СЕМЬ ИСКУССТВ

В жизни каждого человека бывают такие поворотные моменты — казалось бы, случайные, но определяющие судьбу на много лет вперед. И это был как раз такой момент, накрепко связавший меня с одним из ведущих научных институтов страны. Мой «роман» с Институтом, из которого я уходила несколько раз по разным причинам, а потом возвращалась опять, продолжался долгие годы и продолжается до сих пор.

Вера Сенченко

ОКОЛОДИПЛОМНЫЕ МЫТАРСТВА

КАФЕДРА ХИМИЧЕСКОЙ ЭНЗИМОЛОГИИ

На третьем курсе, приступив к учебе после зимних каникул, я увидела на химфаке объявление о предстоящем докладе декана Ильи Васильевича Березина[1]. Его выступление, посвященное иммобилизованным ферментам, произвело на меня сильное впечатление. Я решила, что это как раз то, чем стоит заниматься (меня уже не очень-то привлекала химия сама по себе, казалось гораздо интереснее работать на стыке химии и биологии). На новой кафедре химической энзимологии, которой заведовал Березин, меня определили в группу чешского ученого Карела Мартинека[2]. В небольшой комнате № 428 на четвертом этаже научного лабораторного корпуса «А» оказалось много народу. В день Масленицы там было шумно, все с удовольствием ели блины, которые поджаривались под тягой на сковородках, нагреваемых газовыми горелками. Мне тоже дали тарелку с блинами. В двух шагах от меня сидел за столом обаятельный и улыбающийся Илья Васильевич в окружении сотрудников, аспирантов и студентов! Меня удивила и порадовала живая и непринужденная атмосфера без строгой субординации. Не удивительно, что мне еще больше захотелось там работать.

Самый первый «экспериментальный опыт» на кафедре мне хорошо запомнился. Меня определили к аспирантке Ане Чернышевой. Она отвела меня в мрачное помещение со всяким хламом, дала несвежего вида белый халат в дырках и показала, как из огромной бутыли с хромпиком (смесью бихромата калия с концентрированной серной кислотой) надо осторожно залить этой темной вязкой жидкостью невообразимое количество пробирок в большой глубокой раковине. Грязные пробирки также в изобилии стояли в штативах на столах. Потом хромпик из пробирок следовало слить обратно в бутыль и как следует промыть пробирки водой из крана, а потом ополоснуть дистиллированной водой из дистиллятора, висевшего над раковиной. (К счастью, такая процедура мытья пробирок ушла в прошлое). Постояв рядом и убедившись, что я способна это проделать, Аня оставила меня одну. После первого испытания я не сбежала, и тогда «микрошефиня» начала посвящать меня в тонкости процесса иммобилизации химотрипсина (т.е. включения молекул фермента в ячейки геля). В комнате № 428, разделенной на две части лабораторными столами, работало кроме четырех сотрудников еще три аспиранта и три дипломника, не считая меня. По вечерам сотрудники расходились, и оставались аспиранты и студенты. Работа кипела допоздна.

Среди всех явно выделялся Саша Клибанов. Он запомнился мне яркими выступлениями на семинарах кафедры, безудержной энергией экспериментатора и постоянным генерированием новых идей. Он обожал всевозможные розыгрыши, приколы и любил шутки на «туалетные» темы. Если он обнаруживал воду на полу или под тягой, то многозначительно и громко спрашивал: «Кто это сделал? Опять Гольднахер?» Дипломник Саша Гольдмахер краснел до самых ушей, то ли от нехорошего намека, то ли слыша непотребный вариант своей фамилии.

