Пара Гитлер-Сталин неразлучна в поэзии Фалуди. Он словно дал себе зарок упоминать их вместе, хотя, разумеется, они могут фигурировать и по отдельности — не в любое стихотворение, в зависимости от сюжета, их можно вставить вдвоем. Парой они проходят либо в философских размышлениях, либо в риторических восклицаниях, и только в «СМЕРШе» он сталкивает их буквально.
ФАЛУДИ, НЕ ПОЛУЧИВШИЙ НОБЕЛЕВКИ
Крупнейшим поэтом страны второй половины XX века, «патриархом» венгерской поэзии, многие считают Дьёрдя Фалуди. Его имя мало известно в России по сравнению, например, с Чеславом Милошем, его польской параллелью. Сходство этих двух авторов так и бросается в глаза, поэтому будет интересно представлять Фалуди в связке с Милошем. Подобного рода пересечения помогают лучше понять особенности личности и творчества, причем обоих. Также сравнение, возможно, объяснит, почему Фалуди так и не получил Нобелевской премии, в отличие от Милоша.
Они родились и умерли в одно время, Фалуди — 1910–2006, Милош — 1911–2004, прожив каждый более девяноста лет. Оба выходцы из семей среднего класса, у Фалуди отец — химик, у Милоша — инженер-строитель. До войны успели пожить в Западной Европе, в частности, в Париже. После войны Фалуди с задержкой повторил путь Милоша, последний отправился в эмиграцию в 1951 году, он в 1956. Прожив достаточно долго, поэты дождались падения коммунизма и умерли признанными классиками у себя на родине, вернувшись с чужбины.
Оба получили первоначальную известность на Западе не стихами, а антикоммунистическими книгами, написанными на основании личного опыта, Милошевич «Порабощенным разумом», Фалуди «Моими счастливыми днями в аду». Печататься как поэты начали в 30-е годы, и писали стихи до глубокой старости, успев осмыслить возвращение домой.
Разумеется, при внешнем сходстве различий имелось не меньше. Фалуди — еврей, Милош — поляк из старинного дворянского рода. Войну Фалуди провел вне Венгрии, в эмиграции во Франции и США, служил в американской армии. Милош же страны не покидал, пережив оккупацию. Фалуди, вернувшись в Венгрию, угодил под каток репрессий, три года провел в тюрьме, Милош после 1946 в Польше практически не бывал, служа атташе по культуре в диппредставительствах, и с террором был знаком больше понаслышке. Милош любил женщин, Фалуди, несмотря на несколько браков, был бисексуалом, и, вообще фигурой более публичной и авангардной, чем консервативный поляк.
Отношение их к русской культуре и языку было различным. Милош рос на территории, которая на момент его рождения являлась частью Российской империи, и остатки этого повсюду напоминали о себе в годы его детства и юности, он потому с ранних лет знал русский, свободно читал на нем. Но с годами польский поэт все сильнее отдалялся от этого наследия, и в его стихах оно почти незаметно. Зрелый Милош никак не связан с Россией, я бы даже сказал «демонстративно». Он повторяет путь предшествующих ему великих поэтов-пророков XIX века — Мицкевича, Словацкого, Норвида, каждый из которых, несмотря на множество уз, сознательно распутывал их, отделяя себя от России. Польская литература, начиная с конца XVIII века — антироссийская. И Милош следует этой традиции, хотя у него она не лежит на поверхности.
Фалуди, напротив, никак не связанный с русской культурой в молодости, попав после войны в Венгрию победившего коммунизма, волей-неволей, был вынужден постигать советские образцы литературы, разумеется, русской, что в эмиграции сменилось на интерес к авторам вольнодумным. Отметим, что в венгерской литературе антирусской традиции нет, хотя Шандор Петёфи и погиб от пики казака.
