СЕМЬ ИСКУССТВ

Вадим ужаснулся. Он на минуточку представил себе реакцию жены и тещи. Что ему предстоит выдержать — кошмар! И потом, почему так резко, так сразу… А как сын отнесется ко всему этому? И вообще…

Александр Лейдерман

УЛИЦА РОЗ

«…это были две перелетные птицы, самец и самка, которых поймали и заставили жить в отдельных клетках»
А. Чехов «Дама с собачкой»

Вадим рано женился. Получилось так. Поссорился со своей Иркой, выдерживал характер, и вдруг узнал, что она вернулась к своему бывшему. Огорчился очень. Как-то встретил на улице девчушку из соседнего общежития. Вспомнил, что встречал ее раньше. Ирка симпатичней, но… Будем считать, что ненамного. Подошел к ней.

— Я — Вадим, а вы… ты…?

— Я — Клава

Поговорили.

— Может сходим сегодня на танцы, — предложил Вадим

— Сходим.

С этого все и началось. Кино, кафешки, танцплощадка. Бывали они и у него дома, когда родители отсутствовали. Ей на работе обещали однокомнатную квартирку, и она с любовью говорила, как ее обставит. В общении редко спорила, но иногда в каких-то мелочах упрямствовала. Он привык к ней, и так случилось, что через какое-то время пошел с ней в ЗАГС — и как порядочный человек, и, таки, назло Ирке.

Прошло несколько лет. Обзавелись новой большой квартирой. Вадим хорошо относился к жене. Заботливая, хозяйственная. Все в доме держалось на ней. Опять-таки, радость — шустрый мальчуган. В быту Клава поворчит иногда, — то в пыльной обуви вошел в спальню, то не те брюки надел, а она из стирки не вылазит. Гостей принимала без особого энтузиазма. Не жаловала шумные компании. Затевать уборку после них, перемывать горы посуды… Вадим, конечно, помогает, но все-таки… А так, чисто, спокойно, пылинки не увидишь. Друзья постепенно отвалили. Вадима это поначалу огорчало, но постепенно свыкся. Домашний уют затягивает. Порой аж до тошноты…

Вадим, простой советский инженер, пытался достать путевку в семейный Дом отдыха, но не получилось. Местком выделил ему две путевки (ему и жене) в обычный Дом отдыха, где семейные комнаты не предусматривались. Он жил в мужском корпусе, в комнате на три человека, она — в женском, Нравственность коммуняки блюли строго. Правда, в многочисленных охотничьих домиках, спецпансионатах, спецсанаториях, где веселились партийные номенклатурные чины, царили нравы, по сравнению с которыми Афинские ночи древней Эллады кажутся первозданной невинностью.

Некоторые отдыхающие приехали сюда без жен и мужей и ходили, как бы, в холостых. Танцы, тайные свидания в укромных уголках густой живописной рощи…

Вадим хорошо относился к жене, но вокруг столько молодых, стройных, длинноногих и свободных женщин. Да и на него заглядывались — крепкий, мускулистый.

— Ну чего ты страдаешь,— пожалел его сосед по комнате, немолодой, орден на потертом пиджаке, в прошлом передовик производства, — сходи со своей в рощу и, главное, вообрази, что ты с чужой.

Старческий рот разошелся в плотоядном оскале. Вадим так и сделал. Сходил. Вообразил. Черт возьми! Таки приятней, чем со своей…

Домой вернулись довольные. Пошли будни. Все, как всегда. Грех жаловаться. Но… Можно ли каждый день воображать? Через какое-то время у Вадима появилась Нина. Работала в смежном предприятии, часто встречались по работе. Временами чаще, чем следовало… Однажды у них случилось, и пошло… Нина, кстати, совсем не разлучница. Наоборот. Отдушина, этакое освежение чувств. Побудешь с ней, активней потом с женой получается.

Вадим хорошо относился к жене, и когда она сказала, что собирается съездить с сыном на недельку к своей маме, его, так сказать, любимой теще, («мама так соскучилась по внуку!»), постарался не выдать своей радости.

Проводив своих, он прямо с уличного таксофона позвонил Нине. Ответила сестра.

— Ниночку срочно отправили в командировку. Она вам звонила на работу, но не застала. Когда вернется? Дней через десять.