Когда кто-то из ребят выходил из комнаты и не возвращался в течение пяти минут, начинались разговоры о том, что тот опять засиделся в сортире и тому подобное. Клибанов тоже работал над условиями иммобилизации ферментов, но для опытов в качестве носителя как будто нарочно (возможно опять для прикола) выбрал резиновые изделия № 2 Шосткинского завода («самые прочные в мире советские презервативы»!), которые он со своими подопечными, как мне тогда показалось, прямо-таки сладострастно разрезали на тонкие полосочки. Я в такие моменты старалась вообще не смотреть в их сторону, чтобы не получить какой-нибудь острый комментарий. Меня время от времени тоже пытались разыгрывать. Я приходила на кафедру после занятий с большим тяжелым портфелем с тетрадями и учебниками. Как-то собравшись уходить, я не нашла его на обычном месте и спросила ребят, не видели ли они мой портфель. Все молча стали как-то странно поднимать голову и смотреть вверх. Я поглядела туда же и увидела свой портфель на вентиляционной трубе под самым потолком.

— Ну что мне теперь делать?

Ребята дружно расселись на стульях и как ни в чем ни бывало посоветовали:

— Лезь и доставай! А мы посмотрим, как у тебя получится.

Я была в короткой юбке и не собиралась лезть на стол, чтобы дать им возможность надо мной потешиться.

— Из-за вас я не подготовлюсь к завтрашнему зачету! — крикнула я и выбежала из комнаты, хлопнув от негодования дверью (а через пять минут Гольдмахер догнал меня у лифта и отдал портфель).

Большеглазого, живого и остроумного Клибанова обожали женщины. Но все знали, что у него есть любимая жена, стюардесса. Когда кафедру посетили американцы, для них организовали конференцию, где Саша эффектно сделал доклад и вызвал у них безусловный восторг, рассказав о своей работе и о том, что ферменты иммобилизованы на волосах его прекрасной жены. Кажется, он первым из тех, кто работал на кафедре, уехал с семьей в США (в те времена это резко осуждалось) и сделал там блестящую научную карьеру[3]. Помимо него на кафедре работало много других талантливых, увлеченных наукой людей.

В канун нового, 1975 года на кафедре устроили праздничный концерт и веселый капустник, и что меня удивило — там допускалась острая сатира. Заместитель декана Новелла Федоровна Казанская[4], удивительно яркая и энергичная, собственноручно с помощью проектора рисовала на ватмане и дарила каждому желающему его портрет в профиль, сопровождаемый остроумным комментарием. Благодаря своей фантазии, она умела создавать атмосферу праздника.

Проработав на кафедре чуть больше года, я заскучала от однообразной работы — поиска оптимальных условий иммобилизации ферментов в полиакриламидном геле. Мне просто надоело делать одно и то же. Да и приколы, шутки со странными намеками и казавшийся примитивным «туалетный» юмор, мягко говоря, мне не нравились и напрягали, так как надо было быть все время начеку. Наверно, я не сумела проявить инициативу, чтобы освоить новые методы и включиться в более интересные исследования. И тем более, не смогла вписаться в шуточно-прикольную вакханалию, царившую в лабораторной комнате. Позже я поняла необходимость и даже пользу легкой шутливой разрядки во время интенсивной и часто изнуряющей умственной работы! Мне не раз потом приходилось слышать, как маститые ученые любят вспоминать свои розыгрыши, устраиваемые с друзьями юности, тоже будущими академиками, не только во время выступлений на конференциях и фуршетах, но даже на поминках, где они тоже не теряли оптимизма и жизнелюбия!

ИНСТИТУТ МОЛЕКУЛЯРНОЙ БИОЛОГИИ АН СССР

В начале весны я случайно увидела в холле второго этажа химфака объявление: «Лаборатория молекулярной организации хромосом Института молекулярной биологии АН СССР (ИМБ) приглашает студентов для выполнения дипломной работы». Меня сразу восхитили названия института и лаборатории, и я решила туда съездить, а чтобы не было страшно, взяла с собой за компанию подружку Иру Липатову.