I. Фалуди — между Сталиным и Гитлером
Идеологически Фалуди находился в сложном положении. Как еврей — беженец из полуфашистской Венгрии, сестра которого была убита тамошними нацистами из «Скрещенных стрел», как солдат армии США, воевавшей с Германией, он, наверное, должен был ненавидеть Гитлера более всего в жизни. К тому же любой национализм вызывал у него отвращение, и вернувшись в Венгрию в 1947 он организовал снос памятника епископу Оттакару Прохаске, крупнейшему деятелю католической церкви, известному своей борьбой с «еврейским влиянием». Однако столкновение с реалиями социализма Ракоши, попадание под вал террора, бегство из страны после подавления восстания в ноябре 1956-го, сместили его ненависть в сторону Сталина и коммунизма. Скажем так, умом он понимал весь ужас нацизма, но сердцем больше откликался на то, что пережил лично. Фалуди не был в Венгрии в 1944-45 годах, когда немцы и их венгерские пособники — салашисты, осуществляли геноцид евреев, и знание о нем было у него больше книжным, из вторых рук. А вот через коммунистические тюрьмы он прошел сам, и это являлось знанием из непосредственного опыта.
Посмотрим, как это отразилось на его стихах. Впервые Гитлера он вспоминает в стихотворении 1935 года «Баллада о жизни Кароля-Нуля» (Ballada Nulla Károly életéről), герой которой, «маленький человек», восклицает: «И как на меня повлияли мои современники, Бергсон, Фрейд, Ницше, Гитлер и Ленин…». Сталин в 1935 еще не великий гений, поэтому его место пока занимает Ленин, которого Фалуди ставит вместе с Гитлером в один ряд с популярными философами. Для поэта (или для его героя-мещанина) на тот момент идеологи коммунизма и нацизма пока еще больше пророки наподобие Ницше или Фрейда, а не политические фигуры. Через несколько строк «нуль», рассматривая и вспоминая собственный путь, восклицает «и где Гитлер? И где Ленин?» — как символическое обозначение своей ничтожной жизни, далекой от бурных страстей века.
В сборнике военных лет «После осенней росы» (Őszi harmat után) Гитлер фигурирует только в двух стихотворениях «Тами эль-Глауи» (Támi el-Gláui) и «Смерть Гитлера» (Hitler halála). Первое, посвященное описанию восточного тирана из «Тысячи и одной ночи», заканчивается символическим восклицанием: «но что можно сказать в эпоху Иосифа Сталина и Адольфа Гитлера?» — так впервые встречаются в поэзии Фалуди два его самых мрачных героя, олицетворяющих преступления XX века. Хотелось бы проверить — неужели в 1947 году в Венгрии можно было издать книжку с таким вопросом? Не позднейшая ли это вставка? Или цензура тогда еще работала со скрипом, и поэт-возвращенец нарабатывал себе на срок смелыми стихами как несомненный враг?
«Смерть Гитлера», несмотря на название, вовсе не о фюрере, а о любовном приключении автора в Нью-Йорке, совпавшем с объявлением в самый интимный момент по радио: «Гитлер, точнее, пепел, его обгоревших останков, был найден советскими солдатами вчера около полудня в саду рейхсканцелярии». Фалуди смешивает высокое и низкое, ничтожное и великое, показывая неоднозначность человеческого восприятия событий, их субъективную ценность. Яркость случайной сексуальной близости с перечислением пикантных деталей перекрывает впечатление от известий о смерти тирана. Надо опять-таки заметить, что сообщения о нахождении советскими солдатами трупа Гитлера, не могли появиться в 1945 — Сталин наложил запрет на появление какой-либо информации об этом, поэтому у Фалуди тут либо ретроспекция, либо он пишет о неких слухах, которые могло транслировать американское радио. Да и порнографические детали романтического свидания также не могли появиться в стихотворном сборнике 1947 года в Будапеште. Упоминание о пепле, впрочем, было не случайным — см. далее.