«Надо же,— огорченно подумал Вадим, — сработал-таки подлый закон бутерброда». И хотя бутерброд подличает совсем по другому поводу, настроение все равно противное.

Из дому, чтобы чем-то занять себя, позвонил своему приятелю-сослуживцу. Тот взвыл от восторга и досады одновременно.

— Так у тебя свободная берлога? Что же ты мне раньше-то не сказал? Сварганили бы чего-нибудь. Сейчас, как назло, пришли гости. Знаешь что, звякни Катьке из планового. Она на холостом ходу — недавно с мужем развелась. Нет, номера не знаю. Позвони в справочную. Фамилия? — он хмыкнул, — никогда фамилию не спрашиваю. Ладно, потерпи до завтра.

Вадим включил телевизор, пробежался по каналам — ничего интересного. Холодный осенний вечер подкрался незаметно. Тоска зеленая.

Зазвонил телефон.

— Алле… Это Фима?

— Какой еще, к черту, Фима?

— Извиняюсь, я, кажется, ошибся…

«Почему бы и мне не ошибиться?»,— подумалось Вадиму. Он повеселел. Ошибаться — так ошибаться! Та-а-к. Какие в нашем городе телефонные номера? Правильно — семизначные. Как у французов. Число семь у них счастливое. Теперь сядем поудобней, глаза в сторону, нащупаем диск. Итак, как поется в какой-то опере, мы на-а-чи-наем. Вадим в слепую набрал семь цифр. Едва раздался зумер, кто-то заинтересованно откликнулся

— Райотдел КГБ слушает.

Трубка сама дернулась из рук. Пропащий вечер. Посидел немного и поймал себя на том, что снова набирает какие-то цифры. Да нет, ерунда все это, но тут услышал мягкий женский голос

— Это я.

— Кто? — глупо переспросил он.

— Сказала ведь. Я.

Хотел что-то произнести, но слова исчезли напрочь. И снова тот же голос

— Спокойной ночи.

Господи! Да что это такое? Он уловил движение ее руки. Секунда — и все исчезнет. И его прорвало.

— Послушайте, — закричал он, — умоляю, не уходите. Понимаете, я набрал ваш номер вслепую, наугад, и если вы сейчас бросите трубку, я уже никогда не смогу вам позвонить.

— Так вы шутник… Номера не знаете, перезвонить не сможете. И не надо.

— Нет, надо! Очень даже надо! — Его понесло. Слова вылетали с частотой пулеметной очереди. — Я, может, ждал этот вечер всю жизнь. Ждал вас… И я вас нашел… Пусть случайно, но нашел…

— Нашли? Кого? Что вы обо не знаете?

— Ничего. Ничего не знаю о вас, но… А что, если это предопределено свыше, если это судьба? Разве не может быть такое?

Его трясло. Если она прервет разговор, жизнь его станет пустой и бессмысленной. «Что со мной происходит?»,— с удивлением пронеслось в голове. Он, посмотрел на себя, как бы со стороны, и ужаснулся — машина, потерявшая на полном ходу тормоза. И не остановить ее.

— Я прошу вас… Умоляю… Я один… И не только сейчас… Я один и в своей семье. Мне тоскливо и плохо… Я хочу вас видеть… Почему вы молчите? Вы не можете говорить? Вы не одна?

— Не одна.

— Давайте встретимся. Где вам удобней? Если б вы могли сейчас приехать ко мне — большего счастья я бы себе не желал. Я живу на улице Роз…

— О, знаменитый Цветочный базар!
-Именно. Большой дом, что рядом, квартира 20.

Снова молчание. В одной из бесчисленных сот-квартир большого города женщина в переходном, как говорится, возрасте слушала порывистые излияния незнакомого мужчины, нивесть каким образом извлекший ее из миллиона жителей, и каждую секунду порывалась бросить трубку. Вот только сердце металось, как запертая в клетке птица.

