СЕМЬ ИСКУССТВ

Стихи Ларисы, при всей их внешней очевидности, на самом деле философские стихи. Поэт рассматривает в них бытие с разных сторон, под разным углом зрения. Не с какой-то одной точки, своей. Когда на один и тот же осенний пейзаж (стихотворение «Хотите, опишу тоску?… Хотите, счастье опишу?…») можно и так посмотреть, и так. И оказывается, что это мы наделяем бытие какими-то свойствами.

Ларисы Миллер

«ПЕРЕДНИЙ КРАЙ»

Репортаж с презентации книги Ларисы Миллер (Москва:  «Пироскаф», 2025)

Ведущий: Александр Переверзин, главный редактор «Пироскафа»

Стихи из книги читают: Лариса Миллер и Борис Альтшулер

Слово о поэзии Ларисы Миллер: Григорий Кружков, Глеб Шульпяков и Дмитрий Тонконогов

Александр Переверзин:

Здравствуйте! Меня зовут Александр Переверзин. Я — главный редактор журнала «Пироскаф», в серии которого вышла эта замечательная книга. Я хочу поблагодарить Алексея Коровина, без которого ни эта книга, ни эта презентация не состоялись бы. Алексей будет модератором нашей презентации.

Хочу поблагодарить Андрея Фамицкого и Екатерину Мурашову, которые работали над дизайном и этой книги, и всей нашей новой серии «Пироскафа», а также Ольгу Нечаеву, с которой мы вот уже 20 лет работаем вместе в «Воймеге», а теперь в «Пироскафе». В «Переднем крае» тоже очень много её труда. Спасибо, Оля, за это!

Два слова о том, как будет построена презентация. Лариса Емельяновна и Борис Львович будут читать стихи. Также поэты Григорий Кружков, Глеб Шульпяков и Дмитрий Тонконогов скажут какие-то слова о творчестве Ларисы Миллер. В целом всё продлится минут 40-45.

Итак, вот книга стихов «Передний край». Вместо введения — 21 стихотворение самых разных лет, авторская подборка. Затем шесть глав: стихи с 2020 по 2025 годы. Завершает книгу глава «Избранное: 1966-2019». На обложку вынесено стихотворение. Понятно, что раз оно вынесено на обложку, то это важное стихотворение. Я его сейчас прочту:

***
Можно вычислить время прилива,
Скорость ветра и силу его,
Но захочешь понять, чем всё живо,
И опять не поймешь ничего.
Не поймешь, где тот скрытый моторчик,
Не дающий здесь всё сокрушить,
Почему задохнувшийся Корчак
Нам дышать помогает и жить.

Лариса Емельяновна, прошу.

Лариса Миллер:

Здравствуйте и спасибо вам за книгу! Конечно, это было неожиданно для меня. Уже не ждала никаких новых книг, и в такое время. Я приступаю:

***
Мне ночь дала прямой ответ:
«Конец всему. Надежды нет».
И так убила новость эта,
Что я рыдала до рассвета.
А утром прилетела весть,
Что всё-таки надежда есть.
Она живёт, не умирает,
Бумагу белую марает.

***
Приходи в этот мир со своей тишиной,
Со своей глубиной и своим саундтреком,
Со своим на губах сохранившимся млеком,
Со своим невесомым крылом за спиной.
Приходи в этот мир со своим багажом,
Со своим куражом и цветными мелками,
И рисуй это небо с его облаками,
Этот полдень июньский с его миражом.

***
Наутро я проснулась снова,
И снова я не жду дурного,
И снова я не жду беды…
Поют скворцы на все лады,
И я готова песню эту
Принять за чистую монету,
Поверив вешнему певцу,
Что жизнь мне впору и к лицу,
И что она неистребима…
Что делать? Я неисправима.

***
Я много чего ещё не испытала:
Вот я с парашютом ещё не летала,
Ещё не плутала в суровых горах,
Ещё не жила в запредельных мирах,
А мне уже гаркнули: «Знай своё место!»
Команду сию приняла без протеста.
Верней, протестуя, но лишь про себя,
Скандалов и ссор от души не любя.
А место, которое мне навязали,
Вообще-то прекрасно. Хотите детали?
Жилище с окошком, распахнутым в сад,
Где пробую жить с мирозданием в лад.