Мы пришли в лабораторию Андрея Дарьевича Мирзабекова[5], который в недалеком будущем сменит первого директора ИМБ — академика В.А. Энгельгардта. Молекулярный биолог с химическим образованием увлеченно и понятно рассказал о направлениях исследований по созданию трехмерной модели нуклеосом и своем методе химической пришивки гистонов к ДНК, сразу отметив, что работать придется много. Его лаборатория в основном из молодых ребят, похоже, была сплоченной — все вместе ходили в горы, сплавлялись на байдарках по бурным рекам, катались на горных лыжах. Мирзабеков в вельветовом пиджаке песочного цвета, с мягкой манерой речи очаровал нас своей уверенностью и одержимостью. Мы с Ирой отправились думать. Я была готова «много работать», потому что надеяться мне было не на кого, кроме себя, а москвичка Ира высказала другое мнение:

— Мужик-то он конечно интересный, но много работать мне совсем не хочется.

Когда я сказала Новелле Федоровне, что хочу выполнять дипломную работу в академическом институте, она сразу начала меня отговаривать:

— Вера, вы не понимаете, что в Академии вы никому не нужны. Знаем мы эти институты, они много чего наобещают, а потом бросят, вот увидите! А мы вас с такой хорошей успеваемостью возьмем после учебы в аспирантуру!

Но я ей не поверила и была настроена решительно.

В ИМБ Мирзабеков определил меня к своей сотруднице Лене Левиной. Мне было поручено перекристаллизовать целый килограмм реактива под названием «Трис», используемого для приготовления буферных растворов. Импортных реактивов было мало, а отечественные — недостаточно чистые для тонких молекулярно-биологических опытов. Я справилась с этой трудоемкой, но несложной работой. С Леной мы почти не пересекались: она уходила с работы довольно рано, а я приходила после занятий. Пришлось осваивать метод электрофореза в полиакриламидном геле с ребятами из лаборатории, которые охотно и терпеливо мне помогали. Работы было непочатый край. Мирзабеков каждый день интересовался моей работой и был недоволен, что нет ожидаемого результата, и так и не дождавшись, получил его собственноручно. Он очень торопился, тогда я поняла, что существует острая конкуренция в этой области исследований, в том числе зарубежных.

В комнату на четвертом этаже, где я работала, каждый день заходили сотрудники из соседней лаборатории академика Баева[6]. В то время пока еще мнс — младший научный сотрудник, общительный и неотразимый Костя Скрябин[7] просто не мог не обратить на себя внимание. В отличие от многих сотрудников в дырявых халатах, он приходил на работу в брюках с отглаженными стрелками и белоснежных рубашках с галстуком. Сотрудники мужского пола, конечно, завидовали его успеху у женщин, однако другой успех — успех в науке, больше всего интересовал Костю. Он со своей группой очень интенсивно работал в лаборатории допоздна, а некоторые его ребята часто оставались и по ночам.

Я регулярно ездила в ИМБ до весенней сессии. В начале сентября, после летних каникул я пришла в Институт и узнала, что Лена в декретном отпуске, а Мирзабеков уехал на стажировку в Гарвардский университет в Бостоне (США) к Уолтеру Гилберту[8]. Никаких поручений насчет меня Андрей Дарьевич своим ребятам не оставил, скорее всего, просто забыл обо мне, готовясь к такой ответственной поездке. Тогда ведь интернета не было, а телефонные звонки из Штатов посвящались более важным темам, чем судьба дипломницы. Много лет спустя я летела в Париж в одном самолете с А. Д. Мирзабековым, уже ставшим директором ИМБ, и его женой. Мы вспоминали незабываемые международные конференции, организованные им на кораблях во время круизов по Волге, а потом я не удержалась и напомнила ему свою историю. Андрей Дарьевич отличался демократичностью в повседневной жизни и выразил сожаление, что тогда забыл про меня.

***

…Поняв, что мой диплом «повис в воздухе», в расстроенных чувствах я поехала в университет, представляя, как Казанская мне обязательно скажет:

— Ну, что я вам говорила! Все так и вышло — вас бросили.

Понятно, что у меня на душе «скребли кошки».

Подойдя к корпусу «А», я никак не могла заставить себя войти внутрь и оттягивала неприятный момент. Потоптавшись в нерешительности у входа, я вдруг увидела издалека быстро приближающуюся высокую фигуру с легкой походкой — Костю Скрябина! Подлетев ко мне, он спросил:

— Что ты тут делаешь? Почему такая грустная?

