СЕМЬ ИСКУССТВ

А Геттинген двадцатых — начала тридцатых годов нашего столетия был Меккой, которую стремились посетить ученые, и не только занимающиеся математикой и физикой. Геттинген был ведущим центром европейской науки. Здесь работала плеяда выдающихся ученых. Работали первоклассные теоретики-инженеры. Румер рассказывал о людях, с которыми он в течение нескольких лет общался, о людях, которых знал весь ученый мир, о людях, по книгам которых я обучался…

Ирина Крайнева

ВРЕМЯ И ПРОСТРАНСТВО ЮРИЯ РУМЕРА

Главы из новой книги

(продолжение. Начало в № 1/2025 и сл.
Печатается с сокращениями)

***

Война. Шарага. Рассказы Румера…[1]

Я.М. Пархомовский

ЦКБ-29. Кутепов. Ничего не говорящее авиационным инженерам наших дней название учреждения и фамилия его начальника для молодых людей, работавших в предвоенные годы в ЦАГИ, означали весьма многое. Дело шло о «вредителях». Говорили об этом шепотом и далеко не со всеми.

Январь 1942 года. Позади нестерпимо тяжелый, безысходный 1941-й. Несмотря на то, что начиная с 23 июня пленный ефрейтор Ганс в ежедневных сводках Совинформбюро провидчески сообщал нам, что «Гитлер капут», немцы быстро продвигались вперед, и список оставленных сел и городов катастрофически возрастал. Об этом сводки не сообщали. Но 16 октября 1941 года сводка открытым текстом уведомила, что положение на западном фронте серьезно ухудшилось. И в Москве возникла паника. Началось великое бегство из столицы. Десятки тысяч людей пешком, на телегах, на автомашинах, счастливчики на поездах устремились на восток. Москвичам старших поколений день этот запомнился на всю жизнь. Как сейчас вижу наш загруженный эвакуируемыми сотрудниками ЦАГИ состав из товарных вагонов, теплушек, стоящий на запасном пути подмосковной станции Быково, и мчащиеся мимо него битком набитые людьми и немудрящим их скарбом составы из красных теплушек на «16 лошадей и 40 человек», вагонов метро, отдельных пассажирских вагонов. Все на восток. И только крайне редко — на Москву составы с молодыми красноармейцами. Сибиряками, как почему-то считали у нас в теплушке.

А мы — вторые сутки стоим. Наконец тронулись. Через десять дней добрались до Казани. Оттуда — в Новосибирск. Исход, начавшийся в октябре, закончился в конце ноября… Тут вскоре счастье — поражение немцев под Москвой. Бог даст, будет перелом. Тем более что вождь и учитель обещал: «Еще полгодика, годик»…

В тот день только я пришел на работу, как был вызван по «начальству». А путь от жилья — большой аудитории техникума, на учебных столах которой обитало около тридцати сотрудников, — до места работы — другой, меньшей аудитории — всего около полутора десятков шагов по коридору. Столы в то время круглосуточно выполняли разные функции: были местом для работы и для еды, за ними играли в шахматы и в карты, но главное их назначение — ложе, место для спанья. Быт в аудитории крайне упрощен, в большей степени, чем в летний день на пляже. Спокойно раздевались, ходили полуодетыми, укладывались спать, ссорились и мирились, судачили…

«Начальство» занимало комнату рядом. Оно сказало: «Вы поедете в Омск» и протянуло подписанную замнаркома авиационной промышленности (одновременно он был и начальником ЦАГИ) «бумагу», своего рода мандат. В ней значилось, что мне, кандидату технических наук, поручается выдать заключение о безопасности от флаттера самолетов «100», «102» и «103». Замечу: без такого заключения не допускается проведение летных испытаний.

О, блаженные по наивности времена. Уже через полтора-два года такая «бумага» была бы секретной, а если бы я расшифровал, что «100» — это Пе-2, «103» — это Ту-2, а «102» — высотный бомбардировщик Мясищева, то за это мне было бы воздано в соответствии с УК… Из этой бумаги посвященный сразу же устанавливал, что направляюсь я в ЦКБ-29, бюро, находящееся в ведении НКВД, и буду иметь дело со «спецконтингентом».

В Куломзино, пригороде Омска, я познакомился с человеком в ватнике, ватных штанах, у которого из голенища сапога виднелась алюминиевая ложка, — зэком Ю.Б. Румером. Он оказался моим, так сказать, подначальным по одному из выданных мне заданий. Он отвечал за работы по флаттеру самолета «102».