* * *
Такие творятся на свете дела,
Что я бы сбежала в чем мать родила.
Но как убегу, если, кроме Содома,
Нигде не имею ни близких, ни дома.
В Содоме живу и не прячу лица.
А нынче приветила я беглеца.
— Откуда ты родом, скажи Бога ради? —
Но сомкнуты губы и ужас во взгляде.

***
Но побеждает — нет, не скрежет, —
А звук, который ухо нежит.
И побеждает — нет, не вой, —
Беседа дождика с травой.
И побеждает не бряцанье,
А речки тихое мерцанье.
Не дикий рёв, не рык, не ор,
А певчих птиц рассветный хор.
Не чернь, погрязшая в обидах,
А чей-то тихий вдох и выдох.

***
Счёт пошёл на минуты,
А минуты летят,
Жить средь нынешней смуты
Ни за что не хотят.
Есть минуты иль нету
У меня на счету, —
Задержать бы хоть эту
С белой вишней в цвету.

***
Поверь, возможны варианты,
Изменчивые дни — гаранты,
Того, что варианты есть,
Снежинки — крылышки, пуанты —
Парят и тают, их не счесть.
И мы из тающих, парящих,
Летящих, заживо горящих
В небесном и земном огне, —
Царящих и совсем пропащих
Невесть когда и где, зане
Мы не повязаны сюжетом,
Вольны мы и зимой, и летом
Менять событий быстрый ход
И что-то добавлять при этом
И делать всё наоборот,
Менять ремарку «обречённо»
На «весело» и, облегчённо
Вздохнув, играть свой вариант,
Чтоб сам Всевышний увлечённо
Следил, шепча: «Какой талант!»

***
Пытаюсь войти в свою прежнюю роль,
А мне сообщают: «Введите пароль».
«Да я здесь живу». Отвечают: «Живите,
Но только пароль для начала введите».
«Но я здесь с рожденья, с рожденья живу.
Хотите, я все адреса назову?»
«Не надо, не надо, здесь всё обновилось.
Пока ты спала, всё твоё обнулилось,
И всё превратилось в сияющий ноль,
И, чтобы продолжить, введите пароль».

***
Как другу звонить? Ну подумайте сами.
А может быть, он говорит с небесами.
А может быть, он совершает полёт,
Который звонок беспардонно прервёт.
А может, ему что-то дивное снится,
А может, ему третьи сутки не спится,
И он обессилел и падает с ног,
И только приляжет, раздастся звонок…
А может быть, этот звонок неуместный
Ему драгоценнее манны небесной.

* * *
Неясным замыслом томим
Или от скуки, но художник
Холста коснулся осторожно,
И вот уж линии, как дым,
Струятся, вьются и текут,
Переходя одна в другую.
Художник женщину нагую
От лишних линий, как от пут,
Освобождает — грудь, рука.
Ещё последний штрих умелый,
И оживут душа и тело.
Пока не ожили, пока
Она ещё нема, тиха
В небытии глухом и плоском,
Творец, оставь её наброском,
Не делай дерзкого штриха,
Не обрекай её на блажь
Земной судьбы и на страданье.
Зачем ей непомерной данью
Платить за твой внезапный раж?
Но поздно. Тщетная мольба.
Художник одержим до дрожи:
Она вся светится и, Боже,
Рукой отводит прядь со лба.

Это первый мой заход. Немножко отдохну и потом прочту ещё.

Александр Переверзин:

Спасибо, Лариса Емельяновна. Борис Львович, прошу.

Читает Борис Альтшулер:

***
А из последних новостей
Из мира всяческих страстей,
Что дней лавина не застыла,
Что нет спасительного тыла,
Что мир земной — ни ад, ни рай,
А лишь сплошной передний край.

***
Я о страшном и знать не хочу.
Сил не стало, — уж вы извините, —
На подробности с места событий.
Я ведь тоже тем рейсом лечу
В самолёте, что должен упасть
И пропасть где-то в тёмных глубинах.
Я ведь тоже боюсь, что в любимых
Может некий безумец попасть.
Я ведь тоже ночами бегу
От какой-то ковровой бомбёжки
И младенцу в кровавой одёжке
Почему-то помочь не могу.

* * *
Перебрав столетий груду,
Ты в любом найдёшь Иуду,
Кровопийцу и творца,
И за истину борца.
И столетие иное
Станет близким, как родное:
Так же мало райских мест,
Те же гвозди, тот же крест.

