СЕМЬ ИСКУССТВ

Парадный вход главного корпуса был обращен в сторону Воробьевых гор. За восемью высоченными прямоугольными гранитными колоннами располагались три огромные тяжелые дубовые двери. Говорят, что тогдашний ректор МГУ академик И.Г. Петровский сказал, что человек может оставаться профессором МГУ до тех пор, пока может без посторонней помощи войти в главное здание МГУ через парадный вход.

Илья Новиков

МОЙ МЕХМАТ

(продолжение. Начало в № 12/2025 и сл.)

ГОСЫ

В середине 4 курса я женился на Тане Соколовской. Помню, в начале весеннего семестра Горин, на семинар которого я ходил, спросил: «Илья, Вы уже оправились от женитьбы, и Вам уже можно поручить доклад?». Я сказал, что оправился, получил доклад, но не помню, как его сделал и как он прошёл.

Через год в декабре 65-го года мы заканчивали университет, и нам предстояли государственные экзамены — ГОСы. Мы решили, не помню, по чьей инициативе, готовиться к ГОСам вчетвером: Таня в паре с Наташей Харьковой, а я в паре с Леней Наймарком. Мы с Таней тогда жили на Кировской, нынешней Мясницкой. Там была большая коммунальная квартира, в которой семье Соколовских принадлежала огромная комната, разделенная в советское время на 4 клетушки. В самой большой из них жили Танины бабушка и дедушка (Владимир Борисович и Вера Васильевна Соколовские), в другой, после отъезда родителей, жили мы с Таней, а еще одна проходная клетушка, где до отъезда родителей жила Таня, пустовала. Там мы и занимались. Каждый день в середине дня мы ходили обедать в кафе «Ландыш» на углу Кировской и площади Тургенева. Помню, что мы брали огромное количество дешевых салатов, так что они с трудом умещались на столе. Постепенно в ходе занятий пары поменялись, и заканчивали подготовку мы с Таней, а Лёня с Наташей.

ГОСов было два — математика и история КПСС. Помню, что я был очень удивлен при подготовке к экзамену по математике. Билеты включали только основные вопросы по обязательным курсам. Эти вопросы ретроспективно представлялись нам простыми, и непонятно было, почему экзамен такой простой. Экзамен по математике у меня принимали Меньшов[1] и Кириллов[2]. Кириллов меня хорошо знал, а Меньшов видел впервые. Не помню, сколько вопросов было в билете один или два. Если два, то второго я не помню. А первый был «Геометрический смысл системы линейных уравнений». Мне дали время на подготовку, и я постарался выпендриться. Я начал свой ответ фразой «Я знаю столько-то геометрических интерпретаций системы линейных уравнений». Не помню, какую цифру я назвал, видимо, пять или даже семь. Сейчас мне в голову приходят 4. Но вторая фраза была, что они сводятся к трём основным: найти точку пересечения плоскостей; найти линейную комбинацию заданных векторов, дающую заданный вектор; найти вектор, имеющий заданные скалярные произведения с заданным семейством векторов. Помню, что Меньшов удивился числу геометрических интерпретаций и стал загибать пальцы по мере того, как я их перечислял. Пальцы у него были ужасно длинные, как, наверное, у Паганини. В целом, экзамен не вызвал у меня никаких трудностей.

На экзамене по истории КПСС произошёл прокол. Мы поделили между собой чтение источников — кто-то читал труды Ленина, кто-то читал документы. Я всегда читал труды Ленина, указанные в программе. Поэтому при подготовке к ГОСу я взялся читать материалы по истории КПСС, а именно, «КПСС в резолюциях конференций и съездов». Хотя мы все хорошо понимали, что эти материалы были отцензурированы, мне было очень интересно их читать.

На экзамене мне попался вопрос по книге Ленина «Две тактики социал-демократов в русской революции». Я подумал и рассказал две тактики — за большевиков и за их противников. Проблема была в том, что я перепутал эти тактики, и выдал за предлагаемую тактику большевиков тактику меньшевиков. На госэкзамене двоек не ставят. Поэтому экзаменаторша собралась поставить мне тройку. Но перелистав мою зачетку, сказала: «Вы, наверное, слишком положились на свою память. Четверка». Так я лишился красного диплома.

Наш курс заканчивал в декабре, то есть мы учились не пять, а пять с половиной лет. Не знаю, почему. Для тех, кто всерьез занимался математикой, это была дополнительная возможность продвинуться. Я же лениво занимался дипломом. Задача была простой, и странно, что Феликс Александрович Березин предполагал неверный ответ.