Вопрос, как относиться к зэкам ЦКБ-29, был мною давно для себя решен. Образ вредителя и шпиона по отношению к людям, работавшим до ареста в ЦАГИ и КБ, которых я и мои сверстники знали непосредственно по работе, был едва ли не сразу же развеян. Мы многого не понимали, не знали масштабов происходившего, но были убеждены, что ни А.Н. Туполев, ни В.М. Мясищев, ни В.М. Петляков или Р.Л. Бартини, ни многие, многие другие не были, не могли быть или стать вредителями. Поэтому встречая их в заключении, мы держались с ними уважительно, ценя в этих людях крупных специалистов. Скоро я не сомневался и в том, что нынешний мой «подопечный» тоже не «враг».

Румер — крупный ученый-физик, получивший ряд первоклассных результатов, один из создателей квантовой химии, друг Ландау, находился в самом расцвете своего дарования, когда был заключен в тюрьму. Впрочем, это стало уделом многих ученых. Ирония судьбы заключалась не только в том, что теперь в заключении Румер выполнял работу, которую, наверное, с успехом делал бы выпускник авиационного института, но и в том, что сам он считал эту работу выпавшей ему удачей. Мог ведь и на лесоповал попасть! (Замечу, кстати, что в то время Румер разрабатывал теорию другого опасного в самолетостроении явления — «шимми»). Ирония судьбы была и в том, что наставлять его приходилось мне, молодому инженеру, знавшему общетеоретические вопросы неизмеримо меньше своего подопечного.

Дело в Куломзине предстояло не короткое. Надо было не только ознакомиться с расчетами, убедиться в их правильности, но и провести особые испытания в затемненном помещении, то есть ночью. Поэтому днем на самолете проводились в авральном порядке необходимые производственные работы, на ночь же самолет предоставлялся в распоряжение бригады ЦАГИ.

К началу 1942 года многое для зэков этой «шараги», как я мог установить, изменилось к лучшему. Они успели придти в себя после мучительных ночных допросов, унижений и издевательств следователей. Уже получены «сроки» и реализованы угрозы. А.Н. Туполев и некоторые другие инженеры недавно были досрочно амнистированы (заметьте это слово!) и работали в ЦКБ-29 в качестве вольнонаемных. Появилась надежда, что и с другими поступят так же, если только они «достойно искупят свою вину». Правда, с Юрием Борисовичем Румером этого не случилось. Он отбыл сполна все ему назначенное, а потом был еще сослан в некую сибирскую Тмутаракань.

Уклад, с которым я столкнулся, был тюремным: в столовую и обратно — под охраной, разговоры — при охраннике. Но дыхание войны ощущалось. Вместо прежних молодых охранников, бдящих и подозрительных, прерывающих разговор на каждом непонятном им слове, охрану теперь несли люди пожилые (мне по молодости казалось даже — старые). Они достаточно безразлично относились ко всему, что говорилось, и отношение этих пожилых людей к «охраняемым» тоже было совсем не таким, каким я его запомнил в 1939 году. В общем, эта Куломзинско-Омская шарага была идиллической по сравнению со временем довоенным и уж, конечно, по сравнению с любой другой. И первое мое впечатление ассоциировалось с картиной Ярошенко «Всюду жизнь»… Поместили нас — бригаду ЦАГИ и экипаж летчиков-испытателей из НИИ ВВС, присланных для летных испытаний названных самолетов, — на сцене летнего театра. И это при морозах за 40 градусов! Посреди помещения — накаленная докрасна большая железная печь-буржуйка. Стоять возле нее было так же трудно, как у открытой дверцы мартеновской печи. Она обогревала круг радиусом в полтора метра, щедро отдавая остаток тепла всей Вселенной. К утру вода в ведре замерзала. Спать надо было в шапке. Требовалось неимоверное усилие воли, чтобы утром решиться сбросить с себя два тюфяка и выскочить на мороз. Первым это делал неизменно оптимистичный член экипажа Пе-2. С криком «аллес нормалес» он вскакивал в исподнем и, матерясь, бросался приводить в чувство печку.

А в производственных помещениях было сравнительно тепло. Поэтому, как только начались ночные работы, я тут же перебазировался в цех, чтобы «руководить ходом испытаний». Нужды в этом, безусловно, не было, проводили их в высшей степени квалифицированные и добросовестные люди, но для местного начальства это мое желание было обоснованным и свидетельствовало о высокой моей ответственности. В цеху, в комнате начальника можно было и прикорнуть на деревянной лавке. Но, бесспорно, главным было желание побольше побыть с Румером. Поэтому на вопрос начальства, требуется ли он мне тоже, я, конечно же, ответил: «Без него будет затруднительно».

