СЕМЬ ИСКУССТВ

Правда есть один малозаметный, но показательный момент, когда прекращение «игры в греков» разительно меняет героев— напомним, что через весь роман проходит тема кровосмесительной связи Камилы с братом, которая логично следует из греческих представлений об андрогинности первых людей и последующей утрате цельности, однако с исчезновением Джулиана наваждение развеивается и брат с сестрой предпочитают вместо «обретения цельности» даже не вспоминать друг о друге.

Борис Рушайло

ПРО «ТАЙНУЮ ИСТОРИЮ» ДОННЫ ТАРТТ

Роман Донны Тартт «Тайная история» был опубликован в США в 1992 году и сразу же принес автору мировую славу: он переведен на 26 языков, включая русский (первый перевод вышел в 1999, второй в 2008 гг.) и был весьма благожелательно оценен критиками и читателями — но вот прошло достаточно времени с его публикации и можно спокойно его обсудить с теми, кто его читал и не нуждается в связном изложении сюжета, что занимает примерно половину текста у профессиональных критиков, а сосредоточиться его идеях.

Завязка романа достаточно буднична — герой, от лица которого ведется повествование, решает прервать занятия медициной ради изучения классической филологии (читай древних, в первую очередь греческого и латыни, языков).

И сразу выясняется, что древнегреческим можно заниматься только при условии, что и все другие предметы будет преподавать один наставник — Джулиан Морроу.

Это означает, что новый ученик целиком и полностью отдает себя во власть учителя (о чем его предупреждает бывший куратор), но это «целиком» важно именно потому, что так отдает себя во власть духовника юный послушник (см. рассуждение о старчестве в «Братьях Карамазовых»), признавая за наставником право лепить из него нового человека.

«Джулиан проводил занятия у себя в кабинете. Его маленькая группа легко там размещалась, а, кроме того, в кабинете было спокойно и уютно, как ни в одной из аудиторий колледжа. Его теория гласила, что обучение лучше проходит в приятной, неформальной обстановке, и превращенный в роскошную оранжерею кабинет, полный цветов в середине зимы [словом, рай, где и был сотворен человек — БР], был воплощением его представлений об идеальном учебном помещении, чем-то вроде платоновского микрокосма. («Работа? — крайне удивился он, когда однажды я отозвался так о наших занятиях. — Вы действительно считаете, что это работа? — А что же еще? — Лично я назвал бы все это великолепнейшей игрой».)»

«Я назвал бы это игрой», скажет Джулиан, выводя тем самым процесс обучения из узко прикладного получения профессии в сферу создания нового человека.

Ибо «игра» лишь в обычном (профанном) значении понимается как карточная либо спортивная игра, т.е. времяпрепровождение в свободное время, но для философов/филологов «игра» является такой формой самовыражения человека, которая, по словам Шиллера, «только и делает его совершенным», т.к. игра есть наслаждение, связанное со свободным проявлением избытка жизненных сил. При этом в игре не действуют общепринятые, общечеловеческие правила поведения — мораль, а создаются свои.

И еще одно свойство присуще игре — ее бесполезность (в отличии от работы «в поте лица»).

Но что может быть бесполезнее занятия классической филологией и древнегреческим?

Пожалуй, ничего и, при том, что она прямо противоположна насквозь практичной медицине…

Итак, в замкнутом кружке учеников (совсем как у греков) учитель делает из них новых людей по греческим лекалам — он один преподает им все, и не зря героя предупреждают, что он попадает в его полную власть (как, напомним еще раз, послушник у старцев).

Но кто такие эти греки?

Ключ — в эпиграфе из Ницше, точнее в отсылке к его ненаписанной книге «Мы филологи»: «Когда я говорю, что греки, в общем и целом, все же нравственнее современных людей, что это значит? Дух греков с полной ясностью виден в их поступках; он показывает, что они не знали стыда, что у них не было и намека на нечистую совесть. Они были откровеннее нас, больше во власти страстей, такими, какими бывают художники; почти детская наивность осеняет их. И потому, при всей порочности, на них лежит какая-то особая печать чистоты, нечто сродни святости. [Здесь и далее курсив наш] Замечательно высокая мера индивидуальности — не должна ли здесь крыться высшая нравственность? Если принять, что характер их развивался постепенно, то что же в конце концов послужило источником столь значительной индивидуальности? Взаимная заносчивость, состязание? Возможно. Ничтожно малая тяга к условностям” и далее у Ницше «По нраву — дети. Легковерны. Подвержены страстям. Живут, не отдавая себе отчета в том, что они плодят гений. Враги всякой скованности и тупости. Страдание. Неблагоразумие поступков» и вывод «Греки, гений среди народов.”