Выпускное собрание нашего курса происходило в актовом зале. Наверное, впервые я видел весь наш курс, математиков, вычислителей и механиков вместе. У меня было ощущение торжества. Не то, чтобы я задумывался о прошлом или будущем. Само по себе это событие запомнилось сверканием огней актового зала, присутствием многих профессоров и всех студентов. Неожиданно, прямо в ходе вечера, мне предложили выступить от имени всего курса. Не помню, как. Сейчас кажется, что после речей декана и еще кого-то из старших, просто ведущая объявила, что от имени выпускников выступит Илья Новиков. Отнекиваться было невозможно. Я вышел на сцену и начал со слов, что я не готовился выступать, но если уж так вышло, то…. Я поблагодарил преподавателей, сказал что-то общее, что. уже не помню, и закончил искренней здравицей Николаю Владимировичу Ефимову[3], которую помню дословно «…что у нашего такого хорошего факультета был такой хороший декан».

Затем слово попросил Исаак Сонин и, явно подшучивая надо мной, сказал «Я не готовился выступать, но я удивлен, что нам не вручили дипломы, а вручат их неясно, когда потом». Но важнее, что он предложил встречаться каждые 5 лет и способствовал организации этих встреч. Впоследствии Исаак способствовал организации сайта mexmat65.ru. Открывая сайт, Вы прочтете сообщения админа сайта Сережи Иванкова:

«Вот уже больше 13 лет существует наш сайт. А началось всё с того, что Исаак Сонин предложил создать сайт и выдал сумму, необходимую для оплаты домена и хостинга. В дальнейшем немалые средства в процветание сайта вложили также Женя Веклеров, Витя Кац, Толя Каток, Саша Коган, Витя Гутенмахер, Галя Крупенина, Лёня с Тамарой Гальчуки, Аня Цимельзон, Илья Новиков, Ю. Ильяшенко, и, возможно, кого-то забыл упомянуть».

Но потом сайт существовал почти исключительно благодаря поддержке Исаака Сонина и Жени Веклерова.

Среда обитания

Пока живёшь, часто не обращаешь внимания на фон жизни. Но задним числом, в воспоминаниях, этот фон представляется важным, скучаешь по нему, как по отдельной части прошлого. Пока мы учились, МГУ был главной средой обитания даже для москвичей, не говоря уже о тех, кто жил в общежитии.

Само по себе главное здание МГУ заслуживает памяти и описания. Вряд ли есть человек в России, который никогда не видел хотя бы фотографии этого сооружения. Согласно данным газеты «Аргументы и Факты», на строительство Главного здания МГУ было потрачено из бюджета 2 млрд. 631 млн. 200 тысяч советских рублей, что примерно соответствовало стоимости строительства небольшого города из пятиэтажных панельных домов на 40 тысяч жителей[4].

Новый МГУ состоял из нескольких корпусов. Главный корпус должен был, по замыслу Сталина, стать символом достижений Советского Союза. Он был самым большим из серии высотных домов, построенных в Москве в то время. Главный корпус стоял в трехстах метрах от обрыва Воробьёвых гор. Первоначально архитектор хотел построить его прямо над обрывом, но геологи предупредили об опасности разрушения почвы. Чтобы проверить, что на новом месте здание будет видно из центра Москвы, на месте будущего сооружение подняли в воздух на высоту будущего шпиля аэростаты, оставшиеся после Великой Отечественной войны,. Оказалось, что аэростаты хорошо видны. Тогда, в сорок девятом году началось строительство под надзором «самого» Лаврентия Павловича Берии. Строили военно-строительные части, переброшенные с объектов атомной промышленности, как наёмные рабочие, так и несколько тысяч заключенных. Так, три отдельных здания факультетов — физфак, химфак и биофак — строили заключённые трудового лагеря Строительство 90 и ИТЛ. После окончания строительства более 4 тысяч заключенных, работавших на строительстве, должны были быть освобождены. На последнем этапе стройки был организован временный концлагерь на 24 и 25 этажах главного здания. Это было очень удобно. Их было просто охранять. Убежать оттуда было невозможно. Но однажды на вечерней поверке оказалось, что двое отсутствуют. Охрана на конце концов обнаружила эту пару в стеклянной звезде, играющими, кажется, в карты. Может быть, этот эпизод дал повод для стойкого мифа, который я не раз слышал во время обучения. Рассказывали, что один (или двое?) заключённый взял лист фанеры и сделал из него подобие дельтаплана. Выждав правильный ветер. он спрыгнул с верхнего этажа здания. Разница высот якобы позволила ему перелететь через Москва-реку и исчезнуть. В другом варианте его расстреляли прямо во время полета. Еще в одном варианте его поймали, но Сталин его помиловал. Никаких подтверждений или опровержений этого мифа я найти не сумел.

Парадный вход главного корпуса был обращен в сторону Воробьевых гор. За восемью высоченными прямоугольными гранитными колоннами располагались три огромные тяжелые дубовые двери. Говорят, что тогдашний ректор МГУ академик И.Г. Петровский сказал, что человек может оставаться профессором МГУ до тех пор, пока может без посторонней помощи войти в главное здание МГУ через парадный вход.