Я не спрашивал у моего собеседника, по какой статье он сидит и какой у него срок. И он не касался всего этого. Один раз он сказал, наверное, предполагая, что я спрошу, почему он, человек далекий от техники, и авиационной — в особенности, занимается именно этими неинтересными ему расчетами.

«Меня как-то привели к Кутепову — начальнику ЦКБ-29, — и тот, отметив мое усердие, предложил, если я захочу, перевести в другое место. На это я ответил: «Гражданин начальник, у арестантов есть поверье: нельзя вмешиваться в свою судьбу. Решайте сами». Так здесь и остался.

Румер был превосходным рассказчиком, а я — безмолвным слушателем, лишь изредка задающим вопросы. Из его рассказов передо мной вставал небольшой немецкий городок Геттинген, где все живет университетом, где все знают друг друга. Городок, который, по словам Румера, ничуть не изменился со времен, когда там учился Г. Гейне, посвятивший Геттингену несколько иронических строк в своем «Путешествии на Гарц». Сюда-то в начале 20-х годов был направлен окончивший МГУ молодой Ю. Румер (видимо, именно это и явилось истоком его «криминальной биографии»).

А Геттинген двадцатых — начала тридцатых годов нашего столетия был Меккой, которую стремились посетить ученые, и не только занимающиеся математикой и физикой. Геттинген был ведущим центром европейской науки. Здесь работала плеяда выдающихся ученых. Работали первоклассные теоретики-инженеры. Румер рассказывал о людях, с которыми он в течение нескольких лет общался, о людях, которых знал весь ученый мир, о людях, по книгам которых я обучался… Мы обычно усаживались у стола. На него Юрий Борисович клал папки с расчетами. У двери в комнату усаживался охранник, держа берданку между коленями. Через малое время охранник засыпал. Голова его бессильно ударялась о дуло. Он вздрагивал, просыпался с тем, чтобы снова задремать. После нескольких таких ударов Румер говорил ему «Поставь свою палку в угол, я тебя разбужу» и закрывал дверь на крючок. Проверяющих, к счастью, не было. Все спали.

Некоторые из рассказов Юрия Борисовича я хочу привести, надеюсь, что они могут быть интересны для многих…

Не помню уж, по какому случаю, быть может, потому, что техническая задача, которой я тогда занимался, у меня не «вытанцовывалась», я сказал Румеру, что путного из меня ничего, наверное, не получится, что мысли у меня, как снулые рыбы, и придется сменить дело… Румер выслушал «души доверчивой признанье» и весело рассмеялся: «Вы, Я.М., не огорчайтесь. Все в порядке. Это — типичный случай «Мико». И далее последовала новелла.

«Мы, в России, обсуждаем, собираясь, какой-нибудь вопрос, так сказать, экспромтом. Кто-то задает тему, и все присутствующие, независимо от того, задумывались ли они когда-нибудь над ней или она им внове, начинают активно ее обсуждать, спорить и даже доходить до обидных реплик, если не нравится точка зрения собеседника. У немцев обсуждения происходят по-иному. В баре за кружкой пива ведутся разговоры, в обсуждении участвуют, как правило, лица, уже думавшие над поставленным вопросом, и составившие о нем свое мнение.

Собрались как-то несколько человек, занимающихся наукой, и говорили о том, о сем. И один из них откровенно, что крайне редко бывает, сказал, что у него сейчас ничего не клеится, хандра. Свет не мил. Оказалось, что такие же моменты безверия и тоски бывали и у других собеседников. И тогда кто-то сказал: «У меня это также случалось. Но я считаю такое состояние издержками нашей профессии — профессиональным заболеванием людей, занимающихся наукой. Мы знаем, например, что ревматизм — профессиональное заболевание паровозных кочегаров. У них с одной стороны раскаленная топка, с другой — открытый тендер. В их болезни нет ничего неестественного. Почему же состояние опустошенности нельзя считать ничем иным, как приступом заболевания, присущего нам, занимающимся исследованиями?»

И всем стало много легче, ибо имеет место не локальное состояние, касающееся кого-то одного, а болезнь, которой время от времени подвержены все. Но приступы болезни проходят, и тогда человек снова в норме. Заболевание это тут же решили назвать «Мико» от сложного немецкого слова «Minderwertkostbarkeit» — неполноценность.

И вот, — продолжает Румер, — приходите Вы к Борну, открывает Вам дверь его жена и в ответ на приветствие говорит: «Сегодня у Herr Мах’а жесточайший приступ «Мико».

