетках? Мои попытки пока не увенчались успехом. Буду еще говорить с Миной Семеновной.
Мишка уехал с Катей в Коктебель, поэтому мы с детьми приятно провели на даче два дня.
Вчера была на похоронах. Они на меня произвели ужасное впечатление. Говорят, что у нас нет традиций, наоборот, начиная с Пушкина, традиция хоронить писателей на Руси сохраняется. Сделано было все, чтобы народу было мало, а его, т. е. народу было много, очень много. Оповестили поздно. Стоял гроб в доме литераторов на ул. Герцена. Народ в темпе прогоняли мимо гроба, не задерживайся. В зале на митинге траурном могли присутствовать только члены Союза писателей и иностранцы, кое-кому удалось прорваться.
Панихиду открыл Бор. Полевой. Выступил Лидин[23], как друг, потом Ян Дрда[24], потом какой-то француз. Анн Блюли[25], если я правильно разобрала фамилию. Француз говорил хорошо, но его перебил голос милиционера в рупор:
«Разойдись, не устраивайте давки!» и т. п. Потом от [неразборчиво] и Юр. Жуков[26] от Сов. Мира.
Далее было сообщено, что ему соболезнуют колхозы Башкирии, чьим депутатом он был, что получено много телеграмм, к-рые зачитывать не будут, в том числе Мариэтты Шагинян[27], семьи Литвинова[28] и масса из-за границы, в т. ч. Пабло Неруды, Пикассо и др.
После этого все были выгнаны из зала и поехали на Девичье кладбище. Транспорту было запрещено останавливаться у кладбища. Кладбище было заперто со всех сторон. Пропущены были машины с пропусками. Билеты Союза писателей были тоже не действительны. Надо было иметь специальный пропуск на похороны. Кругом все оцеплено и войсками и милицией. Толпа народа рвалась, а их не пускали.
Не пустили, конечно, и меня, и Ангелина Васильевна также не попала. Боря с Ларисой остались ждать, надеясь, что после панихиды можно будет попасть на кладбище. Они были не единственные. Толпа не расходилась.
Говорят, на панихиде на кладбище выступал Тихонов. Что там было, не знаю. Ара и Вал. Ферд. не были на похоронах, т. к. у них в эти часы лекции.
Ну, что вам еще писать? Даже не знаю.
Да, француз сказал, что И. Гр. был смелый человек, но отнюдь не Дон-Кихот. И вот этого отнюдь не Дон-Кихота до чего они боятся!
Лидин рассказал, что И. Гр. хотел, чтобы его «Люди, годы, жизнь» стали дневником века. Говорил о страхах И. Гр.
Зачитали его стихи, написанные в 39 г. Очень даже неплохие стихи.
Вот довольно полный отчет о личных впечатлениях о вчерашнем дне. Отвратительно!
Как-то сейчас ни о чем другом не пишется. Мар. Алекс.[29] никак не могла дозвониться.
Крепко целую. Если не пишите, то хоть изредка звоните.
Ваша Таня.
***
Крик Ф. — Румеру Ю.Б.[30]
MRC Лаборатория молекулярной биологии Medical Research Council Аспирантура медицинской школы Хилз роуд, Кембридж
Телефон Кембридж 48011
6 декабря 1967 г.
Уважаемый профессор Румер,
Благодарю Вас за письмо и книгу.
Мне понравилась мысль, изложенная в Вашем письме. Как Вы увидите из прилагаемой записки, у меня была точно такая же идея (см. стр. 18 внизу и стр. 14 вверху). Я не упомянул о ней в своей работе по неоднозначным соответствиям, опубликованной в журнале Journal of Molecular Biology («Молекулярная биология»), т. к. на тот момент казалось, что инозин не был пустышкой, но узнавал U, C и A. Я был в замешательстве и не знал, как это можно объяснить. Возможно, на ранних стадиях эволюции кода это имело смысл, но времени с тех пор прошло много и сейчас сложно об этом говорить. Я согласен, что эта последовательность (C, G, U, A) может считаться канонической, и в некотором отношении она лучше моей (U, C, A, G). С другой стороны, преимущество моей последовательности состоит в том, что она описывает закономерности третьей позиции, и поэтому я полагал, что имеет смысл использовать ее повсеместно. Как-то я вывел достаточно сложное правило относительно того, какой корень будет сильным и какой слабым, но оно было настолько вымученным, что я его забыл. Мне кажется, что для того чтобы сделать следующий шаг на пути превращения наблюдения в интересную теорию, надо найти хорошую причину эти наблюдения объяснить.