«Всегда я их находила, — говорила она про себя, — лепила ангелов, а они оборачивались… Лучше не вспоминать. И вообще, после того как выгнала мужа, уличила в гнусной лжи, думаю, обитает ли где свободный и нормальный мужчина моих лет? Вот и дожила — ни ребенка, ни мужа. Зато общественница, как же! Получила сегодня почетное задание — организовать юбилей дряхлому мэтру Августу Юльевичу. Гордись, красавица! А когда в последний раз с мужиком была? Не упомню даже. Сегодня кто-то нашел меня. Кто он? Каков он? Ничего не понятно, но говорит, вроде, искренне. Это уже кое-что. Похоже, ему действительно плохо. А вдруг он прав, и это судьба… Судьба жить ему и мне двойной жизнью, ибо ломать семью — это не для меня. Нет, не надо, не надо, не на…» И неожиданно для самой себя…

— Н…не обещаю, но не исключено,— она ли произнесла, или сам дьявол произнес это ее голосом. Спохватилась и для страховки добавила, — во всяком случае учтите, мои друзья будут знать, где я.

И тут же ужаснулась — это же головой в омут! Ее охватил азарт. Сыграем с судьбой еще раз! Поедет! Лучше, чем торчать дома одной. Где мой плащ — дождь накрапывает.

В комнату заглянула мама.

— Уходишь?

— Угу. Понимаешь, мне завтра обязательно нужно представить макет. Возможно, я задержусь в мастерской. Начальство торопит, понимаешь…

Мама согласно кивнула. Мамы, они все понимают…

Едва закончив разговор, Вадим заметался по квартире. Коньяк — это всегда, кофе тоже оказалось. Открыл дверцу холодильника — вот это да! Внизу лежала коробка дорогих шоколадных конфет. Ясное дело — жена купила в подарок своей мамочке, но забыла взять. Воспользуемся. Ничего страшного, достанем потом любимой теще две такие коробки, сколько б ни стоили. Черт возьми! Как он одет? Содрал с себя шаровары и свитер, облачился в лучший костюм с галстуком. А в висках стучало — «Не придет, не придет, не придет… С какой стати женщина станет ночью ездить к незнакомому мужчине?»

Действительно, с какой стати? Но если не придет, это… это будет ужасно. Неужели стрелки на часах остановились? Двигайтесь, гады!

В дверь легко постучали. Он не успел удивиться, почему это стучат, а не звонят — метнулся открывать. На пороге стояла она. Тонкая талия. Длинные волосы в капельках дождя. Они смотрели друг на друга. Смотрели. Вдруг она громко рассмеялась. И все — напряжение сразу исчезло. Обоим стало легко.

— Пожалуйста, проходите.

Вадим помог ей снять плащ.

— Меня зовут Надя,— сказала она, усаживаясь в мягкое кресло у журнального столика.

— Вадим, — ответил он, садясь в кресло напротив.

Она бросила на него быстрый изучающий взгляд.

— Знаете, именно таким я вас и представляла.

— Как это?

— Был один знаменитый профессор. Он по одной единственной кости восстанавливал облик животного или человека. Я, правда, располагала другим материалом — вашим голосом — но мне помогает моя профессия. Я скульптор.

Вадим быстро приготовил кофе. Открыл коньяк. Наполнил рюмки.

— За встречу

Пригубив коньяк, она снова заговорила.

— Прекрасный коньяк. Если честно, больше люблю пиво. Такая вот я негурманка. Улица Роз… Прекрасное название. Древние греки считали розу цветком влюбленных и даже посвятили ее богине Афродите. Вадим, вы никогда не задумывались, почему роза рождается с шипами. Они — защита или оборотная сторона любви?

— Увы, не задумывался, но вспомнил кое-что другое…

Она заметила висящую на стене семейную фотографию. «Он в жизни лучше, чем на фото. Она — так себе. Мальчишечка — прелесть. ».

— Что именно?

…-так вот, — продолжал Вадим,— где-то в Африке обитает особая порода птиц. Когда встречаются молодые…

Он запнулся. В каком-то популярном журнале, где он об этом вычитал, было сказано — «молодые особи», но в данной ситуации такое как-то не произносилось.

— Когда встречаются молодые…— медленно повторил он.

— Он и она…

Точнее не скажешь!

— Да, да, он и она, и когда решают соединить свои судьбы, то исполняют особый танец. Танец любви.

— Интересно.

— Правда ?

