СЕМЬ ИСКУССТВ

Лиссабонская авантюра двух венценосных союзников дорого обошлась России. После капитуляции Жюно и занятия англичанами Лиссабона в августе 1808 года Сенявин также капитулировал (он и с моря оказался заблокирован мощной английской эскадрой под командованием адмирала Ч. Коттона), хотя и на сравнительно почетных условиях. Его корабли и личный состав были препровождены в Портсмут, где должны были находиться до заключения мира между Россией и Англией.

Николай Овсянников

В ЧЕМ СОСТОЯЛ “НАШ ПОЗОР”

Несколько лет назад пишущий эти строки завершил большое эссе о португальском следе в жизни и творчестве А.С. Пушкина. А недавно, работая еще над одной пушкинской темой, связанной с пребыванием поэта в начале 1820-х годов в Бессарабии, перечитал важный кусок текста, отложенного «для созревания». По сути, это был развернутый в португальском направлении комментарий к оде Пушкина «Наполеон» (1821), написанной, очевидно, в Кишиневе. Почему “очевидно”? Во-первых, именно там в это время он проживал и числился по службе. Во-вторых, известие о кончине Наполеона, вызвавшее написание оды, было получено тогда же. В-третьих, где же еще, как не в административном центре Бессарабии, доставшейся России в результате геополитической сделки с Наполеоном, уместно было написать о почившем французском герое большое стихотворение?

Но дело, конечно, не в Кишиневе. В конце концов, кишиневская редакция в 1824 году, уже за пределами этого города, была автором значительно изменена, да и опубликован «Наполеон» был только в 1826-м, причем с чудовищными цензурными изъятиями. Так вот, внимательно перечитав и пушкинскую оду, и свой старый комментарий, заметно поостыв за прошедшие годы, я стал по-новому осмысливать отношение поэта к некоторым событиям периода наполеоновских войн. И пришел к выводу, что прежде сильно недооценил патриотизм автора, солидаризировавшегося отнюдь не с жертвой, а с победителем — это с одной стороны, и переоценил прозорливость цензоров, бивших не по целям, а по площадям — с другой.

В чем была причина ошибки? Наверно, в том, что симпатия к Португалии, ее народу и культуре, как всякая сугубо личная, эмоциональная настройка сознания, помешала трезво взглянуть на политическую и эмоциональную настройку 22-летнего Пушкина.

Камнем преткновения стала 10-я, почти не тронутая цензурой строфа:

Россия, бранная царица,
Воспомни древние права!
Померкни солнце Австерлица! (купированная строка — Н.О.)
Пылай, великая Москва!
Настали времена другие,
Исчезни краткий наш позор!
Благослови Москву, Россия!
Война по гроб — наш договор!

Прежде мне казалось, что выражение “краткий наш позор” Пушкин, хорошо знавший историю наполеоновских войн (раз уж взялся за оду их главному зачинщику), соотносил не столько с поражением 1805-го под Аустерлицем, сколько с сепаратным тильзитским соглашением 1807-го, о котором писал выше, в восьмой, полностью изъятой цензорами строфе:

…Тильзит!.. (при звуке сем обидном
Теперь не побледнеет росс) —
Тильзит надменного героя
Последней славою венчал,
Но скучный мир, но хлад покоя
Счастливца душу волновал.

Позор, думал я, связан с последствиями сговора со вчерашним врагом, выразившегося, среди прочего, в предательстве союзников. Не отсюда ли столь обидное теперь для русского слуха звучание слова “Тильзит”?[1]

Нет, не отсюда. Появилась уверенность, что Пушкин стыдился не за Тильзит — иначе он не использовал бы слово “побледнеет”. Бледнеют обычно от гнева, от стыда краснеют. Значит, был не стыд, а лишь затаенный до поры гнев, которого, кажется, не учел “Надменный”. И теперь этот гнев автор, как истинный росс, полностью разделяет и одобряет:

…Великодушного пожара
Не предузнав, уж ты (Наполеон — Н. О.) мечтал,
Что мира вновь мы ждем, как дара;
Но поздно русских разгадал…

Не мира ждал росс, а войны, возмездия за Аустерлиц, за “краткий наш позор”. И оно наступило:

Оцепенелыми руками
Схватив железный свой венец,
Он бездну видит пред очами,
Он гибнет, гибнет наконец.
Бежат Европы ополченья!
Окровавленные снега
Провозгласили их паденье,
И тает с ними след врага.