Студенты почти не пользовались главным входом, а входили с противоположной стороны, через так называемую «Клубную часть». Во-первых, остановка автобуса была намного ближе к входу с клубной части, чем к парадному, и кратчайшая дорога от метро тоже приводила к этому входу. Там постоянно дежурили вахтёры и помогавшие им дружинники. Но контроль был не очень жёстким. Студенты к началу лекций валили толпой, и достаточно было сделать вид, что ты лезешь в карман за студенческим билетом и с независимым видом пройти мимо вахтёра, чтобы он тебя не остановил. Это умение вырабатывалось довольно быстро и служило годами.

В плане центральное здание МГУ было сложным центрально-симметричным многоугольником. В центре симметрии здания располагались три лифтовых холла, по шесть лифтов в каждом. Лифты из первого холла вели к аудиториям геологов, до 10 этажа. Лифты из второго — на этажи географов, с 17 по 22 этаж. Лифты из третьего — к математикам, с 11 по 16 этаж.

Мехмат МГУ в 1960–1965 занимал 5 этажей главного здания МГУ, с 12 по 16. Лекции первокурсникам читались в самых больших аудиториях 01 и 02, на цокольном этаже, потому что на самом мехмате таких больших аудиторий не было. А нас приняли 450 человек на три потока. Мы их называли однословно — «математики», «вычислители», «механики». Лекции читались по потокам. Посещение лекций было обязательным, так что вначале на лекцию приходили почти 150 человек. А на семинары надо было подняться на этажи мехмата. У входа в лифт всегда была толпа, и надо было правильно выбрать стартовую позицию, чтобы поток сам внес тебя в лифт. Среди нас эта линия называлась «кривой Сафро» по имени старшекурсника Володи Сафро. Не знаю, имел ли он к ней хоть какое-то отношение.

Аудитории на мехмате были разные, побольше и поменьше. В стандартной аудитории свободно помещалась группа из 30 человек. Деревянные столы на двоих, деревянные стулья, стол преподавателя, доска. Дверей в стандартной аудитории было две, но задняя обычно была заперта. Двери в аудитории тоже были прочные, дубовые с круглыми массивными медными ручками, прочно привинченными к дубовой основе. Эти ручки использовались, чтобы уединиться в аудитории. Стулья в аудиториях были тоже из прочного дерева. Можно было вставить стул так, чтобы нижняя перекладина зашла между ручкой и дверью и работала щеколдой. Открыть такую дверь снаружи было практически невозможно. Я редко пользовался этим приемом. Сейчас мне приходит на память трагический эпизод. Мой школьный друг Юра Гурин по неизвестной мне причине заперся в аудитории, поправил верстку своей первой статьи, принятой к печати, и выбросился из окна. Это была первая смерть среди моих друзей.

Читалка

На двенадцатом, тринадцатом и шестнадцатом этажах коридор был кольцевой, в форме прямоугольника. На четырнадцатом и пятнадцатом он имел форму буквы «П», потому что одна сторона была занята под библиотеку мехмата. Библиотека на четырнадцатом этаже предназначалась для младших курсов, а на пятнадцатом для старшекурсников, аспирантов и преподавателей. Меня всегда удивляло, что в шкафах при входе в библиотеку стояли старинные фолианты с позолоченными обрезами, призванные доказать преемственность нынешнего мехмата от далеко уходящих назад поколений. На моей памяти никто никогда не открывал эти шкафы и не доставал эти фолианты. Библиотека была очень богата. Вспоминаю такой эпизод. Однажды в Москву на мехмат к Феликсу Александровичу Березину приехал на один год стажёр из Америки. Высокий, долговязый, вежливый. Однажды после семинара он обратился ко мне. «Я — сын президента американского философского общества. В библиотеке мехмата есть новозеландский математический журнал. Ты знаешь хотя бы одного математика из Новой Зеландии?». Я чистосердечно ответил отрицательно. «Ну вот — продолжал американец, — а в Центральной библиотеке МГУ нет журнала американского философского общества. Для вас философия закончилась Лениным. Но на самом деле она продолжала развиваться во всём мире».

На занятия живущие не в общежитии, да и некоторые из общежития, приходили с сумками или портфелями. Входить с ними в читальные залы было запрещено. Поэтому у входа в читалку на четырнадцатом и пятнадцатом этажах всегда была гора сумок и портфелей. На четвёртом курсе папа подарил мне входивший в моду чемоданчик для бумаг — «дипломат». Он привёз его из Германии. Чемоданчик был обтянут дешёвым чёрным кожезаменителем, но выглядел очень элегантно. Однажды, когда я оставил его у входа в читалку, его украли. Он явно выделялся среди прочих дешёвых сумок и портфелей. Я повесил объявление на стеклянную дверь читалки что-то вроде: «Неудачнику, который украл мой дипломат, когда тот был совершенно пуст! Прошу вернуть его на то же место». Удивительно, но через пару дней дипломат вернули.