— Интересно, почему вы вспомнили об этом сейчас…

Он не ответил. Включил магнитофон. Полилась мелодия популярного танго. Он подошел к ней. Галантно поклонился. Она встала. Медленно поплыли в танце. Вадим осторожно обнял ее за талию и привлек к себе. Он почувствовал прикосновение ее бедр — и вспыхнула искра. Он жадно потянулся к ее лакомым неярким губам, и она, разгоряченная, отвернула лицо и сказала

— Я не знаю, что будет завтра, через месяц, через год, через вечность. Я молю только, чтобы нам никогда не было больно за этот безумный вечер.

2

И было завтра. И был месяц. И был год…

— Вадим, к телефону!

Оторвавшись от заваленного схемами стола, он бросился к аппарату. Сослуживцы, двое мужчин и женщина, с которыми он делил рабочий кабинет, понятливо переглянулись.

— Это я, — два таких родных слова,— есть новость. Моя Ленка уезжает на три дня.

У Нади было много подружек, но ближе всех была Ленка. Ближе и инициативней. Бывало звонит Наде: «Сегодня я приглашена в кино. Двухсерийное. Потом заедем в кафешку. Ключи под ковриком». На этот раз — царский подарок.

— Ушам своим не верю.

Оба счастливо засмеялись.

Сегодня четверг. После работы на минутку заедет домой. Объяснит жене — на дальнем, самом дальнем объекте случилось ЧП. Необходимо сейчас же, немедленно выехать. В пятницу использует положенный ему отгул. Затем суббота и воскресенье. Как по заказу.

Едва зайдя в Ленкину квартиру, и бросив на кухне захваченную провизию, они устремились в комнату и стали быстро раздеваться. Два переплетенных клубящихся тела упали на диван. Они пили друг друга глубокими ненасытными глотками. В одном из порывов они скатились на пол, и безудержанное слияние продолжалось на широком ворсистом ковре.

«Слияние», — ее слово. Однажды, так получилось, что они не встречались почти месяц. Командировки, то, да се… Когда же они, наконец, остались одни в той же Ленкиной квартире, Вадим, прижимая ее к себе, произнес

— Как долго мы не виделись, не…

— Сливались…

Точнее не скажешь! Тогда и появилось у них свое кодовое обозначение близости. Сейчас, было все, как всегда, и «то самое», за что, порой, и умереть не жалко, приближалось, приближалось, приближалось…

— Говори… – взмолилась она.

Вадим хорошо все знал. Каждый раз она из последних сил сдерживала «то самое» пока он не скажет, не прокричит… Знал и молчал, продлевая себе и ей мучительно-сладостную пытку.

— Говори… говори же!

И в стонах разрывая слова, он говорил.

— Ты прекрасна… ты божественна… я люблю тебя… ты вся моя жизнь…

И тогда лишь они вместе возносились в облака. Три дня и три ночи. Оазис в «сплошных лихорадках буден».

С тех пор, как Надя впервые переступила порог его квартиры, Нина была забыта. Он уже не мыслил себя без Нади. И внутренне готовил себя к тому, чтобы «решить вопрос» с Клавой. Да все откладывал, откладывал. Тем более, что Надя никогда об этом не заговаривала. Так что дома у Вадима ничего не изменилось. Он все так же помогал по хозяйству, посещал в школе родительские собрания.

Однако… Ночью, ложась в одну с женой постель, он раздражался и досадовал. «Еще и это…». И делая над собой усилие, вымучивал некое подобие чего-то там… А жена не упрекала, не спрашивала. Не спрашивала и о том, почему это в последнее время безмерно участились у него собрания, заседания, симпозиумы, конференции, срочные командировки. Только вот на переносице появилась глубокая складка. Она сорвалась лишь однажды, когда Вадим вернулся с очередного затянувшегося «симпозиума». Подбежав к нему, дернула за ворот рубашки, да так, что пуговицы отлетели.

— Сними! Сними сейчас же!— истерично закричала она

— Что с тобой?

— Сними говорю!

— Почему?

— Грязная, потому что.

— Но я только надел.

— Все равно грязная.

Она яростно срывала с него рубашку, надорвала ее в двух местах, отстала, заперлась в ванной, и Вадим услышал сдержанные рыдания. Нехорошо ему стало…

Пришло лето. Иногда Надя просила — давай заблудимся. И они терялись в запутанных, утопающих в акациях и липах, улочках старого города. Им было тепло и уютно. Они говорили, говорили обо всем и ни о чем. Почти на каждом шагу располагались пивные лотки. Город славился своим пивзаводом. Продукция его отправлялась даже на экспорт. У лотков постоянно суетились сомнительные личности, именуемые на местном жаргоне ханыгами.

