СЕМЬ ИСКУССТВ

Я попытался встать, хотя бы на четвереньки. Мимо прозвенело равнодушное: «Последняя станция, всем выйти из вагона». С портфелем в зубах, как собака, на четырёх я добрался до выхода. Медленно спустился и просто лёг на платформу. Нужно было отдышаться. Затем злоба на ситуацию взяла своё. Я встал и гордо сделал два шага до скамейки.

Михаил Учителев

ИЗ СБОРНИКА «СОБИРАЯ КАМНИ»

(продолжение. Начало в № 12/2025)

Ваши выше этого ресторана не поднимаются…

2100 метров. Стойка резервации в Спилос-Агапитос — кэмпинга-ресторана по дороге к Митикас, в просторечии — Олимпу. Произношу фамилию — дама-метрдотель находит моё бронирование, видя, что бронирование из Нюрнберга, отдаёт мне регистрационный журнал, произнося с сильным франкским акцентом: «Ну давайте, впишите себя сами».

Просматриваю список: «Италия», «Франция», «Греция». Вписываю: «Израиль. Тель-Авив». Возвращаю журнал. Она читает, смотрит на меня. Прерываю молчание вопросом:

— Скажите, пожалуйста, сколько часов идти в нормальном темпе до вершины?

— Часа два-три, — перечитывает что-то в журнале. Откладывает в сторону. Встретившись со мной взглядом:

— Может, всё-таки, Нюрнберг, через «Н»?

— Нет, Тель-Авив. Через «Т».

— Ваши выше этого ресторана не поднимаются.

Потихоньку редкий кустарник сменялся лунным ландшафтом. Измеритель высоты показывал, что струна восхождения натянута всего на полтона ниже, но «колки», затянутые в горные ботинки, проворачивались с трудом.

Каждая недонастроенная секунда требовала яблока и небольшой порции шоколада. Когда до чистого «ля» оставалось менее половины секунды, мегаломания и инстинкт самосохранения вступили в ожесточённый спор. Пока они выясняли отношения, я уже стоял на вершине Митикас, мысленно перелистывая Куна.

Выступы напоминали гигантские барельефы. Небо и правда казалось сплюснутым, небесной твердью, до которой рукой подать. На этой высоте и уходящей отвесно пропастью в пару километров нехватало только крыльев или, на худой конец, пропеллеров. Эпитеты и язык сами по себе, в общем, бессмысленны перед этим великолепием. Конечно, это только Витали — чакона соль минор для скрипки и органа в исполнении Хейфеца. Когда отзвучала запись, обертона и эхо ещё с минуту будоражили слух.

Еврейские дети злопамятные. Особенно если они — полукровки, т.к. их память по определению дихотомична. А тут сам Бог велел: «Ваши выше этого ресторана не поднимаются». Потому, сняв рюкзак, совершив «натилат ядаим» из фляги, натянув чёрную кипу, я затянулся «шахаритом», фальшивя в каждой ноте, как и положено липовому дати. Таким образом прошла первая часть сольного выступления за Израиль.

После короткого антракта я решил перейти ко второй части «концерта» уже за Тель-Авив, вопреки логике — сразу к «минхе». Насладившись богохульством пред святыми очами Зевса и примкнувших к нему Афин, Афродит и пр., я вспомнил о Хроносе. До заката, по моим неверным расчётам, оставалось добрых три часа.

Спуск. Папа предупреждал меня, что в горах темнеет очень быстро и в темноте идти ни в коем случае нельзя, т.к. никогда не знаешь, чем чреват следующий шаг.

Режим не мог не увлечь будущего кинематографиста, и положенное на спуск время было упущено. Ровно на столько, на сколько становилось темнее, на столько же уменьшались мои шаги. В лунном ландшафте стали показываться кустарники, и это внушало надежду скорее на спуск, чем на подъём. Продвигаясь с осторожностью сапёра, я заметил, что один из кустарников забавно помахал мне своим чёрным хвостом, сам при этом на мгновение превратившись в пуделя. Ветер, похожий на вой, или вой, похожий на ветер, прибавил к не самой приятной из аллюзий. О чём сразу же поторопился напомнить камень, о который я повредил ногу.

Закусывая хромоту шоколадом, я продолжал спуск. Запланированные три часа уместились ровно в шесть, и нарушил мой спуск на этот раз настоящий жалобный вой. В этот раз вместо чёрного пуделя показался ярко-белый ретривер и, добежав до прихрамывающего путника, стал выражать мне признательность за столь неожиданную встречу. За ним появилась «Ваши выше этого ресторана не ходят» с мужем — оказалось, что я уже был в сотне метров от ресторана.

Я оценил сарказм судьбы, оставалось выучить её урок.