Коридоры мехмата

Важной частью мехматской жизни было общение между студентами. Наверное, самым интенсивным оно было в общежитии, но я там не жил. Для меня важным местом общения были коридоры мехмата. Там мы встречались со студентами других групп, других курсов, обсуждали математические задачи и не только математические. Помню, как однажды я зашел в тупик в какой-то задаче. Встретив в коридоре Диму Каждана, я задал ему соответствующий вопрос. Он немедленно указал мне первый шаг. Я остановил его, сказав, что дальше могу и сам. Через пару дней мы снова встретились в коридоре, и Дима спросил меня, как я решил эту задачу до конца. Я рассказал, и он одобрил решение. Таких эпизодов было много, и они касались самых разных сторон обучения. Например, однажды ко мне подошел Борис Стернин[5], задавший какой-то вопрос о спектральном анализе оператора. Я сказал, что в принципе это просто. На что Борис ответил, что только в принципе, потому что вычислительно это сводится к поискам нулей полинома, может быть, сотой степени, что фактически невыполнимо. Когда я согласился, он с удовлетворением отметил, что посрамил специалиста по спектральному анализу, которым я, конечно, себя никогда не считал.

Там же, в коридорах, рассказывали разные истории из математики, про математиков, шутки и исторические анекдоты. Например, что во времена молодости Гельфанда была игра в теории. Надо было дать несколько определений и аксиом так, чтобы потом сформулировать теорему и доказать ее. Шуточным примером такой псевдотеории является следующая «Теория уродства».

Определение 1. Семья — это совокупность двух или более родственников.

Определение 2. Урод — это человек, не похожий на остальных людей.

Аксиома 1. Человечество состоит более чем из одного человека

Аксиома 2. Все люди братья.

Аксиома 3. В семье не без урода.

Теорема. Все люди уроды.

Доказательство. Поскольку человечество состоит более, чем из одного человека, а братья являются родственниками, то (определение 1, аксиома 2) все люди образуют семью. Поэтому (аксиома 3), существует хотя бы один урод. Возьмем любого из уродов и выкинем его из рассмотрения. Если осталось более одного человека, то оставшиеся вновь образуют семью. Значит, среди оставшихся найдется хотя бы один урод. Выберем произвольно одного из этих новых уродов и выкинем его из рассмотрения. Будем продолжать по индукции до тех пор, пока не останутся два человека. Они по-прежнему образуют семью. Значит, как минимум, один из них урод. Если оба уроды, то доказательство завершено. Если только один, то выкинем его. Тогда оставшийся не будет уродом, но все остальные уже оказались уродами. Поэтому (определение 2) он отличается от всех остальных и (определение 2) тоже урод. Доказательство закончено.

Там же, в коридорах, обсуждались и общие проблемы. Помню, одно время мы интенсивно спорили «Математик открывает или изобретает?». Эта тема вечная и не потеряла своего значения и теперь. Доводы были очевидны. С одной стороны, математик волен принять определения, аксиомы и вперед, как в этой шуточной «теории». Но выживают не все придумки, а только те, за которыми стоит реальный смысл. Приводились примеры теорий, созданных без видимой мотивировки, но впоследствии оказавшихся важными и применимыми. Почему-то, как сейчас помню, в качестве примера немотивированных теорий приводилась алгебра логики Джорджа Буля. Созданная в самой середине 19-го века, она стала инструментом работы вычислительных машин, которых тогда, конечно, не было и в помине. Но мне казалось, и кажется теперь, что работы Буля были в русле идей Лейбница, мечтавшего формализовать логический вывод. Насколько я помню, общее мнение было компромиссным. Математик, конечно, изобретает, но выживают лишь изобретения, отражающие мир математики, т.е. открытия. Если бы меня спросили сейчас, то я бы назвал теорию чисел. Она входила в квадривиум со времен античности в виде нумерологии, то есть науки о свойствах чисел. Века и тысячелетия она казалась (почти) бесполезной. Но теперь выяснились ее важнейшие приложения в теории кодирования.

Другая общезначимая тема была собственно работа математика при решении математических задач в широком смысле. Импульс, насколько я помню, дал А.С. Кронрод. По-моему, именно он объяснял, что простыми логическими рассуждениями можно решить только простые задачи. Если у математика не получается решить задачу таким способом, он продолжает думать над ней долго, и постепенно это задача из коры головного мозга переходит в подкорку. Там процесс решения продолжается, пока не будет найдено решение, удовлетворяющее какому-то принципу гармонии. Этот принцип гармонии как раз и вырабатывался в подкорке за то время, когда кора пыталась решить эту задачу. Потом я встречал похожие рассуждения в разных книгах, пример, Пуанкаре, Адамара и других. Но здесь все были согласны с этим общим описанием, в отличие от дискуссии «открывает или изобретает».