Я рассказала все, как есть. Неожиданно Костя предложил помощь:

— Хочешь в нашем институте диплом делать?

— Хочу!

— Приходи к пяти часам, я тебя пристрою к своему другу. И добавил, расставив все точки над «и»:

— К себе девушек я не беру — они мешают работать.

В жизни каждого человека бывают такие поворотные моменты — казалось бы, случайные, но определяющие судьбу на много лет вперед. И это был как раз такой момент, накрепко связавший меня с одним из ведущих научных институтов страны. Мой «роман» с Институтом, из которого я уходила несколько раз по разным причинам, а потом возвращалась опять, продолжался долгие годы и продолжается до сих пор. Мне посчастливилось видеть основоположника — Владимира Александровича Энгельгардта[9], и многих известных ученых, чьи труды определяли лицо советской науки.

А тогда в 1975 году Костя встретил меня у проходной, привел в лабораторию стереохимии ферментативных реакций и познакомил с моим предполагаемым руководителем. Комната, в которой я буду работать не один год, (выполнение диплома, аспирантура) находилась на третьем этаже напротив кабинета Энгельгардта. Младший научный сотрудник Саша Бочаров, худосочный интеллигент в очках с бархатным голосом, казалось, был застигнут врасплох. В основном говорил Костя, а Саша явно пребывал в сомнении — нужна ли ему дополнительная «головная боль» в образе дипломницы с русалочьей гривой.

— Старик, ну когда-то надо начинать учиться руководить.

Не всегда же тебе одному работать, надо и кадры готовить.

Саша слегка скривился при слове «старик», но все-таки молча кивнул. Костя не отступал:

— Ты же методики очистки рибонуклеаз разрабатываешь, а Вера заканчивает кафедру ферментативной кинетики и будет их связывание с субстратами исследовать.

В их разговоре меня обрадовало то, что здесь как раз пригодится моя специализация, полученная на кафедре в университете.

Саша достал из-под тяги огромную пятилитровую бутыль с собственноручно приготовленной наливкой под названием «клюковка» и налил в три маленькие мензурки (сколько впоследствии будет выпито его фирменной «клюковки» сотрудниками по поводу и без повода, трудно себе представить!). «Клюковка» показалась мне на удивление вкусной.

— Ну вот, старик, и замечательно! — облегченно воскликнул Костя, и добавил:

— За наши общие успехи!

Потом Саша получил «добро» от своего завлаба Марата Яковлевича Карпейского и представил меня сотрудникам лаборатории. Так начался мой уже третий заход выполнения диплома.

Мой новый «микрошеф» подрабатывал в патентном ведомстве, приходил во второй половине дня и работал допоздна. Мне опять пришлось принять ночной режим работы. Поскольку у него никогда не было дипломников, он контролировал каждый мой шаг, опасаясь «как бы чего не вышло».

А ведь Саша отчасти был прав, что старался неукоснительно наблюдать за моей работой. Помню, я побежала в центрифужный зал одна и в дверях столкнулась с аспирантом Эликом из Азербайджана. У него в руках было ведро, наполненное мутной розовой жижей (группа сотрудников нарабатывала большое количество белка для своей лаборатории из специально привезенного тимуса[10] крупнорогатого скота). Элик благородно попытался придержать дверь, чтобы пропустить меня с двумя огромными центрифужными стаканами в руках, но неловко оступился. Мы увидели ужас в глазах друг у друга, когда ведро, как в замедленной съемке, медленно выскользнуло из его руки и упало, а по полу стала расползаться огромная лужа. Пропал бесценный труд и рабочий материал для всей лаборатории! Галантному бедолаге вместе с негодующими сотрудниками пришлось начать все сначала.