Сказочная быль (посвящение Василию Макаровичу Шукшину)

Вечер. Мокрый ветер со снегом — наотмашь. На горизонте — редкие огни хутора, а там уже и село. Обычное дело. Валенки справные, ушанка, шуба — не замёрзнешь. Да и что там идти? Километр, два — не больше. Правда, маленькая?

Два преданных глаза моргнули согласно, доверчиво скрепив уговор высунутым языком.

Шаг за шагом по сугробам. Ничего, с пути не собьешься: за тобой — тень, перепрыгивающая из ямки в ямку. Ага, и маленькая учуяла: притаилась, повела носом — поймала дух жилья. Дойдём. Не впервой. А погода… Что погода? Дура — она и есть дура.

Устанешь за два часа-то дорогу пробивать. Отдохнём минутку, а, маленькая? Ой, кто-то тёплый прижался к ногам — даже через ватные штаны жар чувствуешь. Холодно, пушистый друг? Сейчас, посижу на поваленном стволе — и дальше двинем.

Маленькая смотрела преданно. Глаза слипаются, снег налипает на ресницы — веко к веку ломит. Ну, чуток затянуться сном. Больше нельзя — застынешь. Смех один: в километре от тепла — и замёрзнуть… Сейчас, три минутки — и дойдём. Правда? Отяжелевший взгляд встретился с её взглядом — трогательным, преданным, полным нарастающего испуга.

В такую вьюгу дорогу поди разгляди. Но конь своё дело знает, да и сани не подведут. Не то что трактора — застрянет и жди подмогу сутками. Хутор уже в одном перелеске. Гнать лошадёнку не надо, сама дотянет.

Эй, что за нечисть? Волк? Рядом с жильём? Да нет… волки не лают. Что разлаялась, дура? А ну, цыц! Дай проехать! Только тебя тут не хватало. Пошла вон! Брысь! Вот пристала… Ну, хорошо, хорошо. Что там у тебя?

Неудобно, хоть пропади, по твоим следам ступать. Ох, далеко ведёшь. Иду я, иду! Хватит скулить. Не скорый поезд… Ох, голубчик, угораздило же тебя. Ну, сказала бы сразу, что хозяин…

Руки-то промёрзли. Ничего, на хуторе отогреем — как новенький будешь. Погоди… а лицо что ледяное? Пресвятая Богородица. Да прекрати ты лаять! Тут, дура, лижи не лижи — не согреешь.

Нет, не потащу — не под силу. Сама тяни, коль сил хватит. Всё, я пошёл. Пошёл, говорю! Эх ты, тварь бессловесная… Ладно, твоя взяла. Пошли сани разворачивать. Ох, навязалась на мою душу. Заткнись! Сама в сани лезь. Вот дура — всё лицо ему лижет. Да не проснётся он боле. Тьфу ты, что тебе объяснять…

Давай, родная, нам до хуторка с полверсты осталось. Поехали. Эх, товар да гостя везу. Будет гость-то потише товара.

— Принимай, Марфа, всё по списку. Масло, анальгин с аспирином — последние пачки у аптекаря выгреб. Соленья в банках — осторожнее! Неси в дом, сейчас подсоблю. Кто? Да видишь, «жениха» привёз. Не одного — с «герцогиней». Всю дорогу песни пела. Куда его в дом, Марфуня? Утром к батюшке, да и всё чин-чинарём. Не знаю я, кто это. Обычный человек, в метель заплутал. Да прекрати ты скулить, ради Христа!

Снесу его в сарай на ночь, а утром на пригорке и пристроим. Погоди, нетяжёлый он… Ох, и валенки хороши — знал человек, что погодка не летняя будет. Вот тут и спи до утра, мил человек. Уж прости: живому бы тебе первое место в избе было. А ты, мелкая, пошла в дом! Смерзнешь тут! Куда опять? Да что ж ты ему лицо-то лижешь? Не согреешь… Пойдём, покормлю.

Гляди-ка, Марфа, лучший кусок из миски хозяину тащит. Глупая, да не нужно ему теперь ничего! Хочешь мёрзнуть — мёрзни. Сама прибежишь, как припечёт.

Утро-то какое, Марфуня! Непогода кончилась, потеплело. Ты Тишку да Васю зови, землю рыть в одиночку тяжело. А я в сарай.

…Ох ты, душа собачья. Мать моя. Собой согреть пыталась, да сама застыла. Что же мне теперь — двоих в гроб класть? Видно, и на том свете ты от него ни на шаг. Судьба. Дерево хорошее припас — для другого берёг, да, видно, Бог иначе распорядился. Вот и пригодились тебе, Иван, дровни.

Тишка, дай огоньку. Вот, братцы, был человек — и нету. Как звали? Бог знает. Петром наречём, а собаку его… пущай Петрушкой будет. Всяк веселее.

Марфа, ты чего разнюнилась? Зачем светильник на могиле? Задует же… Ну, как знаешь.