Еще одна встреча в коридоре оставила след на всю жизнь. Однажды, по-моему, когда мы были уже в аспирантуре, ко мне подошел Саша Мутылин. Он был очень неординарный парень. Между прочим, получил первую премию на первой, еще неофициальной Всесоюзной математической олимпиаде 1960 года, обойдя всех москвичей. Подходит и говорит: «Слушай, Илья. Я анекдот придумал. В сумасшедшем доме один сумасшедший подходит к другому, протягивает крепко сжатый кулак и спрашивает

— Что в кулаке?

— Трамвай.

— Я не буду с тобой играть, ты подглядываешь».

Эта фраза «Ты подглядываешь» осталась со мной. И теперь, когда мой собеседник полностью угадывает, что я собирался сказать, или приводит те же доводы, которые собирался привести я, я ему говорю: «Не буду с тобой играть — ты подглядываешь». Чаще других, наверное, десятки раз слышал ее от меня Саша Коган, с которым у нас часто совпадают мысли и эмоции.

С коридорами мехмата связано одно, совершенно отдельное от всей моей жизни, воспоминание. В углах коридоров на тринадцатом этаже стояли большие овальные столы. Их часто использовали для коллективных занятий или игр в гоп-доп и коробочку. Однажды, где-то в октябре 1964 года, за одним из этих столов я разговорился с моей однокурсницей Любой Борисовой. Мы, конечно, многажды видели друг друга на лекциях, летних работах, м.б. на спецсеминарах. Но как-то никогда до того не разговаривали подолгу. А тут случилось. День был такой, как бывают в Москве самые погожие осенние дни. Сквозь огромное окно светило солнце. А мы говорили и говорили. Теперь уже не вспомнить, о чем. Но это и не важно. В меня впечатался ее образ — светлый и мудрый, ее немного хрипловатый голос. Сейчас, 2 ноября 2018 года, через 54 года, я отчетливо слышу ее речь. Мы никогда больше не разговаривали и, кажется, вообще не встречались. Но, если жизнь сводится, в конце концов, к накоплению воспоминаний, то я должен быть вечно благодарен Любе за тот осенний день. Сейчас ее уже давно нет. А со студенческой фотографии на сайте нашего курса на меня смотрит лицо красавицы.

Общежитие

Конечно, главной частью среды обитания студентов было общежитие МГУ. Там проходила жизнь не только иногородних, но и многих москвичей. Но я там бывал нечасто. Было бы здорово, если бы кто-то, кто там тогда жил, описал водовороты этой бурной жизни.

Общепит

Поесть в главном здании МГУ можно было в нескольких местах. В цокольном этаже под тем этажом, где были аудитории 01 и 02, были две столовые. Они чем-то неуловимым отличались, и у каждого были свои предпочтения. Одни предпочитали столовую в зоне Б, а другие в зоне В. Была «обратная» мнемоника: «В — это та, что Ближе к мехматским лифтам, а Б — это та, где Вкуснее кормят». В одной из них была закусочная. Мы проводили в университете по многу часов, и не поесть было нельзя. В итоге в столовой образовывалась огромная очередь. При этом считалось вполне приемлемым вставать к приятелям из своей группы. Поэтому, если очередь была достаточно длинной, то она не сокращалась, а удлинялась, потому что впереди тебя вставало больше людей, чем успевали обслуживать. На столах (всегда ли?) стояла квашеная капуста и чёрный хлеб. Я помню, что уже поженившись, в 64 или 65 году мы с женой иногда обедали этой капустой и хлебом, не платя за это ничего. В закусочной напротив обслуживали очень быстро, но ассортимент был крайне ограничен. Я сейчас припоминаю только вареную колбасу с зеленым горошком и пельмени. Вареную колбасу я терпеть не мог и всегда брал пельмени. Пельмени варились непрерывно. Подавальщица выхватывала половником 12 штук, выкладывала их одним движением на тарелку и выставляла на прилавок. На некоторых тарелках было не 12, а 13 пельменей. Нужно было уметь глазом выбрать эту тарелку и ухватить её раньше, чем это сделают другие. На втором этаже, этажом выше аудиторий 01 и 02, была так называемая профессорская столовая. Вход в эту столовую тогда был открыт для всех. Барьером служили цены, которые были намного выше цен в студенческой столовой. Тем не менее, мы иногда позволяли себе там пообедать, чем старше, тем чаще. Там бывали некоторые смешные эпизоды. Например, однажды, когда мы обедали вчетвером, кто-то сказал, что такой обед он бы съел ещё раз. Присутствовавший мой одногруппник пошел в кассу и выбил каждому ещё по одному обеду. Этот второй обед мы ели долго-долго-долго и, по-моему, не доели. На самом мехмате, на шестнадцатом этаже был буфет. Там выбор был скромнее, чем в столовой или даже в закусочной. Я помню сардельки, салаты, чай, кофе, бутерброды. С этим буфетом связан очень важный для меня анекдот.