Сегодня я понимаю, что «Мико» болезнь не только научных работников, но и вообще людей, занимающихся интеллектуальным трудом. Более того, именно она — один из признаков, отличающих настоящую творческую личность от чиновников от науки и искусства, у которых никогда не возникает приступов неудовлетворенности, не появляется сомнений в своей значимости…»

Центром научной жизни Геттингена, безусловно, был выдающийся математик Давид Гильберт (1862–1943), человек, которого называли королем математиков двадцатого столетия. В начале столетия он сформулировал ряд математических проблем, которые надлежало решить. Они столь сложны, что лицо, решившее какую-нибудь из проблем Гильберта, сразу входило в плеяду крупных ученых-математиков. В одну из ночей мне было рассказано несколько эпизодов о Гильберте.

«У Гильберта регулярно собирался семинар, на котором математики, местные и приезжие, сообщали полученные ими новые результаты. Считалось весьма почетным выступить на таком семинаре, получить его одобрение. Итак, идет семинар, докладчик сделал свое сообщение, ответил на вопросы, закончились и все выступления, всем все давно было ясно и становилось даже скучно. Всем ясно, кроме председательствующего, который все еще не разобрался в деле. И это повторялось каждый раз. И тогда участники семинара поручили Р. Куранту, любимому ученику Гильберта, уговорить учителя, чтобы семинар проводили без него. После же семинара докладчик и оппонент приходили к Гильберту и рассказывали все сызнова — столько времени, сколько было нужно, чтобы он освоил. Дело в том, сказал Румер, что крупнейший математик был большим тугодумом. Затем, по-видимому, мне в научение, он добавил: «Мы все мыслим по касательной, по поверхности явления, не вдаваясь в его глубину. Поэтому все кажется нам ясным достаточно быстро. Гильберт же мыслил “по нормали” — смотрел вглубь. Это требует гораздо большего времени. Но зато, разобравшись в теме, он часто высказывал новое предложение, получал новый результат. Такой, которого не усмотрели “быстро думающие” докладчик и участники семинара. Так-то».

«Когда к власти пришел Гитлер, фашисты не тронули “арийцев” — математика Гильберта и физика Планка. Им предназначалась роль корифеев “арийской” науки. С ними поначалу даже заигрывали несмотря на то, что оба они имели многих неарийских учеников, — примерно так начал свой очередной рассказ Румер. — Кажется в 1934 году кому-то из фашистских главарей пришла в голову идея о том, что хорошо было бы на публичном заседании Академии наук в Берлине сделать доклад “Национал-социализм и математика”. И доклад чтобы сделал Гильберт, каждое слово которого весомо для всего ученого мира (в это время Гитлер еще нуждался в признании респектабельности своего режима). А надо сказать, что абсурдные утверждения о чистых “арийской математике” и “арийской физике” в отличие от нечистых, неарийских, широко вдалбливались в головы немцев не только нацистскими бонзами, но и учеными-нацистами. Математик Бибербах, к примеру, писал, что остроумные результаты “не арийца” Лагранжа чуть ли не позор математики и обусловлены строением его орлиного носа. А вот результаты Вейерштрасса — это высокая наука потому, что он ариец с прямым арийским носом. Поэтому тема доклада была как нельзя более “актуальна” и должна была быть подтверждена всем авторитетом Гильберта.

Как уж Гильберта уговорили, я не знаю. Так или иначе, но в один прекрасный день перед берлинским бомондом предстал старый Гильберт. Он взошел на кафедру, развязал тесемочки у папки, вынул лист бумаги и после обращения к аудитории прочел (я дословно передаю сказанное Румером): Говорят, что нациал-социализм и математика враждебны друг другу. Это — вздор, это — чепуха. Они просто ничего общего между собой не имеют, — вложил листок в папку и спустился с кафедры…»

И еще один из рассказов Румера:

«От Э. Шредингера в Геттингене никто ничего особенного не ожидал, он был обычный, ординарный сорокалетний профессор. А если к этому времени нет серьезных результатов, то… Как-то за завтраком он сказал своей жене: “Знаешь, Магда (а может быть, Марта), я как будто обнаружил нечто любопытное. Я написал об этом своим коллегам и жду ответа”. Продолжая свою женскую работу, Магда равнодушно ответила: “Ах, Эрвин, тебе столько раз это казалось”. На сей раз он установил сразу ставшее знаменитым уравнение Шредингера!».