Снова Сталин и Гитлер появляются вместе в Aere perennius из сборника «Воспоминания о красной Византии» (Emlékkönyv a rőt Bizáncról), посвященного возвращению поэта на родину, — «и после Гитлера Сталин со мной не справится». Затем Vogelfrei: «Раньше за мной присматривал Гитлер; теперь за мной присматривает Советская Мать. Что мне делать? У меня только одно оправдание: присоединиться к глупым поэтам в мишуре, к толпе верных партии, чтобы лизать задницу Сталину». В «Хаваш Банди» (Havas Bandi) Фалуди слышит в тюрьме, как избиваемый тюремщиками его друг-писатель Эндре Хаваш кричит своим мучителям: «Да здравствует Сталин!», и с болью в сердце вспоминает, как когда-то Хаваш изображал со смехом Гитлера. «Закрытый товарный вагон» (Zárt teherkocsi) заканчивается следующими безнадежными строками: «То, что упустил Гитлер, Сталин восполнит».
В сборнике «Письма потомкам» (Levelek az utókorhoz), написанном уже в новой эмиграции, в цикле Ave Luna, morituri te salutant, в стихотворении «Завоевание» (Meghódítása) говорится: «мы зевали и надеялись, что, возможно, на этот раз после Гитлера и Сталина, после Роттердама, Белграда, Орадура, Ковентри, после Катыни, Освенцима, Варшавы и Дрездена», а затем поэт вспоминает вождей еще раз: «гораздо более красивый, чем Гитлер и Сталин когда-либо мечтали». В «Эразму Роттердамскому-3» (Rotterdámi Erazmushoz, 3) следующий оборот — «Сравни Сталина с Сулейманом, Гитлером и погребальным костром». В «Часы тикают» (Az óra ketyeg) утверждается: «Сталин и Гитлер положили конец идеологиям на сто лет». В «Александр Великий-1» (Nagy Sándor, 1) македонский царь противопоставляется остальным тиранам — «Среди завоевателей мира трех тысячелетий он один остался невредим — все они сгнили: Сеннахирим, Хулагу, Гитлер с шакальим голосом, Сулейман, Рамсес, Тимур, Чингисхан, Сталин».
В «Я часто просил свое тело» (Gyakran kértem testemet…) Фалуди вспоминает свои мольбы — «подожди, дай мне немного порадоваться здесь, на Земле, и увидеть, как гибнут Сталин и Гитлер». «Лишь немногие крысы» (Csak néhány patkány…) пронизано трагизмом: «наше прошлое жестоко и безрадостно; мы поняли Сталина и Гитлера». В «Поэту не нужно» (Költőnek nem kell) из сборника 1995-го «Сто легких сонетов» (Száz könnyű szonett) Фалуди признается — «Я писал стихи против Гитлера в тридцать семь лет. Я спокойно их обдумывал. Когда я писал против Сталина, я боялся, хотя втайне гордился».
А в стихотворении 1996 года «Казалось иным» (Másnak tűnt), сборник «Паруса в Кекове» (Vitorlán Kekovába), 85-летний Фалуди вспоминал: «Как и многие другие, мой отец обещал — еще сорок лет, и все будет прекрасно, как только Сталин и Гитлер помрут». Сюжет Гитлер-Сталин растянулся в творчестве поэта ровно на полвека. Его вершиной стало стихотворение «СМЕРШ труп Гитлера…» (A Szmers Hitler hulláját…). Смершевцы находит обгорелый труп фюрера, сжигают его еще раз, и пепел в коробке из-под сигар отправляют Сталину. Доставившего курьера вождь приказывает ликвидировать, чтобы сохранить тайну. Вечерами, на своей московской даче, попивая «сладкое красное грузинское вино», Отец народов вспоминает «другого великого садиста», достает коробку и вдыхает, улыбаясь и шевеля усами «как таракан», запах праха.
Пара Гитлер-Сталин неразлучна в поэзии Фалуди. Он словно дал себе зарок упоминать их вместе, хотя, разумеется, они могут фигурировать и по отдельности — не в любое стихотворение, в зависимости от сюжета, их можно вставить вдвоем. Парой они проходят либо в философских размышлениях, либо в риторических восклицаниях, и только в «СМЕРШе» он сталкивает их буквально.