***
Мне подарили дней цепочку —
Цепочку нежных снежных дней,
А я из них сложила строчку
На языке, что всех родней.
Пройдя по буквенной тропинке
Сквозь шебутных снежинок рой,
Пришла без видимой заминки
К цепочке слов строки второй.
А дальше и бело, и пусто.
Чтоб белизны не нарушать,
Я строчку, свежую до хруста,
Готова вечно предвкушать.

А теперь перенесемся, страшно сказать, на 80 лет тому назад.

***
А тогда, на начальном этапе
Рисовала я солнце на папе,
А, вернее, на снимке его.
Я не знала о нём ничего.
Лишь одно — его мина убила.
Но так сильно я папу любила —
Рисовала на нём без конца.
Вышло солнышко вместо лица.

***
А если в памяти порыться,
Нашарю детское корытце,
А в нём себя и куклу Машку.
Я тру мочалкой замарашку,
А баба трёт меня мочалкой.
И всё это в какой-то жалкой
Подвальной комнате убогой.
Ты, время, этого не трогай.
Пусть всё останется, как было:
Бабуля, я, кусочек мыла,
Кусочек мыла драгоценный,
Заштатный город, год военный.
Мне два, а кукле Машке годик.
Нас ждёт волшебный бутербродик
На самобранке, битой молью, —
Кусочек хлеба с крупной солью.

***
Куда-то с бабушкой иду.
Мне года три или четыре.
Я в интересном этом мире
Жизнь интересную веду.

Идёт здесь странная игра
И называется «бомбёжка»,
И я ловлю в свои ладошки
Летучие прожектора.

А в магазине я встаю
На небольшую табуретку
И за липучую конфетку
Стихи читаю и пою.

А чтобы ночь была теплей,
Я у бабули вместо грелки,
А в черной радиотарелке
Звучит Алябьев «Соловей».

***
Какой же восторг я тогда испытала,
Когда я впервые по небу летала.
Мы с мамой летели куда-то на юг,
И вышел пилот из кабины, и вдруг
Спросил, на меня очень весело глядя:
«Ну как?» «Покачай посильней меня, дядя».
«А ты не боишься?» «Совсем не боюсь».
Я точно ведь знала, что не разобьюсь,
Я знала, что мы прилетим, куда надо,
Что я в этом мире любимое чадо,
И всё у любимого дитятки есть.
Мне было тогда то ли пять, то ли шесть,
И мир был надёжным, уютным и прочным,
Коль были проблемы, то с зубом молочным,
Который так сильно качался во рту,
Как тот самолётик со мной на борту.

***
Хочу вернуться восвояси,
А восвояси — где-то в часе
Езды от нынешних широт.
Там жил когда-то мальчик Вася,
И я ему смотрела в рот,
Когда ребячьей нашей стайке
Травил он всяческие байки
И вытирал сопливый нос
Концом застиранной фуфайки,
Которую носил в мороз.
Со мной никто не знал мороки:
Я быстро делала уроки,
Гуляла долго во дворе,
С подружкой Галкой синеокой
Каталась с горки в январе.
И я была совсем счастливой.
И Васька тощий и сопливый,
И байки глупые его,
И пёс дворовый шелудивый —
Осколки счастья моего.

Теперь немного позже — начало 1953 года, 6-г класс московской школы для девочек. В СССР разворачивается так называемой «дело врачей-отравителей», причем СМИ отражают его настолько тотально, что граждане в поликлиниках и больницах по всей стране отказываются в страхе от услуг врачей-евреев.

***
Москва. Март 1953 года

В пятьдесят несчастном третьем
Плохо было в школе детям,
Плохо было в школе нам —
Затесавшимся жидам.
От меня отгородились,
Даже рядом не садились,
И совсем не шёл мне впрок
Географии урок.
Я была одна за партой,
А весь класс следил за картой,
А на карте ИзраИль —
Людоед, агрессор, гниль, —
По словам географички,
Изучившей методички.
И, молчание храня,
Все взглянули на меня
То ли с радостью особой,
То ли с некой лютой злобой.
Я была одна в ряду
В том немыслимом году —
В том году недобром, хмуром.
Так и помню взгляд с прищуром,
Под которым груз несём
Виноватые во всём.

Напомню: утром 4 апреля 1953 года все советские СМИ объявили, что арестованные кремлевские врачи невиновны, что «дело врачей» было сфабриковано «с применением недозволенных методов следствия».