Саша был очень своеобразным человеком и позиционировал себя в глазах окружающих рафинированным интеллигентом. Он жил с мамой и бабушкой, но у него была дама, намного старше его, с которой он регулярно посещал консерваторию и играл в теннис. По вечерам, когда большинство сотрудников уходило, Саша включал на полную мощность проигрыватель с двумя большими колонкам и работал под звуки классической музыки (чаще всего это были любимые им симфонии Бетховена). Мы разрушали клетки ультразвуком, осаждали их на высокоскоростных центрифугах, из полученных растворов извлекали заветные рибонуклеазы на хроматографических колонках. Вы только представьте — за окном ночь, из длинных тонких стеклянных колонок, заполненных полупрозрачными гелями, медленно капают растворы с невидимыми сложными молекулами. Пробирки, выстроенные рядами, как солдаты, в нужный момент завораживающе передвигаются в штативах престарелого, загадочного скрипящего коллектора — и все это под звуки Аппассионаты или Пятой симфонии, наполнявшие не только комнату, но и полутемный длинный коридор! А перо записывающего блока рисует на бумаге замысловатые профили белковых пиков, среди которых надо было найти нужный и доказать, что это именно то, что мы ищем.

Но одной работой Саша не ограничился, а взял на себя и просветительскую миссию — стал приносить еще не прочитанные мною шедевры классики и даже полузапрещенную литературу (помню, что он открыл для меня Шварца[11] с его прекрасными умными сказками…).

Он же приучил меня ценить настоящий чай, уж не говоря о «клюковке»! Когда Саши не было вечером, я, почувствовав усталость, доставала бутыль с живительным напитком, чтобы немного взбодриться с такими же, как я, новыми друзьями. А чтобы Саша не заметил, мы по-простому доливали в бутыль столько же разбавленного спирта. Бедный-бедный Саша, он все-таки что-то подозревал и даже удивленно морщил нос по поводу того, что его «фирменный» напиток почему-то меняет вкус…

Мне стало понятно, насколько серьезно взялся за меня Саша, когда он решил оберегать еще и мою девичью нравственность. Трубку телефона он всегда брал сам, контролируя все звонки, предназначенные мне.

— Вера, тебе звонил мужчина сорока лет. Ты что, дружишь с такими взрослыми мужчинами?

— Саша, ему столько же лет, сколько тебе — тридцать пять.

— Неправда, я могу точно определять возраст по голосу! — продолжал настаивать Саша.

Я в этом очень сильно усомнилась, но на всякий случай промолчала.

Тогда в ИМБ существовали мастерские, и сотрудники часто обращались к рабочим по разным вопросам. Об этом общении ученых с рабочим народом ходило много анекдотов и сочинялось немало уморительных номеров для капустников. Однажды я пришла на работу, а Саша сразу пошел в наступление:

— Вера, что у тебя с этим работягой?

— Не понимаю. Ты о чем?

— Тебя искал парень с выбитым передним зубом, в ватнике.

И ты знаешь, что он сказал?

— Нет, конечно.

— «Передай Верунчику, что к ней Петушок приходил»! Что у тебя может быть с ним общего?!

Я попробовала отшутиться:

— Как «что общего»? Мы оба из народа.

Но Саша все воспринимал всерьез, и в тот момент выглядел так, как будто проглотил жабу. А я злилась, что он слишком уж меня опекает, как маленькую девочку.

Сашино пристрастие к гаванским сигарам с горьким запахом и едким дымом многие сотрудники не одобряли. Они не выдерживали «гаванской атаки» и старались выходить из комнаты в коридор, как только он собирался закурить. Очень скоро у меня начали слезиться глаза от дыма, и я решилась вызвать его на разговор. Возмущенный вид Саши после моих осторожных претензий по поводу его курения на рабочем месте говорил сам за себя достаточно красноречиво. Но после этого он все-таки старался дымить около вытяжного шкафа. А мне посоветовал больше пить крепкого чая, считая, что его чайные смеси нейтрализуют вредное воздействие табака.

Написание диплома проходило мучительно: Саша страшно придирался и критиковал, а навыков изложения результатов и написания научного текста у меня, естественно, не было.

Когда я была готова расплакаться, одна сотрудница сжалилась и посоветовала:

— В таких случаях ты посылай его куда подальше! Я очень удивилась:

— Это как?