В таких беседах, а вернее монологах, прошло несколько на всю жизнь запомнившихся мне ночей начала 1942 года. Ночей, сделавших меня много богаче, открывших для меня новый, большой мир… Тогда я не задумывался, почему зэк Румер вел со мной такие разговоры. Теперь, спустя более полвека, я понимаю, что они, разговоры, тоже были следствием того неестественного положения, в котором он находился. В самом деле, за несколько лет заключения я был, наверное, первым человеком с «другой стороны забора», который ему, Румеру, встретился. Кроме того, это было знакомство с представителем нового, «младого, незнакомого» поколения. Поколения, совершенно недостаточно, с его точки зрения, образованного (в этом, конечно, Румер был прав). Представителю его надо было хотя бы немного рассказать о «времени и о себе».

Ночные разговоры были отдушиной, отдыхом от тягостной тюремной жизни, от охранников, их начальников. Они были отдыхом от тесного мирка таких же несчастных сталинских узников, как и он сам. И вероятно, поэтому рассказы о прошлом были у Румера окрашены в светлые тона, имели happy end или были забавными, как, например, этот:

«Между Геттингенскими астрономами и математиками исстари велась “вражда”, — рассказывал мне Румер. — Однажды математики поместили в нескольких крупных берлинских газетах объявление: “Геттингенская обсерватория в целях изучения верхних слоев атмосферы запустила разноцветные шары-зонды. Просьба видевших сообщить день и время суток, цвет шара, примерную высоту и направление полета”». Обсерватория была засыпана письмами, содержащими ответы “очевидцев”»…

Прошли годы. В середине семидесятых годов, будучи в Новосибирске, я заехал в Академгородок, чтобы навестить Румера. Сравнительно недавно отметили его семидесятилетие, и хозяин дома с грустью и гордостью показал мне письма и телеграммы Борна, Куранта, Дирака, других ученых. Мы снова долго разговаривали. Но почему-то в этой беседе звучали только минорные нотки…

***

[К 70‑летию со дня рождения Ю.Б. Румера][2]

М.С. Рывкин

28 апреля 1971 года Юрию Борисовичу Румеру исполняется 70 лет. Более 40 лет прошло со времени, когда появились первые работы Ю.Б., посвященные различным разделам теории относительности, дираковского электрона и теории химической связи. С той поры началась его научная деятельность в различных областях теоретической физики, не прекращавшаяся в самых трудных условиях, деятельность, которую он неутомимо ведет и в настоящее время.

Ю.Б. принадлежит более 70 научных работ, 8 монографий и учебников.

Круг научных интересов Ю.Б. весьма широк. Уже с самого начала его научной деятельности его глубоко интересовали вопросы общей теории относительности и единой теории поля. К этим проблемам он обращался неоднократно, и в 1949–1953 гг., когда появился широко известный цикл работ Ю.Б. по 5-мерной оптике, и в 60-е годы в связи с вопросом о гравитационных волнах, о тензоре энергии — импульса гравитационного поля и т. д.

Важное место в научном творчестве Ю.Б. занимает его совместная работа со Львом Ландау о каскадной теории ливней. Эта работа, в которой был развит метод решения уравнений каскадной теории ливней с помощью преобразований Меллина[3], стала основополагающей в этой области и считается классической.

На протяжении всей своей научной деятельности Ю.Б. много занимался термодинамическими проблемами и, в частности, вопросами фазовых переходов. Одной из важнейших в этом цикле работ является статья о магнетизме электронного газа, в которой на основе представлений об уровнях Ландау (для частиц в магнитном поле) был развит новый метод вычисления термодинамических функций электронного газа и обстоятельно изучен вопрос об осцилляциях магнитной восприимчивости при низких температурах. К этому же кругу вопросов относятся работы Ю.Б. по термодинамике Ферми и Бозе газов, работа об отрицательных и предельных температурах и статьи по плоской решетке Изинга.

Еще среди ранних работ Ю.Б. (30-е годы) были статьи, посвященные физике ядерных процессов и элементарных частиц, однако, основные работы в этой области относятся к последнему периоду его научного творчества (с конца 50-х годов) и связаны с широким вторжением в физику элементарных частиц методов теории групп. Ю.Б. всегда глубоко интересовался теорией групп и теоретико-групповыми методами. Ряд его работ по унитарной симметрии и по групповой механике, в том числе монография «Лекции по унитарной симметрии» представляют собой ценный вклад в развитие этого направления физики элементарных частиц.