«В буфете мехмата два приятеля, математик и физик, заказывают быстрый перекус: два чая, два бутерброда с сыром, два бутерброда с колбасой. Продавщица называет сумму 8 руб. 17 коп. Приятели оплачивают названную сумму, забирают еду и идут к столу. Математик говорит: «Как странно. Мы взяли всего по два, а сумма нечетная» Физик отвечает «Причём тут нечетность? Почему в три раза больше, чем надо?».»

Этот анекдот кажется мне очень глубоким. Математик, естественно, проверяет простое логическое условие — если все по два, то сумма должна быть четной. Физик же привязывает оценку к реальности и смотрит на порядок результата. По-моему, это отражает принципиально разный подход математика и физика к решению задачи. Замечу только, что продавщица, видимо, хорошо усвоила старую мудрость: «Если лжешь, пользуйся нечетными числами». Ее приписывают Рабле, но я не нашел точную ссылку.

Аспирантура

Минлос рекомендовал меня в аспирантуру. К этому времени я разочаровался в себе как в ученом. Я определял ученого, как человека, для которого важнее всего внутренние стимулы. А для меня всегда было нужно внешнее воздействие, внешний заказ. Математика тогда еще больше, чем сейчас, была (или казалась мне) занятием одиночек. И этот способ жизни был для меня неестественнен. Соответственно, на пятом курсе я разочаровался в математике как в достойном приложении жизненных усилий для меня. Мне казалось, что надобно приносить пользу обществу, а математика — это игра ума. Но на мехмате эти настроения не были общеприняты, и слава Богу. Как-то я сказал о своих размышлениях знакомому аспиранту, на что он ответил «Так пойди работать гардеробщиком в театр. Там-то ты, уж точно, будешь приносить пользу обществу».

Тогда на русском языке уже появился роман Германа Гессе «Игра в бисер», и многие, я в том числе, узнали в этом романе описание мехмата. Была популярная шутка: “Что такое научная работа? Это удовлетворение собственного любопытства за счёт общества”. Когда Минлос сообщил мне о своем предложении пойти к нему в аспирантуру, я сказал ему, что хотел бы заняться чем-нибудь другим, а не чистой математикой. На это он ответил: “Так занимайтесь, чем хотите. У Вас будет 3 года свободной жизни”. Это, действительно, была замечательная возможность, грех не воспользоваться. Я согласился и пошел в аспирантуру, но ничего более интересного, чем математика, не нашел и, в конце концов, под руководством Минлоса написал диссертацию.

Задача, которую поставил Минлос, была формально-математическая. Мне предлагалось доказать, что в квантовый модели газа в сосуде параметры газа перестают зависеть от того, что происходит с частицей при столкновении с границей сосуда при неограниченном расширении сосуда. Моя идея решения была проста. Тогда в 1965 вышел перевод книжки Р. Фейнмана и А. Хибса «Квантовая механика и интегралы по траекториям». Там описывалось применение вероятностной модели, основанной на изучении траекторий частиц. Я просто применил эту технику. Но формальное доказательство было довольно длинным. Мы встречались с Минлосом примерно раз в неделю. Он внимательно выслушивал мои соображения по поводу очередного шага и делал всегда очень точные замечания. Когда первая половина диссертации была сделана, я подготовил статью в журнал “Функциональный анализ и его приложения”. Однако Минлос не читал текст статьи. По-видимому, он считал, что после 8 лет на мехмате и прочтения достаточного количества статей, я сам должен знать, как писать статью. Но два важных замечания сделал мне Березин. Первое, что я должен очень тщательно написать предисловие,

«поскольку, — добавил Феликс Александрович, — дальше предисловия Вашу статью будет читать только Жинибр (французский математик, занимающийся этой же проблематикой) или, скорее, кто-нибудь из его учеников. Но введение прочтут очень многие, и оно должно быть понятно и четко».

После заседания редакции я встретил Арнольда. Oн обругал меня за форму представления, поскольку даже в экземпляре, посланном в редакцию, были рукописные правки, и спросил: «А Вам, вообще, кто-нибудь объяснял, как оформлять статью в журнал»? Я чистосердечно ответил, что нет. Второе замечание Березин сделал после выхода статьи: ”Почему Вы не выразили благодарность Минлосу, хотя бы за постановку задачи?”. Конечно, это была ужасная бестактность с моей стороны, но просто никто не сказал мне до того, что в статьях принято благодарить руководителей и коллег за участие в работе. И уж, тем более, за постановку задачи. Конечно, настоящий ученый к моменту защиты прочитывает много статей и знает, как они устроены. Но я прочел немного, а в тех, что прочел, читал только формулировку результата и доказательство. Задолго до этого я узнал разницу между интеллигентным и неинтеллигентным читателем. Первый, интеллигентный, читает и запоминает имя и фамилию автора, читает пре- и после-словие, а не только основной текст. Я же во всем был неинтеллигентным и интересовался только основным текстом.