Наш автор Лариса Миллер вспоминает, как рано утром того дня в дверь их комнаты в коммунальной квартире, где она жила с мамой и отчимом, кто-то забарабанил. Когда открыли дверь, в комнату ворвался грузный полуодетый сосед по квартире, еврей, военный офицер. Он сгреб отчима в объятия, приговаривая: «Оправдали врачей. Оправдали. Мы спасены, милый мой, дорогой!». В этот день классная руководительница, она же учитель географии, в школу не пришла. У нее от огорчения началась краснуха. Все расселись по своим местам, и школьная жизнь пошла своим ходом.

Это из автобиографической прозы Ларисы «Большая Полянка». Вот она сидит рядом — живой свидетель.

***
А мама праздники любила.
Казалось, нет такого дня,
Чтоб мама повод не добыла
Устроить праздник для меня.
И средь обыденного мира
Из ничего, из пустоты
Вдруг появлялся ломтик сыра
И в вазе свежие цветы.
И были будни светоносны,
И с лёгкой маминой руки
Сияли дни победоносны
Всему на свете вопреки.

Александр Переверзин:

Спасибо, Борис Львович. Я попрошу Григория Кружкова. Григорий Михайлович, вы здесь? Выходите, пожалуйста, мы вас ждём.

Григорий Кружков:

Прежде всего — здравствуй, Лариса. И еще раз — спасибо за твои стихи замечательные, которые я знаю много лет, и неизменно удивляюсь им и восхищаюсь. И все больше у меня в голове укрепляется мысль, что это совершенно уникальное явление, что ты внесла какую-то особенную, не бывшую раньше ноту в русскую поэзию. Я пытаюсь представить перед собой ее перспективу, начиная с XIX века: Пушкин со своей классической свирелью, Тютчев с вещей тревогой, Фет с влюбленными задыханиями, Анненский с парижским сплином и все остальные. Но вот так, чтобы — от начала и до конца — не про любовь, не про тоску и одиночество, не про космос и высшие материи, а вот просто про жизнь, ее единственность и неповторимость.

Ты с самого начала выработала какой-то свой, удивительный стиль, отчасти извиняющийся или смущенный, смешанный с наивными каламбурами, с игрой синонимов и омонимов. Я не могу объяснить, каким образом ты сохраняешь свежесть самых простых слов. Какая-то бесконечная свежесть, которая не убывает с годами, и такое впечатление, что она даже прибавляется. В любых стихах — в злободневных, где и война, и воронки, и в ностальгических, в которых детство, мама, бабушка, эвакуация и все такое прочее. И в стихах, где просто ничего нет, кроме тебя и чижика за окном. Все это многократно было, и всё совершенно новое.

И весёлое, надо сказать. Одна американская поэтесса заметила, что под настоящими стихами, даже очень печальными, всегда чувствуется глубинный слой какой-то глупой радости. Это как будто сказано о твоих стихах. И тут надо ещё обратить внимание на эпитет. Радость «глупая», то есть не имеющая никакого резона, никакой цели, кроме себя самой.

Что же получается: искусство ничего не свершает? Нет, стихи Ларисы Миллер как раз кое-что совершают. И я не раз видел, как от них расправляются насупленные лбы, выступают непрошенные слёзы, одним словом, как эти стихи помогают и воодушевляют. Есть такое искусство, которое воспринимается непосредственно, идет от источника прямо в душу человеческую, минуя какой-то эстетический контроль, эстетическую заставу. Таким образом всякий человек может вкушать от твоих стихов; хотя, конечно, поэты могут ещё и наслаждаться тем, как это артистически сделано.

Глеб Шульпяков:

Саша, можно я скажу свою реплику. Я тут немножко запутался в часовых поясах, и мне надо бежать.

Я давно читаю и почитаю стихи Ларисы Миллер. Каждый раз, когда приходила её подборка в «Новую Юность», это было наслаждение — отбирать стихи. Потому, в том числе, что отбирать фактически ничего и не надо было. Почти всё, что присылала Лариса, само складывалось в подборку. Оставалось только найти название.