С самыми наилучшими пожеланиями,
Фрэнсис Крик
***
Фейнберг Е.Л. — Румеру Ю.Б.[31]
30.10.1970
Дорогой Юрий Борисович!
Спасибо за книгу и поздравляю Вас (и Фета)[32] с ее выходом. Книга хорошая и, несомненно, будет людям полезна.
Пишу с таким опозданием потому, что у меня эти месяцы сложились неудачно, дома не был: после Киева был очень измучен, поехал в «Узкое» отдыхать, там заболел, врачи не распознали пневмонию, долечивался в Москве после такого месячного «отдыха». Сейчас уже ничего, но все начинается сначала: устал, работа, «неработа»=нервное дерганье и пр. Ничего, не в первый раз.
Давно не имею сведений, как Вы. Только вот, Вайскопф[33] восхищался Вами, Вашей молодой живостью реакций — ума и души. Он был очень рад общению с Вами.
Не собираетесь ли в Москву?
Еще раз поздравляю с книгой и желаю дальнейших. Всего хорошего Вам и семейству.
Привет от В.И. Она уезжает на юг.
***
Сцилард К.С. — Румеру Ю.Б.[34]
Дорогие Оля и Юра!
Ваш Е. Фейнберг
Будапешт, 4.02.1971 г.
Не сердитесь, что я на ваше письмо так, поздно отвечаю. (Единственная причина опоздания — эта моя лень. Но мы часто думаем о вас, конечно, из этого ничего конкретного для вас не выходит).
Мы, вообще, чувствуем себя ничего. В данный момент мы все здоровы, однако, это не всегда так; весной, как правило, члены семьи по очереди простужаются. Защищаемся, как сможем — например, послезавтра идем к врачу для прививки против инфлюэнцы. У нас есть одна внучка, Агнесс, дочка нашего сына Миши. Они теперь живут не у нас, у них есть своя квартира, лучше нашей. Мы теперь живем втроем, с Катей; она преподает в районной музыкальной школе и иногда выступает на концертах.
Юра, ты наверняка вспомнишь, что я попросил руководство нашей Академии наук пригласить тебя в Венгрию. Приглашение было выслано, однако, тогда мы получили ответ от твоего начальника отдела кадров, который сообщил, что «профессор Румер в настоящее время сильно занят и по этой причине, к сожалению, не может удовлетворить Вашу просьбу». Теперь я попросил наше Математическое общество «Bolyai Janos Matematikai Tarsulat» пригласить тебя, чтобы читать одну или две лекции по любой теме из математической физики. Попробуем, м. б. на сей раз удастся. (А если нет, тогда еще выдумаем что-нибудь).
Книгу твою я получил в эти дни, большое спасибо; есть надежда, что коечто из нее буду понимать.
Меня полгода назад послали на пенсию, однако, сразу же заключили со мной договор, согласно которому я останусь на старом месте и сделаю то, что до тех пор сделал (теория функций комплексного переменного и дифференциальные уравнения).
Мы были бы рады получить от вас более подробные сведения. Как здоровье Оли и твое, Юра? Что делают дети? Они, наверное, уже взрослые и приобрели какую-то профессию. Нас интересует все. Сердечный привет для вас всех от ваших Карла, Лизы, Кати и Миши.
***
Гинзбург В.Л. — Румеру Ю.Б.[35]
[1974]
Дорогой Юрий Борисович!
Только что я прочел в «Науке и жизни» № 6 Ваши «Странички воспоминаний о Л. Д. Ландау» и как-то что-то на меня нахлынуло и захотелось написать. Поскольку мы не переписываемся, объяснить подобное стремление не очень легко, но, к счастью, такого объяснения и не требуется.