Ю.Б. необычайно чутко воспринимает новые идеи в физике. Эта готовность принять и развивать новые идеи была присуща ему в самом начале его научного пути (квантовая механика, теория Дирака и т. д.) и не покидает его до сих пор. Достаточно вспомнить, как он начал работать в области унитарной симметрии после появления первых же работ по SU3 симметрии, как живо он воспринял и развил идеи групповой механики. Сейчас, когда пишется эта заметка, Ю.Б. увлечен (проявляя при этом и разумную долю скептицизма) новыми работами Дж. Швингера (идея симметризации уравнений электродинамики путем введения магнитных зарядов и магнитных токов для целей описания субадронной материи) и работами А. Салама[4], имеющими целью создание теории поля без расходимостей путем органического включения гравитационных эффектов.

Интересы Ю.Б. иногда выходят за пределы чистой физики. Сразу же после появления первых работ по расшифровке генетического кода Ю.Б. публикует две заметки, в которых он вскрывает примечательные закономерности в систематике кодонов. Эти заметки имели большой резонанс среди биологов и биохимиков. Ю.Б. получил более 75 просьб со всех концов света (включая Гватемалу и Берег Слоновой Кости) о присылке препринтов своих работ, а также теплое письмо с положительной оценкой его идей от основоположника работ по расшифровке генетического кода Фрэнсиса Крика. Возможно, в этих работах проявилась известная любовь физиков школы Л. Ландау (а Ю.Б. был его близким другом и сотрудником) к классификациям вообще (вспомним классификации физиков, мужчин, женщин, предложенные Ландау). Недаром в творчестве Ю.Б. имеются и другие работы с классификационными идеями (например, групповые методы и периодический закон Менделеева).

В тяжелые годы войны Ю.Б. успешно занимался рядом прикладных вопросов аэродинамики, связанных с конструированием самолетов. Им написано ряд работ по этим проблемам и книга «Теория крыла в нестационарном потоке» (совместно с академиком А.И. Некрасовым[5]). Интерес к вопросам аэрои гидродинамики сохранился у Ю.Б. и в послевоенные годы: в 1949–1952 гг. им опубликован ряд статей по различным вопросам теории турбулентного движения жидкостей.

Одной из наиболее характерных черт научного (и педагогического) стиля Ю.Б. является стремление к максимально возможному математическому изяществу и совершенству. Он может уже найденный способ доказательства или запись какого-то соотношения переделывать многократно, до тех пор, пока не будет получен результат, полностью удовлетворяющий его эстетическим требованиям. Это придает работам (и лекциям) Ю.Б. отпечаток особой завершенности и красоты. Первый приходящий в голову пример: «Ну, конечно же, формулу Планка следует писать не в виде

а в виде

Неважно, что при этом частота фигурирует дважды, зато отчетливо ясен смысл каждого множителя — плотность числа волн, энергия кванта и бозевский множитель.

Для Ю.Б. характерна страстная жажда знаний: приятно видеть, как он радуется каждой новой хорошей книге по интересующим его вопросам. Почти стандартная фраза, которую при этом от него можно услышать: «Как написано! Ведь теперь каждый дурак может это понять. Ах, если бы было больше времени!» И неважно, что на самом деле книга не так уж проста (дурак ее на самом деле не поймет), а важно то, что еще один участок физики приведен в порядок, и Ю.Б. радуется тому, что и он, и молодые физики в особенности, могут в короткий срок выйти на передний край науки и на этом направлении. Ю.Б. неутомим в работе. Отдыхать для него в значительной мере значит вычислять (хотя бы решая любопытные задачи из «Кванта»). В то же время его никак нельзя назвать узким специалистом. Ю.Б. владеет многими языками (немецким, так же как и русским, английским, итальянским, венгерским, персидским и др.). Он живо интересуется литературой, историей, философией, биологией, политической жизнью, с большим интересом общался и общается с интересными людьми.

Хорошо известны и пользуются большой популярностью выступления Ю.Б. перед университетской и неуниверситетской аудиторией на самые различные темы, начиная от различных вопросов физики до воспоминаний о пребывании в Геттингене, встречах с А. Эйнштейном, М. Борном, Л. Ландау и др.

Выступая в газете физического факультета нет нужды говорить о том огромном интересе, который всегда вызывают лекции и семинары Ю.Б., всегда интересные по содержанию, блестящие по форме, ставящие новые проблемы и вызывающие (у способных людей) глубокие размышления и идеи. Теми же качествами отличаются и книги, и учебники, написанные Ю.Б.

Наконец, следует сказать и о плеяде учеников, воспитанных Ю.Б., многие из которых стали, а другие, несомненно, станут докторами и кандидатами наук и будут продолжать дело жизни Ю.Б.