Эта моя первая статья по диссертации была опубликована, когда я еще учился в аспирантуре. Но диссертацию к окончанию аспирантуры я не закончил.

Распределение

На распределении мне было предложено уехать куда-то на север, не помню куда. Я отказался, и началась какая-то суета в поисках места работы в Москве. Тогда я совершенно не понимал, что все замечательные варианты, которые мне предлагались, наверняка возникали вследствие усилий Минлоса пристроить своего недотепу ученика. Я даже не задумывался, когда он сообщал мне об очередном варианте. Я ведь был очень невыигрышной кандидатурой. Еврей, не защитивший диссертацию и даже не представивший ее в срок. Увы, ни тогда, от непонимания, ни позже, я не поблагодарил Минлоса за его заботу.

Меня хотел взять на работу в ИППИ (Институт Проблем Передачи Информации) Добрушин, но это не получилось. Как раз в это время разразился скандал с «диссидентом» Есениным-Вольпиным[6]. Большая группа математиков подписала коллективное письмо в защиту Есенина-Вольпина. Среди подписавших были и Добрушин, и Кронрод[7], и много других. Добрушин в своем институте был очень уважаемым человеком. Но после этого письма его возможности сократились. И ему отказали в просьбе принять меня на работу.

Минлос организовал мне встречу с академиком Зельдовичем[8]. Они, видимо, были близко знакомы. Однажды Минлос объяснил мне, что надо спрашивать разрешения человека на то, чтобы выразить ему благодарность в статье. Минлос рассказал, что в одной совершенно ничтожной или даже неверной статье была благодарность Зельдовичу «за полезные обсуждения». «Я спросил Зельдовича, как же так, а он ответил, что, действительно, говорил с автором и сказал ему, что работа — полная чушь». А еще я знал, что Зельдович написал учебник высшей математики, который коллективно ругали ведущие математики — Понтрягин, кажется, П.С.Александров, и другие. О его гениальности как физика я не имел представления. Незадолго до этого я встретил Бориса Стернина, возвращавшегося с лекции Зельдовича. Борис был перевозбужден. «Понимаешь, мы тут оцениваем остаточный член, доказываем единственность… А этот человек мыслит глобально. Его спросили, был ли большой взрыв. А он сказал, что мы наблюдаем вселенную на ничтожном отрезке ее существования. Если экстраполировать так, то получается взрыв, а если по-другому, то нет». Вот с этим багажом я приехал на встречу с академиком. Там я повел себя, как полный идиот. Мы встретились, и Зельдович предложил мне сразу же подробно поговорить. Но я сказал, что обещал быть на каком-то семинаре, и попросил о другом времени. Думаю, что ему давно никто так не хамил. Ясно, что повторного предложения я не получил! Так я упустил свой самый исключительный шанс реализовать мечту и работать в физике.

Синай или Минлос договорились, что со мной поговорит Г.И. Баренблатт[9], замдиректора института механики МГУ. Он спросил, есть ли у меня опубликованные работы. Я сказал, что есть одна. Баренблатт попросил рассказать. Я был к этому совершенно не готов. В голове была диссертация, а эту простую конструкцию своего диплома я совершенно забыл. После нескольких попыток я все восстановил, но Баренблатт меня не взял.

Минлос также договорился с Н.Н. Мейманом[10], который заведовал отделом в Институте Теоретической и Экспериментальной Физики (ИТЭФ). Там работал А.С. Кронрод. А.С. Кронрод тоже подписал письмо в защиту Есенина-Вольпина. После этого его попытались выгнать из института. Кронрод доказал, что решение об исключении было принято с нарушением формальных требований ГЗоТа (Государственный Закон о Труде). Тогда дирекция исключила из ученого совета ИТЭФа всех совместителей, среди которых были такие друзья А.С. Кронрода, как Евгений Михайлович Ландис. После этого решение об исключении А.С. Кронрода было принято с соблюдением всех формальных требований. В знак протеста следом за А.С. Кронродом ушла большая часть его сотрудников. Когда мне позвонил Мейман, он поговорил со мной и получил моё горячее согласие работать у него. Напоследок Мейман спросил: «А Вы не передумаете?» «Нет, ни в коем случае» — сказал я. Через пару дней ко мне домой приехал мой однокурсник Дима Кронрод, сын А.С. Кронрода. Дима сказал мне, что все порядочные люди из ИТЭФа ушли, а я веду себя как штрейкбрехер. Я немедленно позвонил Мейману и отказался. А потом через несколько дней я встретил на мехмате Якова Григорьевича Синая, который для меня был и остается эталоном математика. Я рассказал ему эту историю. Синай сказал, что физики ИТЭФа были недовольны А.С. Кронродом, потому что вместо решения их задач он занимался созданием шахматной программе «КАИССА». Эта шахматная программа стала первым чемпионом мира по шахматам среди компьютерных программ. Эту работу А.С. Кронрод выполнил блестяще. Но физики хотели от него другого. Выгнать человека с работы было в Советском Союзе тех лет не просто, но они воспользовались неблагоприятной для А.С. Кронрода ситуацией после подписания письма и выгнали его. Это отчасти поменяло моё отношение ко всей истории, но было поздно.