Думается, для западной публики того времени это было несколько непривычно. Все-таки, Гитлер и Сталин проходили у нее по разным статьям. Сталин — легитимный вождь Советского Союза, соратник Рузвельта и Черчилля по борьбе с Гитлером, встречается с ними в Тегеране, Ялте и Потсдаме, один из учредителей послевоенного мироустройства, прогрессивно мыслящий марксист и ученик Ленина, который хорош уже сам по себе, поскольку боролся с ужасным царизмом и разрушил «тюрьму народов» при помощи «чудесного грузина».
Фалуди в обрисовке Сталина идет за советскими антисоветскими авторами, которые представляли генсека азиатским тираном, смакующим кровь маньяком, захватившим власть грязными интригами. Они тщательно убирали из сталинского образа любую историческую обусловленность, выпячивали на первый субъективное в нем, приглушая объективное. Как это представлялось у шестидесятников — хорошего Ленина нечестно сменил плохой Сталин, партия не послушалась ленинского завещания — и вот. А был бы на его месте Куйбышев или Орджоникидзе или другой честный большевик, никакого террора и не случилось. Отсюда всевозможные выпады личного плана, например, у Окуджавы: «Лежишь в земле на площади на Красной… Уж не от крови ль красная она, которую ты пригоршнями пролил, пока свои усы блаженно холил… Твои клешни сегодня безопасны — опасен силуэт твой с низким лбом». Обычны тут и «рябой», и «сухорукий», и «недоучившийся семинарист».
Фалуди настойчиво педалирует грузинское происхождение вождя («Грузинскому Дракуле нужна кровь», «грузинская гиена», «смакуя тягучее грузинское вино») — шаг вполне обычный и в русской поэзии, обычно национально терпимой, но в случае Сталина позволяющей себе этнические нападки, хотя и закамуфлированные. Вспомним Иосифа Бродского «Представление»:
«Пряча твердый рог в каракуль, некто в брюках из барана превращается в тирана на трибуне мавзолея», «Входит Сталин с Джугашвили, между ними вышла ссора. Быстро целятся друг в друга, нажимают на собачку, и дымящаяся трубка… Так, по мысли режиссера, и погиб Отец Народов, в день выкуривавший пачку. И стоят хребты Кавказа как в почетном карауле. Из коричневого глаза бьет ключом Напареули. Друг-кунак вонзает клык в недоеденный шашлык».
Или Льва Лосева:
«На даче спят. В саду, до пят закутанный в лихую бурку, старик-грузин, присев на чурку, палит грузинский самосад», «Умер проклятый грузинский тиран. То-то вздохнули свободно грузины. Сколько угля, чугуна и резины он им вставлял в производственный план. План перевыполнен. Умер зараза. Тихо скончался во сне. Плавают крупные звезды Кавказа в красном густом кахетинском вине».
Переклички с Фалуди несомненны, вплоть до характеристик красного грузинского вина.
Можно вспомнить и солженицынский гротескный портрет Сталина в «Круге первом», где вождь на даче, среди прочего, рассуждает о Гитлере, и где тоже муссируется грузино-кавказская тематика («По кавказским понятиям семьдесят лет — это еще джигит! — на гору, на коня, на женщину. И Сталин тоже еще вполне здоров, ему надо обязательно жить до девяноста… Потом отдельно с Лаврентием — кахетинское, пели грузинские песни»).
Когда речь зашла о вручении Нобелевской премии венгерскому автору, выбрали в итоге малоизвестного Имре Кертеса, а не Фалуди, хотя его тоже номинировали. Причин, конечно, было много, но, думается, в глазах западной публики сыграло и то, что Кертес был узником Освенцима и Бухенвальда, а Фалуди попал «не в ту» тюрьму. Коммунистический террор в Венгрии воспринимался как меньшее зло чем нацистский, против чего Фалуди протестовал всем своим творчеством.