«Странички» мне понравились и особенно почему-то я зарезонировал на Ваше замечание о характерности чувства восхищения перед подлинным талантом. К сожалению, это чувство не так уже широко распространено в научной среде, но мне-то оно, безусловно, свойственно и во многом, даже в главном определяло отношение к Дау. Быть может, хотя и не уверен в этом, мне удалось кое-что отразить в статье, написанной к 60-летию Дау и опубликованной тогда же в УФН. Дау был еще жив, но я по известной Вам причине писал некролог, хотя и не в полной мере.
Поскольку статья понравилась Е.М. и другим, я склонен считать, что она в какой-то степени достигла цели. Но не в этом, конечно, дело. До сих пор очень не хватает Дау. И даже странно, что столько физиков «выпускают» у нас разные ВУЗы, появляются среди них и способные, но ни одного я не видел еще, кто был бы отмечен милостью божьей хотя бы в отдаленной степени в духе Дау. Только Р. Фейнман, из знакомых, напоминал мне его, но он родился в 1918 г. и, кстати, его родители из-под Минска. Отмечу, между прочим, что Дау говорил мне, что один раз разговаривал с Эйнштейном, говорил с ним о квантовой механике, безуспешно в чем-то убеждал. Поскольку у меня плохая память я позвонил сейчас Жене Л. и он помнит то же, и сказал, что говорил Вам об этом. Как объяснить Вашу уверенность в том, что Дау не встречался с Э. я не знаю. Если Вы правы, значит Дау это выдумал (?!), но в это очень трудно поверить.
Я вспомнил сейчас (или, точнее, когда читал Вашу заметку) и о том, что увидел Вас впервые то ли в 1933, толи в 1934 г., когда пытался поступить в МГУ. Я был тогда очень глупым и необразованным — так сложилась жизнь и так происходило развитие. Человеком (в научном отношении) я себя в какой-то мере почувствовал только в конце 1938 г., после окончания Университета, когда бросил экспериментальную оптику и увидел, что могу что-то делать в области теоретической физики (но теорминимума я так никогда и не сдавал). Вам тогда, когда мы впервые встретились, было около 30. А сейчас и мне уже 57,5, я несравненно больше понимаю и в науке, и в жизни, но моя-то собственная жизнь уже в основном позади. Что поделаешь — таков печальный закон человеческого существования.
С лучшими пожеланиями Ваш В.Л. Гинзбург.
P.S. Пользуюсь случаем послать Вам свой опус, хотя он, конечно, написан в основном не для «взрослых». Дау, несомненно, отнесся бы к такой книжечке резко отрицательно, я же писал ее с увлечением и она мне, в общем, нравится. Вместе с тем, я нисколько не обижаюсь на тех, кто отрицательно (но без злобы!) относится к таким сочинениям, в частности, к моему. Так что не стесняйтесь, если захотите сказать свое «фе».
Примечания
[1] Публикуется по книге Фейнберг Е.Л. Эпоха и личность. Физики. Очерки и воспоминания. М.: Наука, 1999.
[2] Кривая Сэрджента, поверхность Сэрджента (нем).
[3] Л.Д. Ландау присутствовал на обсуждении доклада Ю.Б. Румера на заседании при Отделении физико-математических наук 11 дек. 1952 г. и даже выступал. См. с. 192 данного издания.
[4] Рукописный документ на одной странице. Фиолетовые чернила. Хранится в семье Т.Ю. Михайловой.
[5] М.А. Румер, жена Осипа Борисовича Румера, старшего брата Ю.Б. Румера.
[6] Борин Александр Аркадьевич (1913–1987) — авиаконструктор. В 1947 году попал в «шарашку» в Таганрог. Здесь состоялось знакомство и дружба с Юрием Борисовичем Румером. Карл Степанович Сцилард работал в бригаде аэродинамики под руководством А.А. Борина.
[7] Радулянский Борис Эфроимович, нач. цеха авиазавода в Москве. Арестован в 1938, осужден на 10 лет. Отбывал срок в «туполевской» шарашке. По окончании срока был сослан в Туруханск. Примерно с 1950 был в ссылке в Енисейске, работал учетчиком в аэропорту.
[8] Асмус Валерий Фердинандович (1894–1975) — философ, профессор МГУ (с 1939). Труды по истории философии, теории и истории логики, эстетики и литературоведения. Государственная премия СССР (1943).