— «В гробу я тебя, Саша, видела, в белых тапочках!»

— Прямо так и сказать?

— Так и скажи.

Очень скоро представился подходящий случай. После очередного его «наезда» я отвернулась к лабораторному столу, глубоко вздохнула и сказала ту самую фразу. Да-а, трудно было говорить, в общем-то, хорошему человеку такие ужасные слова. А Саша, как и подобало рафинированному интеллигенту, вышел из комнаты, не сказав ничего в ответ, и тихо закрыл за собой дверь. (Как я поняла позже, короткий вариант «в гробу я тебя…», был расхожей шутливой фразой среди сотрудников).

Как-то в очередной раз стремительно пробегая по коридору, Костя Скрябин заглянул к нам на минуту и опять здорово помог мне, скороговоркой сказав, как надо четко выстроить текст диплома и доклад к защите. Я тогда уже знала от Саши, что Костя из академической династии (дед — академик, отец — академик-секретарь) и родственник, хотя и дальний, композитору Скрябину, и что его ждет блестящая научная карьера. Я уже поняла, почему он всегда так торопится — ценит время и хочет все успеть. И тем больше я благодарна Косте за отзывчивость и неоценимую помощь еще потом не раз — помощь, которую он так легко, щедро дарил мне!

СТЕРЕОХИМИЯ ЖИЗНИ

После успешной защиты, мне очень хотелось пойти в аспирантуру, чтобы и дальше заниматься наукой. В лаборатории, в которой я оказалась совершенно случайно, мне нравились и тематика, и сплоченный коллектив доброжелательных людей, и то, что интенсивная работа регулярно сменялась общелабораторными праздниками. А уж отдыхать сотрудники любили и, главное, умели. За время выполнения диплома у меня появилось много новых интересных знакомых, и, конечно, мне просто не могла не нравиться творческая научная атмосфера Института.

Завлаб Марат Яковлевич с интересом наблюдал, как Саша руководил моей дипломной работой. Но после защиты он долго и демагогично объяснял, почему он хотел бы взять меня в очную аспирантуру, но не может. Он, мол, возьмет на себя большую ответственность за дальнейшее мое трудоустройство после аспирантуры. А поскольку я иногородняя, сделать это будет очень трудно, а точнее — практически невозможно и т.д. и т.п. После своей речи он ушел, довольный собой, а я почувствовала себя «у разбитого корыта». Тонкий чайный знаток Саша стал отпаивать меня своим фирменным бодрящим чаем — смесью разных сортов, которую он делал сам.

И тут меня опять, как всегда мимоходом, выручил все тот же Костя Скрябин, вовремя заглянувший в комнату, чтобы обсудить детали методики, разрабатываемой для него Сашей. А тот сразу начал разговор о трудностях моей дальнейшей судьбы. Костя с ходу выдал нам ценную информацию о том, что в Подмосковье около Протвино строится Институт микробиологии и для него набирают сотрудников и выпускников вузов, но работать им пока негде. Их командируют в столичные институты или направляют в целевую аспирантуру. То есть для меня именно то, что «доктор прописал»! А самое главное, Костя дал полезный совет:

— Ведь ты закончила кафедру Березина, он-то наверняка знает про этот институт и к кому надо обратиться. А там точно заинтересованы в квалифицированных кадрах, тем более в выпускниках МГУ!

Передо мной встала непростая задача. Пытаться выйти на самого Березина, с кафедры которого я ушла, я бы ни за что не решилась. Обратиться к его заму — Казанской, тем более было неудобно. Она опять, уже второй раз, оказалась права и может отказать в содействии. Имеет на это полное право. Что же мне делать?..

На кафедре Березина работал Алексей Михайлович Егоров[12]. Ему был отведен целый этаж в школьном здании, оборудованный современными приборами для научных исследований, где у него работали способные ребята. Вот к нему-то мы и решили сходить с Яшей Александровским, моим сокурсником, у которого была аналогичная проблема. Егоров принял нас в своем кабинете, мы объяснили ситуацию, а он без дополнительных вопросов сказал, что попробует нам помочь.