И вот сейчас, просматривая, прочитывая книгу (мне, кстати, очень понравился этот ход — дать в начале некий небольшой поэтический дайджест, начиная с ранних стихов и до нынешних) — мы видим, что многое меняется, и что не меняется ничего. Это противоречие замечательно показывает дар поэта. Идут эпохи, времена сменяются, что-то постоянно происходит, и, конечно, накладывает на стихи отпечаток, но матрица дара — она остается всегда неизменной. Она прочней всего временного, всего, что связано с текущей историей. «Твёрдая вещь», как говорил Бродский.

Мне кажется, что стихи Ларисы, при всей их внешней очевидности, на самом деле философские стихи. Поэт рассматривает в них бытие с разных сторон, под разным углом зрения. Не с какой-то одной точки, своей. Когда на один и тот же осенний пейзаж (стихотворение «Хотите, опишу тоску?… Хотите, счастье опишу?…») можно и так посмотреть, и так. И оказывается, что это мы наделяем бытие какими-то свойствами. Здесь, по-моему, эти стихи ближе к Баратынскому, который тоже пытался под разными углами зрения смотреть на то, что нас окружает. То есть это стихи бытийственные, экзистенциальные в буквальном смысле слова.

И они во многом оправдывают российскую поэзию XX века. Александр Ревич мне как-то признался, что всё меньше любит русскую поэзию XX века. Потому что в ней очень многое рождается из преодоления травмы, кошмара, насилия и унижения. И поэтому поэзия такая надломленная. А вот в стихах Ларисы надлом преодолевается. Её матрица поэтическая — она сильней кошмаров века. И поэтому она врачует.

Александр Переверзин:

Спасибо, Глеб. Глеб Шульпяков из Франции. Глеб, ждем тебя весной в Москве, у нас в студии поэтической. Продолжим. Лариса Емельяновна, вы сейчас читаете.

Лариса Миллер

***
Слова всё те же ключевые:
Надежда, вера, свет, душа.
Сии потоки речевые
Плывут, повторами греша.
Плывут бесчисленные строки,
Тасуя «вера, счастье, свет»,
Они плывут в одном потоке,
Как будто слов новее нет.
А кто-то с берега кивает
И машет. Мол, сюда, сюда:
У нас надежда иссякает,
Со светлым будущим беда.

* * *
Но в хаосе надо за что-то держаться,
А пальцы устали и могут разжаться.
Держаться бы надо за вехи земные,
За те, что не смыли дожди проливные,
За ежесекундный простой распорядок
С настольною лампой над кипой тетрадок,
С часами на стенке, поющими звонко,
За старое фото и руку ребёнка.

* * *
Нельзя так серьёзно к себе относиться,
Себя изводить и с собою носиться,
С собою вести нескончаемый бой
И в оба глядеть за постылым собой,
Почти задохнувшись, как Рим при Нероне.
Забыть бы себя, как багаж на перроне.
Забыть, потерять на огромной земле
В сплошном многолюдье, в тумане, во мгле.
Легко, невзначай обронить, как монету:
Вот был и не стало. Маячил и нету.

* * *
Если память жива, если память жива,
То на мамином платье светлы кружева
И магнолия в рыжих её волосах,
И минувшее время на хрупких часах.
Меж холмами и морем летят поезда,
В южном небе вечернем пылает звезда,
Возле пенистой кромки под самой звездой
Я стою рядом с мамой моей молодой.

***
А я пришла сюда за светом,
За вразумительным ответом,
За добрым словом, за участьем,
Короче, я пришла за счастьем.

И все сюда пришли за этим.
Что в результате мы ответим,
Когда нас спросят: «Сердце радо?»
Не надо спрашивать, не надо.

***
Ну а если я что и открыла, то настежь окно.
Ни страны, ни вакцины, ни формулы не открывала.
Но зато как приветливо ветка в окно мне кивала,
Будто очень хотела со мной быть во всём заодно.
Всё же чем не открытие в царстве сует и тревог
В летних окнах распахнутых ласковый этот кивок.

***
— Ты кто такой?
— Я первый встречный.
— Я хворый, маленький, не вечный,
Отважно бросившийся в бой,
Давно затеянный судьбой.
Ещё живой, ещё не павший,
Ещё свой бой не проигравший,
Еще застрявший на краю,
Ещё лелеющий свою
Мечту, весну, мечту, надежду,
В строках живущую и между.

***
Идти по первому снежку,
Потом по пятому, седьмому,
Идти то из дому, то к дому,
Почти приноровясь к шажку
Той вечности, что не спешит
И вместе с тропами петляет,
И след, который оставляет,
Сама же снегом порошит.