Надя любила пиво. Когда они с Вадимом подходили к лотку, ханыги расступались. Она возникала, как озарение, красивая, стройная, легкая. Доставала из сумочки дефицитную тараньку, разрезала ее изящным ножичком на мелкие кусочки и раздавала всем вокруг. Пиво с таранькой! Что может быть вкуснее? Ханыги смотрели на нее с обожанием. Хлопали Вадима по плечу — молодец, паря, такую фемину отхватил!

Иногда Надя приводила его в свою мастерскую, показывала свои работы, объясняла. Он все хвалил, но, увы, не впечатлялся. Она не обижалась.

С некоторых пор Надя стала замечать, что Вадим все чаще посматривает на часы. Он ничего не объяснял, и она ни о чем не спрашивала. Догадывалась — не хочет он семейных проблем. Но и у нее сил уже никаких.

Давно поняла — в обыденной жизни работают те же законы, что и в ее призвании. Изваяешь композицию — пропорции соблюдены, характеры выявлены, экспрессия присутствует. Все правильно, но… замечаешь, — чего-то нехватает. Нехватает штриха, единственного, того, что превращает поделку в искусство. Но угадать его бывает очень непросто. И как найти тот штришок, что поставил бы все на свои места в ее сложившейся композиции?

На этот раз все-таки спросила

— Торопишься?

Он тяжело вздохнул.

— Понимаешь, завтра день рождения сына. Приезжает теща, понятное дело. Погостит несколько дней. Мне сложно будет вырваться. Неудобно как-то.

— Поздравляю. Пусть сын доставляет вам радость.

И тут же горько усмехнулась. «Ему сложно, -подумала,— ему неудобно, а как же я? Что мне делать сейчас, сейчас… Как все сложится? Ладно, не буду сегодня озадачивать его. Так или иначе — вода сама находит себе русло.»

Дома Вадима ждал «сюрприз». Теща приехала на день раньше. Вадим изобразил радость. Поцеловались в щеки. Жена хлопотала на кухне, а сын хвастался перед бабушкой своими успехами. Вкусно поужинали. Еще посидели. Торопиться некуда — завтра выходной, можно поспать подольше.

Встали действительно поздно. Стоя у плиты, жена велела Вадиму вынести мусор.

Он вышел из подъезда, кивнул старушкам-пенсионеркам, с утра судачившим на скамеечке. Погода стояла чудесная, но было ему почему-то муторно. Что-то заставило его повернуть голову, и он… остолбенел. Навстречу ему шла Надя, в оранжевой кофточке, белой изящной юбке, с букетом разноцветных роз.

— Ты?!

— Это я.

— Куда? Зачем? С цветами…

— Куда… куда… — она на мгновенье застыла, но тут же заговорила быстро — быстро — к вам, куда еще. А что цветы, так не с развернутым же знаменем. Хочу поздравить твоего сынишку, и заодно поговорить с твоими женщинами.

— Ты с ума сошла!

— Вовсе нет. Разве надо сойти с ума, чтобы открыто и честно рассказать о своих чувствах? Расскажу все по доброму. Тебе такое не под силу. Женщины хорошо понимают друг друга. Ничего не стану требовать, ничего не буду предлагать. Просто поговорим. А там…
Вадим ужаснулся. Он на минуточку представил себе реакцию жены и тещи. Что ему предстоит выдержать — кошмар! И потом, почему так резко, так сразу… А как сын отнесется ко всему этому? И вообще…

— Надя, прошу тебя, умоляю, не делай этого. Нам надо еще подождать немного.

А старушки уже навострили ушки, перестали судачить.

— Почему не надо? Чего бояться? Мы же любим друг друга.

Вадим, в одной руке мусорное ведро, другой незаметно взял ее за локоть.

— Отойдем отсюда.

— Я хочу поговорить с твоей женой и ее мамой.

Господи! Наваждение какое-то. Если до бабок дойдет смысл происходящего, они разнесут благую весть, и весь их 127-и квартирный дом станет на ушах.

— Почему ты меня не предупредила?