Врага?.. Давно ли он был союзником, с которым кровью крепилось братство по оружию? Ведь всего за три года до “возмездия” Александр I направлял русский корпус на австрийские границы — против прежних союзников — для поддержки новых, французов. Это было далеко не первое предательство. Или, когда речь заходит о наших интересах, такого понятия не существует?..

Здесь самое время перейти к моему старому “комментарию”. Даю его почти без изменений.

В 1821 году, когда писалась ода «Наполеон», давно ни для кого не были секретом взятые на себя императором Александром в Тильзите обязательства на случай отказа Англии уладить конфликт с Францией. Будто не Франция, а Англия была зачинщиком возобновившегося между ними в 1803 г. противостояния, положившего начало второму этапу наполеоновских войн и организации континентальной блокады островного государства. Русский царь обещал в этом случае (другой был так же маловероятен, как добровольный отказ Англии от морского доминирования в Европе после Трафальгарской победы) поддержать Наполеона, оказав давление на Копенгаген, Стокгольм и Лиссабон, чтобы вынудить их закрыть порты для британских товаров. Наступательно-оборонительный союз обязывал стороны вести совместные действия в войне против любой европейской державы. “Все нации рады тому, что с пагубным влиянием Англии на европейском континенте покончено навсегда”, — ликовал Наполеон в августе 1807 года.

Последствия принятых Александром обязательств не заставили себя ждать. 27 октября в Фонтенбло был заключен франко-испанский договор, по которому Португалия (она-то и сделалась первой жертвой Тильзита, на долгие годы утратившей суверенитет над своей исторической территорией) подлежала немедленному переделу. Юг страны передавался под управление испанского союзника Франции премьер-министра Годоя, север, под названием Лузитания, другому ставленнику Наполеона — королю Этрурии (одному из внуков испанского короля, который был еще ребенком), остальная же часть, включая Лиссабон, подлежала оккупации Францией для дальнейшего решения ее участи. С исполнением этой части соглашения было решено какое-то время повременить, дабы иметь благоприятный повод замарать и использовать в этой грязной сделке Россию, обещавшую свою поддержку. Хотя договор был секретным, о его сути (в этом можно не сомневаться в свете последующих событий) был еще на стадии проработки проинформирован Александр — главный стратегический партнер Наполеона.

К осуществлению этой части большого плана по расчленению Португалии Наполеон приступил даже раньше, чем начались его консультации с Годоем. Речь идет о последних числах августа 1807-го.

Кому, как не французскому императору, чей флот был разбит англичанами двумя годами ранее у Кадикса, было не знать, что в акватории Греческого архипелага давно находится мощная российская военно-морская группировка под командованием адмирала Сенявина. Она одержала ряд побед над турецким флотом, последней из которых была победа в Афонском сражении 17 июня. Но это произошло до Тильзита. Теперь же, как союзник, Наполеон вполне мог рассчитывать на русскую армаду как на силу, способную в какой-то мере остудить англичан. Было ясно: такого важного стратегического партнера, как Португалия с ее пиренейскими морскими воротами (Лиссабон и Порту) и богатейшими колониальными владениями, Англия просто так не отдаст. Мы не знаем подробностей закулисных договоренностей, вытекавших из духа и буквы Тильзита, но исторические факты говорят сами за себя.

23 августа (на Балтике фактически наступала осень, и до закрытия навигации оставалось чуть больше трех месяцев) Сенявин получил предписание прекратить боевые действия, передать часть завоеванных им территорий Франции, другую — Турции (на это и на сборы в дальний поход требовалось еще не меньше полумесяца) и возвращаться в Россию. Речь шла отнюдь не о Севастополе, проход в который через проливы был закрыт Турцией, а о замерзающей Балтике, куда до зимы они никаким образом не успевали, так как туда предстояло идти вокруг всего континента. Сенявин был предупрежден о возможности войны с Англией, и ему предписывалось избегать встреч с ее флотом. Странно, но факт: этот дисциплинированный офицер и патриот уже 5 октября, в нарушение полученных предписаний, зашел в форт Гибралтар и имел там какие-то контакты с англичанами.