Пожалуй, стоит добавить, что единственный раз в жизни я говорил с Марком Александровичем Красносельским[11]. Он тогда заведовал отделом в ИПУ (Институте Проблем Управления). Красносельский объяснил мне, что математик в прикладном институте должен, прежде всего, выполнять свои обязанности по отношению к институту. «Я, — сказал Красносельский, — живу хорошо только потому, что я выполняю всё, что от меня требуют, и в срок. Я обязательно довожу каждую работу до конца. Недаром про математиков говорят, что они умеют делать, но не умеют сделать». Эту фразу я тоже запомнил на всю жизнь.

Ещё одна возможность была поехать преподавать за рубеж. Мне казалось, это хороший способ заработать деньги и научиться преподавать на иностранном языке. По этому поводу я поговорил с Николаем Христовичем Розовым, тогдашним заместителем декана по работе с иностранцами. Разговор был довольно долгий. Розов сказал мне, что там придется вести анализ по учебнику Рудина. Я этот учебник знал. Он, действительно, в корне отличался от наших стандартных учебников. Конечно, я его не выучил весь, только начало, но просмотрел до конца. Он не показался мне непреодолимым препятствием, о чем я и сообщил Розову. Он с сомнением покачал головой. Потом он объяснил мне правила поведения. Главное, я не должен был терять свой авторитет. Я должен всегда быть господином. Почему-то он пояснил это примером, сказав, что, если, например, у меня упал карандаш, то я ни в коем случае не должен поднимать его сам. Надо позвонить, прибежит бой и поднимет. По-видимому, он ко мне хорошо относился или, может быть, повел себя так, зная, что я беспартийный еврей и у меня мало шансов. Во всяком случае, он отсоветовал мне ехать за рубеж. Сказал буквально следующее: «Я в эту работу влип и при первой возможности оттуда отлип». На этом я прекратил свои попытки поехать за рубеж.

Вспоминает Элашвили. Некоторые выпускники нашего курса стали преподавать математику в разных странах. В частности, Коля Тюрин. Он вел себя осторожно, выбрал дальнее место и жил там, по существу, один. Кто-то из наших к нему все же добрался. Но дома не застал, а слуга сказал, что хозяин на прогулке, и указал направление. Приехавший пошел по этому направлению и увидел следующую картину. Коля шагал с тремя слугами. Один слуга нес за ним стул, другой нес его зонт, а третий обмахивал его опахалом. «Так, — сказал Коля — я борюсь с безработицей в этом селении».

Затем было повторное распределение. Тогда каким-то образом возникла заявка из проектного института. Никто из моих знакомых там не работал, я не понимаю, откуда эта заявка взялась. Думаю, что подлинной причиной было желание одного заведующего отделом защитить диссертацию. Для этого ему нужен был математик. Поэтому он инициировал заявку, безымянную. Так я попал в Проектный институт ГИПРОТИС.

(продолжение следует)

Примечания

[1] https://ru.wikipedia.org/wiki/Меньшов,_Дмитрий_Евгеньевич

[2] https://ru.wikipedia.org/…/Кириллов,_Александр_Александрович

[3] https://ru.wikipedia.org/wiki/Ефимов,_Николай_Владимирович

[4] https://dutyfree58.ru/kogda-postroeno-zdanie-mgu-na-vorobevyh-gorah-glavnoe-zdanie-mgu/

[5] https://ru.wikipedia.org/wiki/Стернин,_Борис_Юрьевич

[6] https://ru.wikipedia.org/wiki/Есенин-Вольпин,_Александр_Сергеевич

[7] ttps://ru.wikipedia.org/wiki/Кронрод,_Александр_Семёнович

[8] https://ru.wikipedia.org/wiki/Зельдович,_Яков_Борисович

[9] https://ru.wikipedia.org/wiki/Баренблатт,_Григорий_Исаакович

[10] https://ru.wikipedia.org/wiki/Мейман,_Наум_Натанович

[11] https://ru.wikipedia.org/…/Красносельский,_Марк_Александрови.