Гений-то гений, но для филолога существует “два вида” греков — мудрые и образованные (аполлиническое начало) и оргийно-необузданные (дионисийство).

Аполлиническое — это гармоничное и разумное, присущее только человеку; дионисийство же — это буйство плоти, оргийное, неконтролируемое начало, присущее любой (не обязательно человеческой!) жизни и именно это «буйство страсти» привлекает Ницше и учеников Джулиана.

Греки связывали дионисийство с женским началом и не случайно героиня произносит монолог о крови (вспоминая Достоевского, можно процитировать слова Порфирия Петровича о том, что «это дело современное, … когда говорят что кровь освежает»).

При этом герои не задаются вопросом о том, «имеют ли право на убийство по совести» — нет, тема смерти предстает лишь в теоретических построениях, когда Камила цитирует Клитемнестрину из “Антигоны” Софокла:

И вместе с жизнью, хлынув из гортани, столб
Горячей крови обдал мне лицо волной —
Столь сладостной, как теплый ливень сладостен.

Пока речь идет только об умственных построениях о том, как прекрасно ужасное, однако потом эту «теплую волну» она вспомнит, говоря о реальном убийстве.

…Поразительно, что ассоциация убийства с теплым дождем возникнет у одной из героинь розановской «Сахарны», с улыбкой говорящей об еврейском погроме «точно теплый дождичек прошел» — право, Софокл знал о чем писал!

***

Отдельно следует сказать об их наставнике Джулиане Морроу.

Джулиан, с иронией относившийся к иудео-христианской традиции (вот оно, учение Ницше о красоте дионисийства!), удаляется из действия, хотя в начале кто-то из его учеников говорит, что он знает о многом, что творится в их кружке, но истинного руководства он не оказывает. Остается тайной и его прошлое, связанное со многими популярными фигурами его времени. Этимология фамилии учителя — Морроу — мне неясна — то ли от англ. «Завтра», то ли от Мэри Шелли с ее знаменитым «Франкенштейном», то ли доктора Моро Уэллса, также озабоченного переделкой людей — но это к слову, важно лишь, что он заводит героев в некий строгий мир грамматики и красоты и бросает их, случайно проникнув в тайну убийства.

Причина этого в общем-то понятно — подобно Франкенштейну он понял, что создал не идеального человека, а чудовище — ведь неумолимая логика выживания заставит Генри устранить всех причастных, недаром герой с таким ужасом смотрит на присланные Генри грибы, хорошо помня о планах отравить Барни…

Если это так, то это бегство Джулиана, оцененное Генри как предательство, есть просто акт самосохранения.

Хотя в одном Джулиан ошибся — Генри единственный, кто усвоил его уроки; в решительный миг он покончит с собой (правда вместо броска на меч — пистолет).

***

Дальнейшая судьба героев рассказана скороговоркой — все они вписались в этот мир, все предпочитают не вспоминать «грехи молодости» и уж, конечно, не читают, как Соня Раскольникову, Евангельский текст о воскрешении Лазаря.

Правда есть один малозаметный, но показательный момент, когда прекращение «игры в греков» разительно меняет героев— напомним, что через весь роман проходит тема кровосмесительной связи Камилы с братом, которая логично следует из греческих представлений об андрогинности первых людей и последующей утрате цельности, однако с исчезновением Джулиана наваждение развеивается и брат с сестрой предпочитают вместо «обретения цельности» даже не вспоминать друг о друге.

***

Но это будет потом, а пока «новые люди» пытаются достичь экстаза «домашними средствами» — заворачивание в простыни-хитоны, выпивка, наркотики, но вдруг им удается достичь оригийного состояния в полном соответствии с дионисийством, ибо, по Геродоту (V до н.э.),те, кто давал выход своим чувствам в установленных риталах мог рассчитывать на безоблачное будущее. А ритуалы были кровавые — участники, грубо разорвав быка зубами (иногда жертвенное животное было живым во время этого страшного ритуала) с криками и воплями бродили по лесам.

Их состояние, рассказанное Генри, почти дословно повторяет Валерия Флакка (I в.н.э.)

“…женщины превращаются в мужчин, мужчины в женщин, те и другие в пантер, змей, хищных птиц — рев, стоны, кровь, пение. Ритуал заканчивается, бог исчезает, на пустой земле валяются несчастные страдальцы.”

Разумеется, так далеко герои заходить не собираются, для них дионисийство лишь игра, желание реализовать “сверхЯ”, но происходит непредвиденно — охваченные безумием они (Генри) совершают убийство.