28 октября его эскадра из 9 линкоров и 1 фрегата (по другим сведениям насчитывала 10 линкоров и 3 фрегата) зашла в устье реки Тежу, а затем продвинулась к Лиссабону. Это было уже второе нарушение антианглийского предписания: в то время Португалия оставалась единственной континентальной европейской страной, не подчинившейся диктату Наполеона о тотальной блокаде Англии, и ее порты были открыты для англичан, важнейших экономических партнеров и политических союзников этой страны. Если допустить, что в момент получения разрешения лиссабонских властей на заход в столичную акваторию Сенявин этого не знал, то кто же ему мешал поинтересоваться об этом у российского официального представителя в Лиссабоне (поверенного в делах) Андрея Дубачевского? Но, похоже, Сенявину незачем было это делать, поскольку, оказавшись в Лиссабоне, он выполнил более важный, очевидно, секретный приказ — о промежуточном пункте назначения по пути в Россию. Время его прибытия в устье Тежу удивительным образом пришлось на следующий день после подписания Наполеоном и Годоем пакта о разделе Португалии. Теперь возле столицы обреченного на расчленение государства стояла военная эскадра державы, которая была главным союзником Наполеона.

Тучи над Португалией сгущались. После жесткого ультиматума Наполеона, войска которого, размещенные в соседней Испании, уже готовились к вторжению, управлявший страной принц-регент (королева Мария Первая была недееспособна) дрогнул и 6 ноября дал согласие наложить эмбарго на английские корабли, а еще через день правительством был отдан приказ об аресте британских подданных и секвестре их имущества. Но запущенный Наполеоном маховик было уже не остановить: через 12 дней французские силы под командованием генерала Жюно перешли португальскую границу. Официальный печатный орган Наполеона газета «Монитор» опубликовала извещение о прекращении правления в стране Браганской династии. Эта газета появилась в Лиссабоне еще до прихода французских войск. Когда английский посол показал ее принцу-регенту, тот узнал, что Наполеон росчерком пера сверг его с трона.

28 ноября, за два дня до вступления Жюно в столицу, принц-регент, королевская семья, высшие чины администрации, судьи высших инстанций, множество представителей знати, крупные торговцы, свита, дворцовая прислуга — всего около 10 тыс. человек (огромное число для Португалии) поднялись на корабли флотилии, сосредоточенной в устье Тежу, и отплыли в Бразилию. Перед отъездом принц-регент поручил гражданским властям города встретить французскую армию миролюбиво: вооруженное противостояние силам Наполеона, поддерживаемым союзническим испанским правительством, для маленькой Португалии было равнозначно самоубийству.

Трудно сказать, какие чувства испытывали простые русские моряки, наблюдавшие с бортов своих линкоров и фрегатов этот исход. Они-то могли не знать, но адмирал Сенявин и высшие офицеры точно знали, что с 1799 года действовал никем не отмененный договор между Россией и Португалией об оборонительном союзе. Португалия на момент их прибытия в Лиссабон была нейтральным государством, не угрожавшим ничьей безопасности и строго соблюдавшим международные законы. Она не объявляла войны Франции, напротив — подчинилась диктату, выполнив все требования. Но Франция это проигнорировала, начав военное вторжение. Франция же объявила о низложении правящей в Португалии династии. Из-за начавшейся французской оккупации и угрозы пленения королевской семьи принц-регент и правительство, понимавшие, что только вне пределов метрополии смогут сохранить легитимность, а также уступая настоятельным рекомендациям английского посла, гарантировавшего им в этом случае союз и безопасное следование до Рио-де-Жанейро (португальскую флотилию сопровождало английское боевое соединение под командованием адмирала С. Смита), вынуждены были покинуть страну. Так чтó же это было со стороны Франции, как не акт ничем не спровоцированной агрессии, имеющий конечной целью аннексию? И какова на все это была реакция российского императора, российского МИДа в лице его представителя Дубачевского, командования российской эскадры, стоявшей напротив столицы уничтожаемого на их глазах государства? Государства, связанного с ними договором об оборонительном союзе?