Идти по первому снежку,
Потом по пятому, седьмому,
Идти то из дому, то к дому,
Почти приноровясь к шажку
Ребёнка, что едва-едва
Земли коснулся, встав на ножки,
И удивляется дорожке,
И силится сказать слова.

***

Внуку Данечке

Не мешайте ребёнку сиять,
Ну прошу, не мешайте,
И счастливых смеющихся глаз
Этот мир не лишайте.
Что он стоит — подержанный мир —
Без такого сиянья?
Без него — он скопление дыр
И сплошное зиянье.
Если долго за взглядом следить —
За младенческим взглядом,
То далёко не надо ходить,
Всё чудесное рядом.

***
Не прекращаются поставки
Листвы и воздуха, и травки,
И птичьих стай, и летних гроз,
И света, и смертельных доз
Тоски и горечи, и боли,
И ветра, ветра, ветра в поле.

Читает Борис Альтшулер:

* * *
Между облаком и ямой,
Меж берёзой и осиной,
Между жизнью лучшей самой
И совсем невыносимой,
Под высоким небосводом
Непрестанные качели
Между босховским уродом
И весною Боттичелли.

* * *
А между тем, а между тем,
А между воспалённых тем
И жарких слов о том, об этом
Струится свет. И вечным светом
Озарены и ты, и я,
Пропитанные злобой дня.

* * *
Люби без памяти о том,
Что годы движутся гуртом,
Что облака плывут и тают,
Что постепенно отцветают
Цветы на поле золотом.
Люби без памяти о том,
Что всё рассеется потом,
Уйдёт, разрушится и канет,
И отомрёт, и сил не станет
Подумать о пережитом.

* * *
Зачем лета свои считать?
Уж лучше, как они, летать.
«Вам сколько?», — спросят. «Не считала.
Я просто, знай себе, летала
И у летящих лет крыла
Порою на прокат брала».

***
Я ещё одну минутку
Попросить у вас хотела:
Я не все печали в шутку
Обратить пока успела,
И не всё, с чем шутки плохи,
Превратила в приключенья,
И не все сумела вздохи
Сделать вздохом облегченья.

* * *
Нет, мы не плачем, мы не плачем.
И, будь мы хвостиком собачьим
Любой длины и толщины
С рождения оснащены,
Мы им бы весело виляли,
Безумно радуясь, что взяли
Нас погулять на белый свет,
Где можно взять волшебный след.

***
Хотите, опишу тоску?
Осенний дождик моросящий,
Листву последнюю гасящий —
Хоть дуло приставляй к виску.

Хотите, счастье опишу?
Всё тот же дождь осенний редкий,
Всё тот же лист, слетевший с ветки,
Стихи, которыми грешу.

***
«Гуляйте, пейте. Я плачУ», —
Вот так я говорю лучу,
Теням танцующим и свету,
Кустам цветущим, то есть лету,
Которое продлить хочу.
За луч, скользнувший по плечу,
За луг, где ноги промочу,
За белизну июньской ночи, —
Я жизнью, что ещё короче
За лето станет, заплачу.

***
Откуда ты?
Как все — из мамы,
Из темноты, из старой драмы,
Из счастья пополам с бедой,
Из анекдота с бородой.
Ну а куда?
Туда куда-то,
Где всё свежо: цветы и дата,
И снег, и ёлка в Новый год,
И кровь, и боль, и анекдот.

***
Идут по свету дяди, тёти,
И все они в конечном счёте
Куда-нибудь придут.
Ну а душа — она в полёте,
Она ни там, ни тут,
Коль есть она. А если нету,
Придётся бедному поэту
Вот так писать в тиши:
«Людской поток течёт по свету,
Течёт — и ни души».

***
Не стоит жить иль всё же стоит —
Неважно. Время яму роет,
Наняв тупого алкаша.
Летай, бессмертная душа,
Пока пропойца матом кроет
Лопату, глину, тяжкий труд
И самый факт, что люди мрут…
Летай душа, какое дело
Тебе, во что оденут тело
И сколько алкашу дадут.
Летай, незримая, летай,
В полёте вечность коротай,
В полёте, в невесомом танце,
Прозрачнейшая из субстанций,
Не тай, летучая, не тай.