— Марфа, ты что, масло в светильник втихаря подливаешь?

— Нет, Иван. Сама дивлюсь. Неделю горит. А по ночам… то ли вой, то ли плач. Неужто ветер так в щелях играет? Позови-ка ты отца Олега от греха.

— Храни вас Господь, батюшка. Марфа, поди, рассказала всё? Вот и могилка. Собака его меня с пути сбила, на сани вывела. Если б живой был — разве ж я оставил бы? Не признаёте? И я не признаю. Но раз крест на шее — значит, душа христианская. Собака с ним помёрзла, ни на шаг не отошла. Ну, я и подумал — теплее им вместе будет.

— Истинно так, Иван. Вместе им теплее.

Опять завьюжило. Но светильник на пригорке горит. Я в сказки не верю, Марфа. Но из-под земли будто скулит кто-то. Проверял же я — оба мертвы были, ледяные.

Не может живая тварь год без еды под землёй выть. Если б я один слышал — списал бы на разум. Но и батюшка Олег, проезжая, крестится и ускоряет шаг.

Зима стоит, как стояла. А слышно оно или нет — кто теперь скажет. Живым — человечье, а верности — вечное.

Поезд на Мюнхен отходит от десятой платформы

Вокзал в Гейдельберге. Поезд на Штутгарт. Телефонный звонок из Аугсбурга.

— Мама, всё хорошо. Нет, голос как обычно, ну, чуть хриплю. Не знаю… Сквозняк. А так все кругом сопливятся. Всё, я сажусь, сейчас связь будет неважная. Да. Пересяду в Штутгарте, а там — прямой. Ну, если не опоздает.

Я водрузил свой пилот-чемодан. Сел возле прохода, чтобы в Штутгарте быть одним из первых на выход и успеть добежать до мюнхенского поезда. Без опоздания оставалось восемь минут на пересадку.

Грипп резал лезвием горло и ушёл в глаза. Фокус плавал, «лакримозо» не прекращалось.

На некоторых станциях поезд задерживался. Потом двигался дальше. Где-то странно притормаживал. Небольшая вьюга. Видимо, рельсы заносило. Минутная стрелка двигалась медленнее часовой.

«Следующая станция — Штутгарт. Всех пассажиров просят выйти из вагона».

Я сразу же схватил свой портфель и двинулся в коридор, к выходу. Таких выходящих уже было человек семь. Видимо, тоже мюнхенские.

Или поезд слишком медленно подползал к станции, или минутная стрелка застряла на полпути. Остановились. Я стоял возле открытой двери в купе, в метрах шести до выхода. Качнуло. Рвота и головокружение сошлись в редком унисоне. Фокус переходил с объекта на объект. «Камера» внезапно ушла вниз. В кадре остались подошвы и коридор.

Вне фокуса переступали через мои лежащие поперёк прохода ноги. «Реквизит», мешавший «актёрам». Мои, видимо, неслышимые возгласы: «Мне тоже на Мюнхен», — утопали в собственном шёпоте, если не в бессознательном.

Ноги переступали. Переступила крупная тень, относительно аккуратно проехав чемоданом по моим ногам. За ней — меньшая тень, которая, переступив, стала изо всех сил тащить свой крохотный чемоданчик через мои ноги. Я вскрикнул от боли. Большая тень подгоняла. Маленькая тень отчаянно била ножками, чтобы убрать мои ноги с дороги. Ботинки уцелели — брюкам понадобился ремонт. Но в тот момент мне было всё равно. Большая тень подошла. Откинула ногой мои ноги и перенесла чемодан. По моей шапке-ушанке и лицу переступавшие через меня тени отпускали реплики.

Переступавшие тени переступали через кучу пепла.

Шум шагов отрезало, как в монтажной склейке. Только собственное хриплое дыхание и тиканье остывающего состава. Боль в ногах, до этого острая, растеклась тупой тяжестью. Всё успокоилось — так успокаивается пыль, когда её перестают втаптывать в грязь.

Я попытался встать, хотя бы на четвереньки. Мимо прозвенело равнодушное: «Последняя станция, всем выйти из вагона». С портфелем в зубах, как собака, на четырёх я добрался до выхода. Медленно спустился и просто лёг на платформу. Нужно было отдышаться. Затем злоба на ситуацию взяла своё. Я встал и гордо сделал два шага до скамейки. Сел.

Проснулся от холода и резкого: «Здесь не ночуют».

Я попытался объяснить бесформенно-безглазой глыбе, что хотел попасть на мюнхенский поезд. Он поискал что-то в расписании и сказал, что будет через Аален и с пересадкой, но не раньше пяти утра. Редкое ощущение, когда считаешь число шагов до стоянки такси и отеля. Жаропонижающее — ливень, обрушившийся изнутри, а не снаружи. Портфель плыл рядом. Картинка текла.