Наверно, Сенявину, вчерашнему боевому союзнику англичан, человеку, хорошо знавшему Португалию и добрые чувства ее народа по отношению к России (в 1780 г. в качестве мичмана корабля «Князь Владимир», входившего в эскадру, посланную в Лиссабон Екатериной Великой для поддержания политики так называемого «вооруженного нейтралитета», он побывал в этой стране), было стыдно и горько. Но приказ есть приказ, и его эскадра так и простояла в Тежу до занятия Лиссабона французами, тем самым обеспечив им прикрытие с моря. Хорошо хоть от прямого участия в боевых действиях оккупантов против испано-португальских повстанцев и английских войск, вскоре начавших высадку в разных частях Португалии, Сенявин под разными предлогами уклонился. Хотя Александр прямо переподчинил его Наполеону, и тот всячески пытался втянуть русских моряков в открытый вооруженный конфликт.

Тем не менее, лиссабонская авантюра двух венценосных союзников дорого обошлась России. После капитуляции Жюно и занятия англичанами Лиссабона в августе 1808 года Сенявин также капитулировал (он и с моря оказался заблокирован мощной английской эскадрой под командованием адмирала Ч. Коттона), хотя и на сравнительно почетных условиях. Его корабли и личный состав были препровождены в Портсмут, где должны были находиться до заключения мира между Россией и Англией. Только в сентябре 1809 года русские моряки вернулись на родину. Кораблей же русский флот фактически лишился: они пришли почти в полную негодность.

Эту историю советская историческая школа многие годы стремилась изобразить в виде выдающейся дипломатической победы Сенявина. Может быть, и Пушкин считал так же, если при слове “Тильзит” не краснел от стыда, а бледнел от гнева?

Но задумывался над этим, разумеется, не один Пушкин. Видный государственный деятель Павел Строганов, очевидно, еще до лиссабонского предательства восклицал: «Невозможно называться русским и не умереть от стыда, читая этот необыкновенный документ» (Тильзитский пакт. — Н.О.) Министр иностранных дел Адам Чарторыйский после Тильзита подает императору прошение об отставке. Александр заменяет его бароном Будбергом, но и тот уклоняется от проведения профранцузской политики, пока его не приходится уволить. Граф Румянцев, хотя и франкофил, тоже долго сопротивляется назначению на этот пост. Важнейшие сподвижники императора Чарторыйский, Новосильцев и Кочубей, не согласные с новой политикой Александра, покидают Россию. Внешняя политика страны на какое-то время оказывается в руках тех беспринципных бюрократов, которые, не рассуждая, готовы выполнить любой приказ власти. На их «кухне», очевидно, и готовилась португальская экспедиция Сенявина.

Старший товарищ Пушкина Ф.Ф. Вигель, служивший в те годы по ведомствам иностранных и внутренних дел и, возможно, бывший его информатором о вышеописанных событиях, возмущался в своих воспоминаниях:

“И вот эпоха, в которую нежнейшая любовь, которую могут только иметь подданные к своему государю, превратилась вдруг в нечто хуже вражды, в чувство какого-то омерзения. Я не хвалюсь великою мудростию, но в этом увидел я жестокую несправедливость русских. Мне за них стыдно: так презираемые ими черемисы и чуваши секут своих богов, когда они не исполняют их желаний”.

Что же касается португальского прецедента, то именно он открыл путь всем последующим насилиям и аннексиям тильзитских союзников, способствовавшим деморализации русской внешней политики, явно или тайно соучаствовавшей в них:

— ничем не спровоцированному захвату Россией Финляндии у нейтральной Швеции в январе 1808 г. (“Швеция — ваш враг уже в силу своего географического положения”, — поощрял своего партнера Наполеон);

— оккупации Папской области наполеоновским генералом Мюлли в конце января того же года;

— кровавому подавлению мадридского восстания Мюратом в мае того же года;

— фактической аннексии Испании с возведением на трон Жозефа Бонапарта и юга Италии с возведением на трон Мюрата в июне того же года;

— 40-тысячной бойне в Сарагосе в феврале 1809 года;

— аннексии папских владений в мае того же года;

— аннексии Францией Каринтии, Крайны и большей части Хорватии, а Россией Восточной Галиции в результате навязанного побежденной и преданной Австрии т. н. «венского мира» в октябре того же года;

— аннексии Голландии в июле 1810 года;

— оккупации швейцарских кантонов Тессина и Валлиса в ноябре того же года.