Если вернуться к Милошу, то ему подобная зацикленность на политике и диктаторах не была свойственна. Он смотрел на эти вопросы с высокомерием литовского шляхтича, ему они представлялись малосущественными, чтобы проникать в его поэзию, да еще с именами больших и малых тиранов. В публицистике он мог много рассуждать о трагедиях XX века, но в стихах предпочитал парить в вышине, касаться политических проблем максимально обобщенно. И эта позиция не пропагандиста, а чистого художника могла поспособствовать получению нобелевки.
II. Фалуди и Советский Союз
Опыт одиннадцати лет жизни в подсоветской Венгрии наложил отпечаток на творчество Фалуди. С Россией-Советским Союзом у него возникли долгие отношения любви-ненависти. Неприятие непреодолимой силы, которая исковеркала и его жизнь, и жизнь родной страны, сочетались у него с острым интересом к людям «по ту сторону», особенно, если они также страдали как и он. Отделял ли Фалуди Россию от коммунизма? Понимал ли он, что она была такой же его жертвой как Венгрия, причем пострадала гораздо сильнее? Думается, что нет; как большинство восточноевропейцев, поэт смешивал эти две сущности, считая одну продолжением другой. Но при этом русофобом он не стал, и русской культурой и литературой интересовался пристально, ставя их на одну доску с таковыми Запада.
Фалуди вообще был свойственен постоянный, с молодости интерес к разным культурам. У него много стихов по китайским мотивам, о мусульманском Востоке. Первыми его публикациями стали переводы баллад Франсуа Вийона. И в дальнейшем он много работал переводчик, взаимодействуя с разнообразными литературами. Но русская словесность для него была не экзотикой наподобие китайской, а частью наследия европейской культуры, то есть чем-то своим — начиная с Толстого и Достоевского, и заканчивая Пастернаком и Есениным. В этом он отличается от Милоша, который вырос на Толстом, как он сам признавался, причем читая его в оригинале, но в его стихах следов подобного чтения и интереса к России почти нет. Россия это, конечно, западная страна, но неправильная, кнут и плаха перевешивают. А потому лучше ее не замечать, словно и нет такой державы, чья история тесно переплетена с польской. Повторимся, подобная позиция — общее место для польских писателей.
Самая первая встреча Фалуди с официальными советскими людьми уже была не вдохновляющей. Она описана в стихотворении «На границе» (A határon) — возвращающегося после долгого отсутствия на родине поэта, запугивает советский сержант на КПП, угрожает ему — то ли в шутку, то ли всерьез — тюремным сроком, называя попутно его жену «шикарной буржуйкой» («Szép burzsujka!»). Причем сержанту все равно — служил ли Фалуди в гитлеровской армии или американской. Он равно подозрителен.
Очутившись, наконец, на родной земле, Фалуди оказывается совсем не в той стране, которую покинул до войны. Ситуация ухудшается стремительно, насаждается тоталитарный режим. Поэтическим откликом на перемены стал «Сталинский гимн» (Sztálinista himnusz) — пародия на официозное воспевание «Отца народов», но построенное по образцу религиозной гимнографии:
«Твои священники разоблачают армию отвратительных еретиков, и им приходится претерпевать вечные муки ада», «наша песнь, звенящая из тысячелетия в тысячелетие, прославляет бородатого бога, отца нашего Маркса», «сын единосущный, Ленин, чьи забальзамированные мощи покоятся у Кремля, где толпится армия паломников; и ты, наш Господь — Дух Святой, снизошедший на нас в огненных языках пламени, наш грозный Сталин, правящий тысячью народов».