— Неужели в этом все дело? Разве ты не говорил, что любишь меня, что я — вся твоя жизнь?

— Говорил… Ну и что?

— Как это «ну и что»? Ты лгал? — она смотрела на него в упор.

Конечно нет! Он любит ее, любит так, как никого никогда не любил, но если сейчас скажет об этом, ее уже не остановить. Сейчас главное, чтоб она ушла, а там… там все образуется. И пряча глаза, произнес

— Лгал.

Она все еще стояла перед ним. «Не поверила», — подумал он и бросил ей в лицо

— Сама знаешь — как бы мы ни сливались, у тебя же не наступало «то самое» пока не скажу, не наступало, вот я и говорил. А на самом деле…

Он выразительно махнул рукой. Не оборачиваясь, Надя медленно ступала назад. Из ее сумочки незаметно выпал незапечатанный конверт, а сама, как бы растворилась Вадим машинально поднял конверт. Достал открытку. Прочитал: «Дорогой Август Юльевич! Творческий коллектив горячо поздравляет Вас со славным девяностолетием…» Вот оно что! Она же еще и общественница, шутка ли! Приехала сюда на базар за цветами для юбиляра, и, видимо, чтобы сократить путь, пошла дворами, случайно столкнулись, и она разыграла его. Да нет, все нормально, но почему-то вместо облегчения почувствовал, как нечто липкое и гадливое вползает ему в душу. «Ничтожество, тряпка,— поносил он себя, — трусливая тварь. Как жить-то теперь?…»

В последующие дни он обрывал телефон. Отвечала ее мама.

— Надежды нет. Не звоните больше.

И в этих словах — «Надежды нет» — ему чудилось зловещее предзнаменовение.

Ее мастерская была закрыта. Неудивительно. Она человек свободной профессии. Выполнила заказ — можно отдыхать неделями.

Он караулил ее возле дома, где она жила, но она, как привидение, незаметно проскальзывала мимо. Он продолжал звонить ей, пока однажды не услышал мужской голос

— Они выехали. Куда? Понятия не имею.

Он позвонил Ленке. Та подтвердила.

— Да, переехали в другой город. Какой? Далекий. Очень далекий. Страна у нас безразмерная. Затеряться в ней — плевое дело. Да и в паспорте у нее теперь другая фамилия, деда ее. Не ищи ее. Напрасные труды будут.

3

Год сменялся годом. Попалась как-то Вадиму древняя книга. Открывая ее, каждый раз натыкался на одну и ту же строчку: «Это неверно, что время идет. Время стоит. Проходим мы.»

Вот и он миновал свой пенсионный рубеж, и уже неспешно, останавливаясь передохнуть, продолжает шагать по накатанной. То же и Клава — тянет в меру своих сил. Возмужал и зажил своей жизнью сын. Все чередом.

— Вадик, тебя,— жена придвинула к нему телефон.

Звонили из клиники с пугающим названием.

— Здравствуйте. Получены результаты анализов. Вам нужно срочно прийти на прием к хирургу.

— Плохие результаты?

— Не то, чтобы такие плохие… Вероятно, потребуется операционное вмешательство. Не теряйте надежду.

— Я давно ее потерял, — грустно сказал Вадим, — вложив в эти слова одному ему понятный смысл.— Скажите, могу я повременить недельку?

— Нежелательно.

— Очень надо.

— Разве, что очень.

Жена старалась не выдать своего беспокойства.

— Вадик, милый, зачем тянуть? Чем раньше, тем лучше. Ты только не волнуйся.

Вадим мягко отстранился от нее и вышел на улицу. Завернул за угол, там висел таксофон. Набрал номер.

— Узнаешь?

— Скорее угадываю. Вадим! Сто лет не виделись, не слышались, как дела?

— Ленка, слушай, мне только что звонили из клиники, той самой… Ленка! Мне уже недолго осталось. Я не хочу умереть, не повидав ее.

И он заплакал. Всю жизнь в нем кровоточила эта рана. Она жгла его насквозь. Он часто появлялся на до боли родных узких, запутанных улочках старого города, дышал тем же воздухом, что когда-то с Надей, подходил к тем же пивным лоткам… Бывало и другое — в отчаянии пытался забить, заглушить свое чувство к ней. Вернулся к Нине, затем была Катька из планового, были еще. Но после каждой новой связи, его все жгуче, все мучительнее влекло к Наде. Временами боль притуплялась, но, кажется, не было дня, чтобы не помнил ее — единственную в его жизни страсть и любовь.