Но, повторяю, началом этого кровавого передела, первым практическим опытом сотрудничества двух тильзитских союзников, была отвратительная португальская спецоперация осени 1807-го.

Наверно, большинству русских людей эти события на далеких Пиренеях казались незначительным и малоинтересным эпизодом, который в 1814-м навсегда затмила великая Победа[2]. Поэтому трагедия растерзанной, преданной Португалии (ее самые страшные беды — прямые следствия этих событий — были впереди!), ни в 1821-м, ни когда-либо потом не покрывали лица победителей краской стыда.

Покрывала — и, как видим, недолго, лишь память об Аустерлице, нашем кратком (замечательно это пушкинское уточнение!) “позоре”.

Почему-то мне кажется, позор не в том, что ты в честном бою терпишь поражение от более сильного противника, тем более в ходе войны, не имеющей целью защиту отечества. А в том, что, не имея духа выстоять после полученного удара, сговариваешься с врагом и предаешь союзников.

Впрочем, считала ли когда-нибудь Россия кого-то, кроме своей армии и флота, настоящим союзником?[3]

Примечания

[1] 13-я глава кн. И.Г. Яковенко «Познание России: цивилизационный анализ» (М., 2012) посвящена анализу разительного сходства целого комплекса деталей, связанных с заключением Тильзитского договора 1807 г. и т. н. пакта Молотова–Риббентропа 1939 г. Наполеоновскую Францию и гитлеровскую Германию, по мнению автора, объединяет взрывной характер образования огромных общеевропейских империй, “которые не были признаны мировым сообществом, держались на насилии и непрекращающихся войнах, а в итоге рассыпались столь же стремительно, как и возникли”. Для их обозначения автор вводит термин эфемериды. Разворот александровской России и сталинского СССР в направлении союза с эфемеридой был вызван не одним лишь разочарованием в антиэфемеридной коалиции и возможностях общеевропейского противостояния созданию великой империи. Далеко не все строилось и на холодном политическом расчете, связанном с боязнью “не поспеть к пиршественному столу”. В эфемериде русский (советский) партнер чувствовал силу, мощь, агрессию, “а значит непобедимость и величие”. “Она воплощает собой идею попрания упаднической, погрязшей в мелочных счетах европейской цивилизации, — разъясняет автор. — Эфемерида — архаическая по своим глубинным основаниям империя, притязающая на статус универсальной, вселенской. Все это родственно притязаниям российской политической элиты, рождает резонанс, чувство родства душ. Если эфемерида и враждебна России, то это вражда братьев. А разве не должно быть мира между братьями? Эфемерида ближе сущностно, она затрагивает некоторые глубинные струны русской души, будит неясные, но бесконечно важные воспоминания. Она — воплощение тайных помыслов и желаний — вызывает зависть, смешанную с восхищением. Подобные чувства испытывали предки российских политиков в Каракоруме и Сарае перед тронами монгольских «царей». Эти мотивы не подлежат четкой вербализации и недоступны черни, но переживаются в правящем слое. Именно они и примиряют власть с идеей союза со вчерашним противником”.

[2] Из подобных настроений, кажется, проистекает утвердившаяся ныне квази-идеология “победизма”. Вместо решения задачи “обновления парадигматики” (Яковенко И. Г., там же) и смены искаженной мифологизированным сознанием картины мира людям предлагается бесконечно радоваться и торжествовать по поводу одержанной когда-то их предками Великой Победы, причем власть, руководящая этим процессом, как бы наследует не принадлежащую ей славу Главного Победителя. Но ментально “победизм” коренится в глубинах манихейского кода отечественной культуры с его непрекращающейся борьбой сил Света против ополчений Тьмы.

[3] Согласно одному из часто и гордо цитируемых в наши дни высказываний императора Александра III: “У России есть только два союзника: ее армия и флот”.