В «Оде на семидесятилетие Сталина» (Óda Sztálin hetvenedik születésnapjára) уже нет пародии и иронии, в ней только отчаянная злоба. Она заканчивается так: «И сегодня я желаю только того, чтобы ты, проклятье земли, сдох, и чтобы твоя Византия, построенная из запекшейся крови, не выжила, о Константин Великий». Образ «Новой Византии» проходит через весь сборник. Он — олицетворение коммунистического режима. Православная наследница Римской империи выступает для Фалуди олицетворением гнезда интриг и шпионства, подавления свободной мысли.
Он не щадит перешедших на сторону зла, например, известного философа-марксиста — «Письмо Дьёрдю Лукачу» (Levél Lukács Györgyhöz). Фалуди начинает стихотворение с комплимента — «Есть ли человек от Сентготхарда до Камчатки более культурный, более начитанный, чем ты?», но дальше переходит к бичующей критике, среди которой блистает афоризм: «Я живу, чтобы писать, ты пишешь, чтобы тебе позволили жить». Достается, конечно, и вождю — «А тут еще и маразматические бредни Сталина о языкознании!» Фалуди формулирует свое кредо — «Но «марксистская эстетика» звучит для меня как «немецкая физика». Есть только физика и эстетика, без оговорок», тем самым подрывая авторитет Лукача как «великого» специалиста по культуре, с его марксистскими жаргоном и схоластикой. Кстати, это стихотворение, по его словам, он уже в эмиграции восстановил по памяти с добавлениями, так что сборник о Византии, как и ранние стихи военного времени, не следует воспринимать буквально как написанные именно тогда, что мы уже заметили выше.
Но когда речь заходит о России, понимание того, что режим в Москве вовсе не «русский», а, скорее, антирусский (достаточно почитать классиков — Ленина и Сталина) у Фалуди уходит. Для него часто «русский» синоним «советского». В позднем стихотворении «Янош Арань» (Arany János) он пишет «на сорок пять лет пришло русское владычество. Тех, кто оставался жить, либо заставили замолчать, либо жестоко растоптали». И так повсюду — «они все очень бедны: русские забрали их урожай в прошлом году», «русские воры-карманники», «русская ЧК», «русские военнопленные», «русский солдат за рулем», «русский аэродром недалеко от Фехервара», «Вы помогли, чтобы народ был унижен русскими». Еще одно яркое воспоминание Фалуди о русских по приезду в Венгрию — как советский офицер заставил его снять с себя и отдать ему нейлоновую рубашку — «Нейлоновая рубашка» (A nyloning). Неудивительно, что иногда он использует презрительное слово ruszki — что-то вроде «русня». Русских, впрочем, легко обмануть. Когда в 1956 советский офицер ворвался в библиотеку и потребовал выдать ему книг, чтобы жечь костер — «солдаты замерзли», то директор отдал ему тома Ленина на венгерском языке — «Миклош Весселени» (Wesselényi Miklós).
Но несмотря на обилие отрицательных впечатлений о русских и установленных ими режиме в Венгрии — «Я мечтал о свободной Родине, а проснулся в советской колонии» в «Ближе к сорока» (Negyven felé) — Фалуди с интересом относится к русской культурной элите. Его стихотворения посвящены Борису Пастернаку, Осипу Мандельштаму, Владимиру Маяковскому, Георгию Иванову, Рудольфу Нурееву. Содержание их вполне предсказуемо, «На смерть Бориса Пастернака» (Borisz Paszternák halálá) — «о, страшная Россия, когда же настанет время, когда в твоих садах снова начнут расти цветы?» «Мандельштам у забора» (Mandelstam a kerítésnél) — написано как обращение венгерского поэта из тюрьмы к русскому в лагерь — «нас двое, и только двое, кто написал стихи против Сталина». Он ничего не знает о судьбе Мандельштама: «Или ты все еще жив, в таежном лагере, далеко в Сибири, и пишешь стихи после ужасной работы?»