Рассказывая о нем, Камила снова вспомнит «теплую волну крови», но игра кончится и обернется кошмаром.

Вместо обсуждения Эсхила и Софокла приходится заметать следы.

Новый человек, не успев толком родиться, становится «сыном века» — снять деньги и бежать без оглядки подальше, а если не вышло — убрать опасного свидетеля и не попасться.

Начинаются конфликты в группе и нагнетание ситуации, ибо опасность может исходить от каждого — ведь тот, кто первый придет с повинной имеет шанс сильно смягчить наказание.

Повторим еще раз — современные молодые люди, решив пережить тайны Дионисийских мистерий, оказываются в положении обычных уголовников.

Причем, их муки описаны уж слишком внешне — да и муки ли?

Конечно, читатель Достоевского ожидает большего, но гораздо интереснее другое — читая, сопереживаешь не жертве, а убийцам!

Такой вот “стокгольмский синдром”, и это в общем-то понятно — приличные молодые люди, случайно убили какого-то фермера, о котором мы и слыхом не слыхивали — и за это их под суд, где невежественные соседи пошлют их на электрический стул или — в лучшем случае — лет на 20 за решетку?

Несправедливо!

…Помню, как у нас, в дачном поселке, подростки на мотоцикле насмерть сбили старика-сторожа.

Был суд, им дали года по три, о чем возмущенно толковали в местном магазинчике.

Когда я, не выдержав, спросил “Им что же, медали надо было дать?”, то в наступившей тишине меня обслужили подчеркнуто враждебно, хорошо хоть что были одни женщины, а то бы мне популярно объяснили, что подростки росли на их глазах, а чужому (не местному) старику нечего было ходить по дороге.

Так в микрокосме возникает тема свой-чужой, и ценность жизни — не местного старика — становится чуть выше подержанного мотоцикла (“отобрали бы, а самих выпороли, наши же ребята”).

Но это так, кстати.

Хотя если бы в романе действительно стояла проблема перенесения античного наследия в современный мир, столкновения “античности” и современности, то это было бы куда интереснее.

Правда следовало бы уточнить, о каком наследии — Аполлона или Диониса идет речь, но здесь важно то, что тема прикосновения — и утраты — античного наследия (не делая различия между греками и римлянами, ибо “Жизнеописания” Плутарха привычно относят к античности) обычная для европейской литературы тема невозможности постичь современным человеком античной мудрости. Современной сознание может видеть нечто необычное, как одна из участниц видела Диониса между ними в момент перемены сознания, но что делать потом с этим — неизвестно.

Как неизвестно и то, связан ли замысел романа с идеей мести той, античной культуры за попытку перенести ее в современность и показ того, как идеи Ницше на практике оборачиваются для героев катастрофой и вместо сверхчеловека ницшеанство порождает убийцу, не отягощенного муками совести (напомним, что один из основателей христианства ап. Павел называл совесть «вечным стражем», что отвергал Ницше, а фюрер и вовсе освобождал своих сторонников от «химеры совести»).

Полагаю дело обстоит именно так и Тартт только «замаскировала» свои размышления под триллер, делая тему убийства основной, причем — повторю еще раз — герои совершенно не переживают убийство случайного человека, а озабочены только тем, как скрыть сначала его, затем как устранить Банни, затем как скрыть убийство Банни и без колебаний готовы поддержать обвинение в убийстве ни в чем неповинного человека, лишь бы отвести подозрение от себя.

О том, что ритуальное убийство приблизит их в свехлюдям теперь речи нет — они об этом не думают ВООБЩЕ.

***

И в заключение.

Тартт умеет строить сюжет, умеет держать в напряжении, умеет — когда хочет — писать “классическим стилем” (глава про «промерзшие каникулы» и болезнь Ричарда хотя и тормозят действие, но написана так мощно, что ее можно перечитывать).

Эта любовь к слову как таковому изначально присуща только настоящим филологам — не людям с дипломом филолога, а людям, живущим в мире слов и ощущающим его как реальность, в мире, в котором и Байрон и Дон-Жуан одинаково реальны.

…Кто-то из рецензентов написал о романе “как Эко, только много лучше”.

Но дело не в оценке (лучше/хуже), а в разности задач — У.Эко, не гнушаясь занимательности, является, в сущности, культуртрегером, в то время как в романе Тартт Ницше, Дионис, Софокл не только тени, задник, затравка романа, а активно действующие лица.

Пойди Тартт по пути Достоевского или Эко роман получился бы, возможно, глубже, но это был бы другой роман.

Да и пробился бы он к читателям?

Тартт пробилась и получилось так хорошо, что прочесть и перечесть, конечно, стоит.

Июнь 2023