В то время Илья Васильевич был болен и принимал только Новеллу Федоровну. Алексей Михайлович обратился к ней с просьбой, чтобы она нашла момент и задала вопрос относительно нас. Цепочка сработала, и вскоре Егоров сообщил, куда и когда надо подъехать, чтобы заполнить необходимые бумаги, но только без Яши (из-за пятого пункта[13]). Заместитель директора по кадрам из Института микробиологии со зловещей фамилией Волковой принял меня в полупустой нежилого вида квартире, бесстрастно попросил заполнить необходимую информацию и поставил свою подпись и печать. Эта долгожданная бумага (вместе с рекомендацией из МГУ) давала мне возможность поступить в целевую аспирантуру в ИМБ АН СССР!

***

В первый же год аспирантуры я все-таки не сработалась с Сашей из-за его своеобразных методов работы и сложного характера. Однако у нас с ним сохранились почти дружеские отношения. Он больше никогда не брал ни дипломников, ни тем более аспирантов, и постепенно превратился в достопримечательность института — ученого-отшельника.

Его комната была забита банками со всевозможными реактивами на полках до самого потолка и завалена горами научных журналов и книг, накопленных им за десятилетия. Саша щедро делился всем, что имел с сотрудниками и по-прежнему угощал приходящих своим эксклюзивным чаем, который покупал только в знаменитом чайном магазине на Кировской улице[14]. В свое время Саша закончил мединститут. Он любил рассказывать каждому приходящему, что знает, как можно вылечить самые разные неизлечимые болезни, и синтезирует для этого придуманные им химические соединения. Но статьи писать он не любил, объясняя это занятостью, и все его идеи так и остались неопубликованными. Хотя были и такие случаи, когда их воплощали другие ученые, даже не ссылаясь на Сашу.

Не могу здесь не вспомнить о Сергее Дмитриевиче Варфоломееве[15]. Когда на химфаке МГУ он читал нам курс «Ферментативная кинетика и катализ», то казался человеком замкнутым, и я даже думала, что нас, студентов, он не идентифицирует. Однако я сильно ошибалась. Как-то во время экспедиции на Камчатку наш корабль пришел в поселок Паужетка. Спускаясь по трапу, я услышала знакомый голос из толпы встречающих, зовущий меня по имени. Оказывается, Сергей Дмитриевич в это самое время тоже был в экспедиции, возвращался на материк на этом же корабле и узнал меня среди многих людей. А позже он любезно согласился быть моим оппонентом и поехал в Киев, где я защищала кандидатскую диссертацию. Потом в гостинице мы замечательно отметили это событие в небольшой компании, вспомнили кафедру, химфак, Камчатку, и я тогда поняла, что он прекрасно помнит нас всех.

***

В итоге все перипетии с моим дипломом и поступлением в аспирантуру благополучно закончились. И абсолютно без всякого блата! Мое возможное распределение в лабораторию мясо-молочного комбината в Шебекино перестало висеть над моей головой как Дамоклов меч. Хотя как посмотреть — всегда было бы в доме мясо и молоко в перестроечные и последующие голодные годы, и тогда не пришлось бы тратить время в нескончаемых очередях.

Я несу по жизни в своем сердце греющую душу благодарность ко всем моим педагогам, ярким ученым и замечательным людям — всем-всем, кто каждый день и в драматичные моменты судьбы помогал девчонке из степного поселка (которой больше всего на свете не хотелось быть «темной») получить достойное образование и определиться в профессии.

Примечание

[1] Березин Илья Васильевич (1923–1987) — специалист в области кинетики и механизмов химических реакций, инженерной энзимологии и биокатализа, доктор химических наук, член-корреспондент АН СССР, лауреат Ленинской премии за цикл работ в области применения ферментов в медицине; выпускник химического факультета МГУ, впоследствии его декан и создатель кафедры химической энзимологии; директор Института биохимии им. А.Н. Баха АН СССР, основатель крупной научной школы в области физикохимии ферментов и прикладной энзимологии, известной в России и за рубежом.