[9] Райт-Ковалева Рита Яковлевна (настоящее имя Раиса Яковлевна Черномордик; 1898—1990) — русская советская писательница и переводчица. В ее переводе в СССР впервые появились русские версии многих произведений Г. Белля, Ф. Кафки, Дж. Сэлинджера, У. Фолкнера, К. Воннегута, Н. Саррот, А. Франк, Э. По. Переводила на немецкий язык Владимира Маяковского (в том числе «Мистерию-буфф»).
[10] Бонди Сергей Михайлович (1891–1983) — русский литературовед. Крупнейший пушкинист, один из создателей метода текстологического анализа, много сделавший для научного прочтения черновиков сочинений А.С. Пушкина и реконструкции его неизвестных и опубликованных с искажениями текстов, подготовленных им для академического издания.
[11] Шальников Александр Иосифович (1905–1986) — советский физик, член-корреспондент АН СССР c 1946 г., академик с 1979 г. Научная сфера — экспериментальная физика: низкие температуры, свойства тонких сверхпроводящих металлических пленок, коллоидов и др.
[12] Кора — Конкордия Терентьевна Ландау-Дробанцева (1908–1984), жена Л.Д. Ландау.
[13] Гарик — Ландау Игорь Львович (1946–2011) — доктор физико-математических наук — сын Л.Д. Ландау.
[14] Парийский Николай Николаевич (1900–1996) — астроном и геофизик, член-корреспондент АН СССР.
[15] Щекин-Кротова Ангелина Васильевна (1910–1992), советский искусствовед, жена Р.Р. Фалька.
[16] Машинописный документ. Дата установлена из контекста. Хранится в семье Т.Ю. Михайловой.
[17] Машинописный документ на двух страницах. В конце письма приписка от руки (выделено курсивом). Хранится в семье Т. Ю. Михайловой.
[18] Ковалева Маргарита Николаевна (1933–2013) — дочь Риты Райт.
[19] Овадий Герцович Савич.
[20] Брюханенко Наталья Александровна (1905–1984) — окончила филологический факультет МГУ, служила редактором в Госиздате, где познакомилась с Маяковским. В дальнейшем работала директором съемочных групп на Центральной студии документальных фильмов.
[21] Рукописный документ, синие чернила. Датировка установлена из контекста. Хранится в семье Т.Ю. Михайловой.
[22] Эренбург Илья Григорьевич (1891–1967), писатель. Погребение И.Г. Эренбурга состоялось 4 сентября 1967 г. на Новодевичьем кладбище в Москве.
[23] Лидин Владимир Германович (1894–1979) — писатель.
[24] Ян Дрда (1915–1970) — чешский писатель, сценарист и общественный деятель.
[25] Выступал Анри Блюмель — президент Общества дружбы «Франция — СССР».
[26] Жуков Юрий (Георгий) Александрович (1908–1991) — журналист-международник, публицист, переводчик. В 1967 г. — политический обозреватель газеты «Правда».
[27] Шагинян Мариэтта Сергеевна (1888–1982) — писательница.
[28] Литвинов Максим Максимович (настоящее имя Меер-Генох Моисеевич Валлах, 1876–1951) — революционер, советский дипломат и государственный деятель.
[29] Румер Мария Александровна (1888–1981) — педагог, кандидат искусствоведения. Жена Осипа Борисовича Румера.
[30] Письмо на бланке, копия машинописного экземпляра (подлинник отослан Юрием Борисовичем в ДАН АН СССР). Подпись Ф. Крика от руки, внизу справа штамп ДАН АН СССР о получении письма 19.06.1968 г. Перевод И.Б. Адриановой. Хранится в семье М.Ю. Михайлова.
[31] Рукописный документ на двух страницах, шариковая ручка с фиолетовой пастой. Хранится в семье Т.Ю. Михайловой.
[32] Абрам Ильич Фет. Речь идет о книге Румер Ю.Б., Фет А.И. Теория унитарной симметрии. М., Наука, 1970. 400 с.
[33] Виктор Фредерик Вайскопф. См. с. 61.
[34] Рукописный документ на одной листе с двух сторон. Синие чернила. Хранится в семье Т.Ю. Михайловой.
[35] Машинописный документ, подпись от руки, дата установлена из контекста. Хранится в семье Т.Ю. Михайловой.