Куда интереснее «Последнее стихотворение Маяковского» (Majakovszkij utolsó verse), написанное как внутренний монолог советского поэта. Начинается оно с легенды:
«Товарищ Ленин сказал однажды: «Ты нам нужен, потому что Есенин саботажничает… я стал кремлевским певцом, трубадуром ЧК, революционным барабанщиком», «и я подбадривал голодных: «Не бойся, батюшка (bátyuska), наладится», «Ждали Наташи, Ольги, Тани и другие комсомолки», «Ленин меня эксплуатировал и хвалил, а потом умер», «я думал, что я мудр и хитер, а стал рифмованным плакатом на стене»», «моя честь пропала, мой талант исчерпан», «просто скучно в РАППе», «я покончил с поэтом, а теперь я покончил с собой».
Стихотворение показывает осведомленность Фалуди о ситуации в советской литературе 20-30-х. Видно, что он покрутился в писательских кругах уже при соцреализме. И Есенин в нем упоминается не случайно. Фалуди его высоко ценит — в своих самых поздних стихотворениях он перечисляет крупнейших поэтов: «Кавафис, Йейтс, Рильке, Есенин, Лорка», в другом случае у него такой список — Аргези, Фрост, Есенин, Пастернак, Анвар, Оден. Маяковский является еще одной точкой пересечения с Милошом, тот упоминает о его самоубийстве в стихотворении «На смерть Тадеуша Боровского».
Также неожиданно появление Георгия Иванова, поэта-эмигранта, малоизвестного вне пределов русских эмигрантских кругов. В «Георгий Иванов» (Georgij Ivánov) Фалуди вздыхает: «Поэт Иванов был несчастен в Париже, где жизнь эмигранта полна горечи» и пересказывает грустный анекдот (если это слово здесь уместно) о нем.
«Лидия Николаевна» (Lídia Nikolájevna) посвящено не какому-то известному человеку, а подруге венских лет Дьёрдя Фалуди.
«Она изучала медицину в Вене. Я жил по соседству с ней в прокуренном пансионе. Мне было восемнадцать, ей — двадцать четыре. Белоэмигрантка, небесно стройная, в черном бархате. Я даже не осмеливался за ней ухаживать. Она зашла ко мне в комнату однажды ночью, а потом и через день. Мы, обнявшись, говорили о Боге и о творившимся в мире — и как же она знала анатомию! Мы очень любили друг друга, хотя тогда я еще не ценил того, что она дала».
Затем героиня возвращается в Харбин, а в 1945 ее отправляют в Новосибирск, и «в купе поезда к ней подошли четверо чекистов и один за другим изнасиловали ее, затем забили до смерти. Еще один вошел и посмотрел на нее: «Она сдохла, но я ее трахну». Ее тело и лекарства выбросили, когда поезд переезжал Амур».
Пяти минут поисков в Интернете хватило, чтобы установить, что Фалуди (а он в стихотворении приводит и ее фамилию) ее не выдумал — «Пехтерева (Адамек-Пехтерева) Лидия Николаевна. Врач. Дочь известного харбинского подрядчика. Поступила на медицинский факультет Венского университета в 1923 г. и окончила его, практиковала продолжительное время в Вене и Париже. В 1929 г. вернулась из Европы в Харбин. Планировала переехать в Шанхай, где оборудовала себе кабинет. В 1932 г. приглашалась в Гонконг для выполнения сложных косметических операций на лице». Все, что касается 45-го года, конечно, проверить невозможно без архивных поисков, но, честно говоря, вызывает сомнения. Жизнь и так страшна без нарочитых зверств.
Но при таком отношению к режиму, и доверии к слухам о нем (а судьбу Лидии Николаевны он описывает именно по слухам), неудивительно, что Фалуди в «Надежда угасает» (Fakul a remény) признается: «Я тоже воображал, что когда Советский Союз медленно развалится, то будет лучше, и звездный свет разольется к концу тысячелетия». То есть в распаде исторической России он никакой проблемы — подобно Милошу — не усматривал. Наверное, и до 17-го года она была для него «тюрьмой народов».