[2] Мартинек Карел (р. 1933, Чехословакия) — доктор химических наук, академик Чехословацкой Академии наук, директор Института органической химии и биохимии Чехословацкой АН. Выпускник и преподаватель химического факультета МГУ (профессор кафедры химической энзимологии). Лауреат Ленинской премии совместно с И.В. Березиным.

[3] Клибанов Александр — в прошлом сотрудник кафедры химической энзимологии химфака МГУ, ныне профессор Массачусетского технологического института, Кембридж, США) активно участвует в создании «холодной» химии будущего — революционного направления промышленных технологий.

[4] Казанская Новелла Федоровна (1932–2009) — доктор химических наук, профессор кафедры химической энзимологии химфака МГУ, член экспертного совета «Новейшие методы биоинженерии», «Заслуженный сотрудник Московского университета».

[5] Мирзабеков Андрей Дарьевич (1937–2003) — академик АН СССР (РАН), директор Института молекулярной биологии АН СССР и Центра технологии биологических чипов Аргоннской национальной лаборатории (США), вице-президент HUGO — Международной организации по изучению генома человека.

[6] Баев Александр Александрович (1903–1994) — советский биохимик, врач, ученый, академик АН СССР (РАН и РАСХН), лауреат Государственной премии СССР, Герой Социалистического Труда. Автор и руководитель научно-исследовательской программы «Геном человека».

[7] Скрябин Константин Георгиевич (р. 1948) — академик РАН и РАСХН, член Совета при Президенте РФ по науке, директор центра «Биоинженерия» РАН, лауреат Государственной премии СССР.

[8] Гилберт Уолтер — американский физик, биохимик и молекулярный биолог, разработавший новый метод секвенирования ДНК, за который получил Нобелевскую премию.

[9] Энгельгардт Владимир Александрович (1894–1984) — основатель и первый директор Института молекулярной биологии АН СССР на протяжении двадцати семи лет, выдающийся биохимик и молекулярный биолог, академик АН СССР и АМН СССР.

[10] Тимус, или вилочковая железа — орган человека и многих видов животных, играющий ключевую роль в иммунной системе.

[11] Е.Л. Шварц (1896–1958) — русский и советский писатель. Отличительная черта его творчества — социальная и политическая сатира. Только после смерти Сталина увидел свет его первый сборник пьес. Всем нам известны фильмы по его сценариям, не утратившим своей нравственной остроты и сегодня, — «Тень», «Обыкновенное чудо», «Убить дракона».

[12] Егоров Алексей Михайлович (р. 1943) — академик РАН и РАМН, специалист в области биомедицинских технологий и медицинского приборостроения.

[13] В СССР указание национальности в паспорте и других удостоверяющих личность документах носило обязательный характер. Национальность гражданин определял для себя в шестнадцать лет, при получении паспорта. В типовых анкетах национальность указывалась в графе № 5. Существует много свидетельств того, что чиновники дискриминировали те или иные национальные меньшинства (евреи и др.), например, при поступлении в вузы, аспирантуру, на работу, при карьерном продвижении, награждении и т. п., вплоть до депортаций по национальному признаку. Кстати, именно от этого пункта пошло ироническое выражение «инвалид пятой группы», т.е. человек, имеющий «неподходящую» национальность.

[14] Чайный магазин Перлова на Мясницкой — знаменитый жилой дом на ул. Кирова (Мясницкой), 19. Построен в 1890–1893 Р. И. Клейном для чаеторговца С.В. Перлова.

[15] Варфоломеев Сергей Дмитриевич (1945) — выпускник химфака МГУ. Член-корреспондент РАН, директор Института биохимической физики им. Н.М. Эмануэля (1979–2001), заведующий отделом биокинетики НИИ физико-химической биологии им. А.Н. Белозерского (н.вр.). Лауреат Государственной премии СССР (1984), премии им. М.В. Ломоносова (2000).