***
Мне этой ночью не спалось,
А утро всё равно сбылось,
А утро всё равно явилось,
И занавеска оживилась
От утреннего ветерка.
Наступит день наверняка,
И даже, можно побожиться,
Наступит время спать ложиться.
Всё происходит по часам.
Лишь человек не знает сам,
Что будет с ним через минуту,
Чем постоянно вносит смуту,
Тоску, отчаянье и боль
В земную бренную юдоль.
С ним может всякое случиться.
Ему так просто очутиться
Там, где его и не найти —
Вне зоны действия сети.

* * *
Что плакать ночи напролёт?
Уж всё менялось не однажды,
И завтра там родник забьёт,
Где нынче гибнешь ты от жажды.
И где сегодня прах один
И по останкам тризну правят,
Там Ника, вставши из руин,
Легко сандалию поправит.

Дмитрий Тонконогов:

«Имеют ли поэты возраст? Или они, как сумасшедшие, живут вне времени?», — писал Вениамин Блаженный. Он же меня и познакомил со стихами Ларисы Миллер. «Из молодых почитай Ларису Миллер и Александра Радковского», — так и сказал. Я вспомнил любимый красный трехтомник Арсения Тарковского, где на фото автор сидел в окружении молодых Л.М. и А.Р. С тех пор в моем сознании Лариса Миллер вечно молодая.

Бывают люди сильные, а бывают вооруженные. Мы часто путаем эти понятия. Иногда говорят — ты не потянешь сильную женщину или мужчину. Но разве сильного надо тянуть? Он и сам с этим прекрасно справляется. А вооруженный не откажется, чтобы ты взвалил на себя чужую артиллерию и доспехи. Ну и, по сути, стал участником чужой войны. Так вот есть стихи сильные, а есть вооруженные. Последние тебе не предложат ничего, кроме участия в самолюбовании автора. (Разумеется, я говорю о стихах в разной степени, но талантливых.) А первые накормят, обогреют, спать уложат или дадут творческого пинка, что тоже полезно.

Стихи Ларисы Миллер — это таблетки на каждый день, они помогают облегчить течение хронической болезни, которая называется жизнь. И это именно сильные стихи. Потому что безоружные.

Александр Переверзин:

Спасибо, Дима. Дмитрий Тонконогов. Замечательная метафора — таблетка на каждый день.
Лариса Емельяновна, вы читаете последний раз, и мы завершаем.

Лариса Миллер

* * *
Столько нежности, Господи. Воздух, крыло.
Третий день снегопад. Даже ночью бело.
Столько нежности, Господи, маленьких крыл,
Будто Ты мне все тайны сегодня открыл.
Не словами, а прикосновеньем одним
К волосам и губам, и ресницам моим.

***
Кто музыку такую сочинил,
Тот знает то, чего никто не знает:
Куда уходит день, когда он тает,
Кто этот зимний вечер засинил,
И почему горят через один
Все фонари. И почему на свете
Живут одни лишь маленькие дети —
Те — с чёлочкой, те — в облаке седин.

***
А жизнь идёт, идёт, идёт
По водам, долам и уступам.
Идёт по тропам и по трупам
И никого нигде не ждёт.
Идёт, не зная почему
С земли и с неба, слева, справа,
На жизнь объявлена облава,
Непостижимая уму.

***
День наступает неохотно,
Как будто боязно ему
Вдруг обнаружить в мире что-то
Непостижимое уму,
С чем невозможно примириться,
На что немыслимо глядеть,
Куда и птица побоится
Вдруг ненароком залететь,
Куда и ветер не заскочит,
Чтоб нам дорожки расстилать,
Куда и небо не захочет
Свой луч рассветный посылать.

***
Живу, как будто почва есть,
Хоть почвы нету под ногами.
Есть только призрачная весть
О вешнем дне и птичьем гаме.
И я навстречу ей иду,
Хоть ногу не на что поставить.
Попытки с миром жить в ладу
Придётся, видимо, оставить.
И с тем, что тает сил запас,
Придётся, видимо, смириться,
И, если что-то держит нас,
На «что-то» надо бы молиться.

* * *
Всё способно умереть,
Потому что живо, живо,
В час весеннего разлива
Силам — таять, птицам — петь.
Тают в небе облака,
Тает снежная одежда,
Лишь последняя надежда
Не растаяла пока.

Александр Переверзин:

Спасибо Лариса! Спасибо всем, кто нас слушал!

КОНЕЦ