— Вадим, успокойся. Я знаю много случаев, когда врачи ошибаются в своих диагнозах. Все будет хорошо, увидишь. Кстати, ой, как кстати! Завтра открывает свой сезон Цветочный базар. Обязательно сходи. Сразу настроение поменяется.

— Не до базаров мне сейчас!

— Так вот, Вадим, хочешь записать ее адрес и телефон? Тогда поклянись, что пойдешь. Прямо с утра.

— О да? Клянусь! Клянусь!

— Пиши.
Свершилось! Оказывается, все так просто. Через два часа жена уйдет к дантисту, и тогда… Дома он беспрерывно смотрел на часы. Почему это стрелки застыли? Двигайтесь, гады!

Едва за женой захлопнулась дверь, он стал спешно набирать номер. Сейчас, сейчас…

Трубку сняли не сразу.

— Слушаю
Он растерялся. Вместо теплого и родного «это я» раздалось сухое и безразличное «слушаю».

— Слушаю, — повторили более настойчиво, и он уловил нетерпеливое движение руки. Сейчас бросит трубку.

— Умоляю, не уходи…

Все замерло.

— Боже мой! Боже мой! Откуда ты взялся?

— Надя, Надя, прости меня… Если б ты знала…

— Не надо, Вадим, чего уж там…

— Надя, мне сегодня огласили приговор. Мне предстоит операция, но я уже не надеюсь. Я хочу тебя видеть. В последний раз. Я прилечу к тебе.

— Вадим, — голос ее дрогнул, — я буду молиться за тебя, и моя молитва дойдет.

— Надя, я никогда не переставал тебя любить. Я должен, понимаешь, должен тебя увидеть.

— Ты все еще живешь теми днями?

— Да! Да!
-Представь, я тоже. Поэтому нам не надо видеться. Не уверена, что мы узнаем друг друга. Жизнь не кинолента, ее не перемотаешь на начало. Банально звучит, но правда ведь.

— Но я должен, понимаешь, должен тебя увидеть.

— Давай лучше помнить себя, какими мы когда-то любили друг друга. Звони мне. В любое время. Но не приезжай.

Пусть так пока. Главное — он нашел ее, он слышал ее голос, ловил ее дыхание. Она, будто была рядом. Главное — он может говорить с ней, когда угодно! Он почувствовал непонятное возбуждение. Чтобы чем-то себя занять, бесцельно ходил по дому. О, вспомнил! Завтра открывается Цветочный базар. Ленка права — почему бы не пойти? Тем более — поклялся.

Ночь прошла беспокойно — скорее бы утро, скорее… С рассветом встал, наспех оделся и пошел на этот самый базар. Вернулся через пару часов. По лицу блуждала улыбка, счастливая и горькая.

Через несколько дней Надя, глотая слезы, читала только что полученное письмо. «Мамуля! Все еще отдыхаю в этом прекрасном южном городе, который считаю немножечко и своим. Ведь мы вместе в нем жили, когда я пребывала у тебя в животике, не так ли? Город, что надо! И тетя Лена, что надо, хотя сегодня она меня совершенно удивила. Представляешь, будит ни свет, ни заря, спешно кормит завтраком и чуть ли не силком выталкивает на улицу. «Иди — говорит, — на Цветочный базар и не возвращайся пока не обойдешь его несколько раз. Такую красоту нигде не увидишь.» Я шла по улице, освещенной солнцем и расцвеченной живыми цветами. Большая площадь впереди полыхала волшебным разноцветьем. Туда со всех сторон стекались люди. Внезапно я почувствовала, что кто-то упорно ходит за мной. Я остановилась. Ко мне подошел пожилой человек со следами былой мужской красоты. Глаза его светились.

— Спасибо,— выдохнул он.

— За что? — спросила я.

— За то, что вы… поразительно похожи на нее. За то, что я сейчас наяву вижу ее.

Постоял немного и, как бы про себя, добавил: «Из всех смертных грехов самый тяжкий тот, что совершаешь против самого себя.» Через минуту он растворился в толпе. Такой вот странный случай…»