Пожелаем же от души Ю.Б. еще многих лет жизни, здоровья, бодрости и плодотворной работы.

***

«Лица необщим выражением»[6]

Г.И. Сурдутович

Есть ценностей незыблемая скала над скучными ошибками веков

О. Мандельштам

Юрия Борисовича Румера я увидел в самом конце 50-х годов, когда были взорваны первые водородные бомбы, написан, хотя пока никем не прочитан Щ-854, будущий «Иван Денисович», мавзолей в Москве оставался еще коммунальным, а в Новосибирске уже функционировал ИРЭ — первый физический институт Сибирского отделения АН СССР. Доктор физико-математических наук Ю.Б. Румер был назначен первым (и последним) директором этого, оказавшегося впоследствии реорганизованным, института.

Слово директор звучало уже тогда достаточно гордо, почти как «секретарь х-кома», но оно как-то сразу забывалось при виде стоящего у доски и артистически жестикулирующего человека, из рукава пиджака которого, вместе с клубами дыма струились тензорные индексы, изо рта, вместе с такими же клубами, удивительно аппетитно-сочные слова «цуштан-сумма», «шпур», «эйгенверты», а за спиной вставали тени лагерно-геттингенского прошлого. Человек, счастливо избежавший гулаговской высшей меры, был в высшей мере полон жизни. Какой же, однако, теперь, четыре десятилетия спустя, общий интерес может представлять судьба директора короткожившего института, д. ф.-м. н., так и не преодолевшего даже специально приспособленного к суровым сибирским условиям член-корреспондентского барьера — на фоне дюжин «исчисленных светил» давным-давно вышедшего из стадии молочно-восковой спелости новосибирского городка?

Природа щедро одарила Ю.Б. многогранностью натуры, судьба эти грани шлифовала. Он стал и оставался всю жизнь счастливым человеком не столько вопреки, сколько помимо всех катастроф и абсурда окружающей действительности. Не то, чтобы он совсем ничего не ставил на кон «чинов и званий», но делал это безо всякого усердия. Пойдя утром на какие-то житейские компромиссы, он, «как мальчик вечером песок вытряхивает из сандалий», уходил затем в другие, более комфортные измерения. А фортуна дама капризная и недостаток к себе внимания не прощает. Как угадать, куда бы сам Ю.Б. поместил себя на придуманной Ландау логарифмической шкале научных достижений, где только Эйнштейну и Ньютону был присвоен нулевой (высший) ранг, а самому себе Ландау присвоил ранг 2,5. О самоощущении Ю.Б. в молодости можно судить по его ответу на вопрос, почему он в тридцатые годы не стал ассистентом Эйнштейна, хотя Борн уже «наклянчил» для этого денег — «Ну, я тогда считал себя, бог знает, как гениальным». Потом была дружба и работа с Ландау, долгие годы писания на заданную тему, период бурного увлечения пятимерной оптикой и частичного в ней разочарования.

Дилемма «я в науке» или «наука во мне» актуальна на всех делениях ландаусской шкалы еще, по крайней мере, со времен Ньютона. Ньютон писал, что в науке каждый должен выбрать вариант: либо ничего не публиковать, либо посвятить всю свою жизнь борьбе за приоритет (как показал В.И. Арнольд, сам Ньютон выбрал оба варианта). В этой координатной системе Ю.Б. всю жизнь проявлял уникальную доброжелательность и внимание к работе коллег, сотрудников и совсем незнакомых людей, искренне радуясь любому красивому результату. Постоянные заявления типа «этому меня научил Валерий» или «Саша объяснил мне как нужно расправляться с трехмерными изинговскими графиками» были не исключением, а скорее правилом, при его совместной работе с более чем вдвое его младшими научными сотрудниками. И при таком отношении к возрастной иерархии он мог вдруг заявить: «Вам уже 22? Боюсь, для теоретика это слишком много. Вот Паули к 20 годам уже написал «Теорию относительности».

Секрет его неиссякаемой доброжелательности к людям заключался в чувстве какого-то биологического единства со всеми живущими, отнюдь не мешавшему рождению таких вот афоризмов: «Хотели сделать Геттинген, а получился Клондайк», «Люблю сволочей. С ними так просто жить», «Но ведь как ученый Вы гораздо выше, чем как профсоюзный деятель» (почешешь тут затылок от такого дуализма), «Он понял, что такое тензор, и до сих пор не пришел в себя от восхищения собой», «У Вас есть сомнение? Посмотрите на его сексуальное дополнение», «Он так старается быть порядочным, что может со временем им стать». Противоречий он не боялся и не избегал. Мог почти всерьез начать доказывать «преимущество наших генералов перед генералами зарубежных государств», затем сам себя оборвать — «Ну, здесь я немножко заврался» — и перейти к тензорам. В доверительной беседе вдруг неожиданно, почти с раздражением, заявить собеседнику: «Ну, я-то знаю, Вы любите хорошие стихи, а я люблю плохие. Но я их люблю».