Таксист нехотя взял заказ и зашвырнул чемодан в багажник, словно содержимое составляли камни. Потребовал показать, хватит ли у меня денег до Аугсбурга. Пять пятидесятиевровых бумажек обнажили пару гнилых зубов. Не зная, как избавить себя от выплёскивающегося за границы дружелюбия, я ограничился удобным «je ne parle pas allemand», подарив себе три часа относительный тишины, нарушаемыми франкофобскими и бензиновыми выхлопами.

Единственный врач, который не лечит, а исцеляет, была в этот раз в Аугсбурге, как когда-то в Ленинграде. Косьма и Демьян в одном лице.

Мама позвонила ещё через полчаса:

— Миша, ты уже подъезжаешь к Аугсбургу? Чай и суп уже греются.

До спасения было всего сто пятьдесят километров и холодная ночь.

— Мама, я надеюсь скоро приехать, — и завершил беседу серией чиханья.

Вечное на всех языках: «Малыш, мой малыш, береги себя», — которое согревает независимо от возраста, расстояния и судьбы.

Жаль… та дней пять бы простояла

Стучу в дверь больничной палаты. После дексаметазона, следовавшего за химией, мама обычно бодра, а тут — уставший взгляд, скрашенный улыбкой: «Сынище», — и в сторону хрупкой седовласой соседки по палате: «Mein Sohn», — и закрыла глаза. Врачебная выписка ещё не готова. Ждём. У меня в руках три розочки.

Соседка улыбнулась мне, следя за моим взглядом, словно собираясь что-то сказать.

— Вы, значит, сын. Ваша мама меня спасла сегодня. Звонили медсёстрам — а никто не пришёл. Упала ночью. Шла до кровати и упала. Ночью оступилась и воду для лекарств — на свою блузку. Мокрая. Всё мокрое. Ваша мама — святая. Встала, помогла переодеться. Видите — все мои вещи на батарее сушатся. Святая. Сил вот и не осталось. Так бы и пролежала до утра. Ой, спасибо за розочку. Из вашего сада? Свежая. Ароматная. Когда-то мне дарили много роз. Я же актриса! В прошлом! Актриса — однажды, навсегда актриса. Я вас прошу, скажите вашей маме: «Сердечное спасибо и храни её Господь». Как будет по-русски — «храни Господь»? Как? Ой, не выговорю… «Госпот». А! Вот и мой Конрад.

В палату, не здороваясь, вошёл мужчина и сразу направился к своей матери, начав собирать её вещи в крохотный чемоданчик.

— Конрад, как дела? Как Труда? Хорошо! Конрад, соседка меня ночью спасла. Упала я. Да. Забери вещи с батареи. Просохли уже, наверно. Какие медсёстры? Звонили. Лекарства принимала. Все по списку. Фантазии? Не выбрасывай цветок. Дай, я сама заверну.

Конрад, глядя на входную дверь, медленно выводил из палаты свою мать, которая остановилась у маминой кровати и произнесла сначала по-немецки:

— Выздоравливайте. Главное — здоровье. Спасибо вам за добро.

И затем, на ломаном русском:

— «Кроньи Госпот».

А мы продолжали ждать выписки от врача. Мама чуть приоткрыла глаза и произнесла:

— Упала она ночью. Вся облилась. Медсёстры так и не пришли. Устала я. Трудно. А кто бы ей помог? Так бы и лежала до утра…

Тем временем в палату пришла новая пациентка. Посмотрев на фамилию моей мамы, она вошла, не здороваясь, и сразу прошла к койке только что выписанной актрисы. Разложив вещи, села к нам спиной.

Дошло время и до маминой врачебной выписки. Мама тихо произнесла сидящей спиной соседке:

— Ауфвидерзеен. Гуте бессерунг.

И, не получив никакого ответа, потянула меня за рукав, чтобы я оставил в пластиковом стакане новой соседке одну из трёх принесённых мной розочек. Оставил.

Я вывез маму на инвалидной коляске из палаты. Мы проехали пару метров, и у лифта мама вспомнила, что забыла таблетницу в прикроватной тумбочке. Я вернулся, забрал таблетницу. Из помойного мешка торчала оставленная розочка с дважды сломанным стеблём.

Мама протянула руку к таблетнице и спрятала её в сумочке, а затем достала из сумочки принесённую мной розочку, аккуратно завёрнутую в салфетку. На усталом лице отразилась улыбка. Мы спустились на лифте на первый этаж.

— Смотри-ка, распогодилось. Ты успеваешь на свои совещания? Ну и слава Богу… — мама разгладила лепестки розы и добавила посмотрев чуть вверх, словно в сторону палаты, откуда мы выехали: — Жаль…та дней пять бы простояла.