Вообще, отношение к России у Фалуди немного наивно. Какие-то вещи он представляет как невероятно ужасные, хотя для русского человека они такими не кажутся, точнее, в изумлении венгерского поэта есть что-то манерно-литературное, типичное отношение иностранца к непонятным для него реалиям. Например, «Сталинградские санки» (Sztálingrádi szánkók) — ребятишки катаются с горки на трупах замерзших немцев. Нам эти истории давно известны, и, скорее, кажутся свидетельством бедности, а не одичалости и морального безразличия. У Фалуди же это предстает чем-то сокровенно-жестоким, что он почти по секрету сообщает. Или «Триста русских» (A háromszáz orosz) — якобы в ноябре 1956 года триста советских солдат перешли на сторону повстанцев либо дезертировали, и их за это «всех повесили одновременно, под светом прожекторов. Больше я о них ничего не слышал. Известно лишь, что их бросили в братскую могилу голыми». Это, конечно, слухи, ничем не подтвержденные, но основанные на желании думать, что в советской армии были те, кто не подчинялся приказам. В желании верить в подобное проявляется и наивность Фалуди, и непонимание им сути исторических событий. Например, что в 1956 СССР кардинально отличался от СССР образца марта 1953 при Сталине. И Имре Надь пришел в правительство летом 1953-г под нажимом именно Советского Союза, и Ракоши убрали в отставку под давлением Москвы. Но Фалуди эти тонкости неинтересны — для него все советские вожди «семидесятилетние московские бандиты, совершающие массовые убийства» — «Духу Имре Надя» (Nagy Imre szelleméhez). Хотя где-то в душе он понимает, что все и сразу не бывает — «может быть, мы можем надеяться на нового наместника из Москвы, более гуманного, и так далее» — «Летом пятьдесят шестого» (Ötvenhat nyarán). И Фалуди сознает, что голая политическая поэзия — путь тупиковый. В «К Артуру Кестлеру» он тонко замечает по этому поводу: «вечно воевать со Злом — ловушка, в которую вы попались, потому что пишите не о том, что нравится, а о том, что вам противно».
Конечно, классическую русскую литературу он высоко ценит, имена Достоевского, Толстого, Гоголя, героев их произведений, появляются в его строках. Но… ветер истории дует уже в иные паруса, и Фалуди много рассуждает о массовой культуре, о господстве техники над человеком, о бездумной западной молодежи — «Одни верят, что в Китае рай; другие — что в Москве государство отмерло, и только там они могут быть свободны» — «В Колумбийском университете» (A Columbia Egyetemen).
Если меня спросили бы, кого более всего Дьёрдь Фалуди напоминает из современных ему русских поэтов, я бы сказал, что Льва Лосева. Многие стихотворения у них написаны словно под копирку — одни и те же темы, интонации и т.д. Например, «Урок Бертольда Брехта» (Tanmese Bertold Brechtről) и «Записки театрала» или «31 Октября 1958 года». Обоим свойственен перехлест в сторону политически-пристрастного, чувствуется, что они были сильно контужены «реальным социализмом». Но у Фалуди-то был арест, три года отсидки, Лосев в СССР жил вполне благополучно, так что его обличительные интонации воспринимаются больше умственными упражнениями.
И оба как бы не дотягивают — Лосев до Бродского, Фалуди до Милоша. У Бродского «политического» немного, и оно абстрактно, никаких «Леонид Николаевич и Борис Абрамович трусят по улице Воровского, не испытывая ни боли, ни стыда, ни сожаления», для него это было бы слишком мелко, какие-то иллюстрации к очеркам литературных нравов. Точно также и Милош, он не погрязает в бесконечных Сталинах, Дзержинских или Гомулках.
Фалуди, безусловно, очень талантлив, интересен, но он не гений. Читать его нужно, и то, что он мельчит, имеет свою — привлекательную — сторону. Благодаря ему мы узнаем многое и о Венгрии 40-50-х, и об эмигрантской жизни до войны, и после. Его взгляд на историю XX века заслуживает внимания.