Свои термодинамические идеи любил иллюстрировать на примере двух модельных физических систем — термостата, мгновенно принимающего температуру окружающей среды, и адиабата, полностью изолированного от внешних температурных воздействий. Он был чрезвычайно доволен, оказавшись в результате шутливого психологического теста единственным «светским человеком» среди множества «прогрессивных интеллигентов», «борцов за правду» и «борцов за правду с мещанским уклоном». Сепарирующим был вопрос об отношении к пьяным и старушкам на улице. Непостижимым образом Ю.Б. сочетал в себе термостатическую отзывчивость «светского человека» с адиабатическим инвариантом человеческой порядочности.

Поколение Ю.Б. было «сыто» революцией. В свое время после 17-го года многие (Тамм, Стечкин, Тимофеев-Ресовский) еще имели какую-то свободу выбора, сочли себя связанным «присягой четвертому сословью», но остались жить по собственным законам чести и справедливости. Они, видимо, сохраняли воспоминания о «шинели красноармейской складки», которая у них же на глазах превращалась в шевиот и габардин. Уже поколение А.Д. Сахарова смотрело на свою связь с присягой несколько иначе. Вернувшись из Москвы в начале 70-х годов, Ю.Б. рассказал об отклоненном им предложении Сахарова принять участие в издании «Хроники текущих событий», задуманной в надежде грядущих перемен. Ю.Б. в возможность каких-либо перемен не верил или видел их только в мрачном свете. Пока что ответ истории подобен ответу мудрого раввина — «Вы оба правы».

Революция, судьба задержали Ю.Б. в Москве в роли страхового агента, и он на несколько лет опоздал к родовым схваткам квантовой физики. Затем находил резон в своей 15-летней неукоснительной обязанности ежедневно с 8-ми утра писать не те формулы, зная, что его сверстники уходят все дальше и дальше по открытой еще в дни его молодости дороге. Ему так и не довелось больше посетить Геттинген и вообще побывать за границей. Обо всех приглашениях Иностранный отдел сообщал на год-два позже срока. Будучи от природы человеком бесконечно благожелательным и незлобивым, свои обиды (научные, личные) помнил годами и десятилетиями. Но не был ими отравлен или подавлен. Жил с ними как солдат со шрамами (шарашкин, член-коррский, первоотдельский, черноголовский…) и даже в последний предсмертный месяц … не озлобился, но пере живал остро. С годами боль не утихала.

Каков же итог? Он был среди самых избранных на крестинах новой физики. Создал семью, вырастил детей, своим потенциалом порядочности и врожденного благородства удерживал многих от скольжения вниз «на верность общей подлости». Побывав «в круге первом», остался навсегда опаленным адским пламенем всех остальных. Не надламывался, даже когда бывал «переогромлен» своим веком. «Отбор в народ — вычеканил летописец Гулага — происходит поштучно». В эпоху, которая делала из людей гвозди, он всегда оставался живым и сам запечатлел на ней свой профиль.

(продолжение следует)

Примечания

[1] Печатается по http://znaniya-sila.narod.ru/intoknow/itk000_18.htm с любезного разрешения редакции.

[2] Рукописный документ на 8 страницах, шариковая ручка с черной пастой. Хранится в семье Т.Ю. Михайловой. В конце сделана приписка — для «Прометея» — стенгазеты ФФ НГУ.

[3] Меллин Р.Я. (1854–1933) – финский математик, специалист в области теории функций, разработавший одно из самых известных интегральных преобразований.

[4] Салам Абдус (1926–1996) — пакистанский физик-теоретик, лауреат Нобелевской премии по физике за 1979 год (совместно с Шелдоном Глэшоу и Стивеном Вайнбергом).

[5] Некрасов Александр Иванович (1883—1957) — советский ученый в области теоретической механики, аэрои гидромеханики, академик АН СССР (1946; член-корреспондент 1932), заслуженный деятель науки и техники РСФСР (1947).

[6] Впервые опубликовано на сайте НГУ к 100-летию со дня рождения Ю.Б. Румера. В настоящее время ресурс не поддерживается. http://www.nsu.ru/assoz/rumer/friends/faces.htm