СЕМЬ ИСКУССТВ

На увеличивающихся скоростях жизни, вероятно, самым ярким примером ускорения, усложнения и новизны является искусственный интеллект — только что достигнутое через день если не через час оказывается устаревшим. Он — часть происходящего антропологического и цивилизационного поворота с неопределёнными — от идеалистически-оптимистических до апокалиптических — прогнозами изменений мира и человека.

Виктор Каган

МЕТАПСИХОЛОГИЯ НЕОПРЕДЕЛЁННОСТИ XXI^[1]

…тайна охватывает нас. Мы не в состоянии её объять.
Дж. Бюджентал

Если бы это было так, это бы ещё ничего. Если бы, конечно, оно так и было. Но так как это не так, так оно и не этак.
Шалтай-Болтай

— Слушай, ты можешь понять, что происходит?
— Тебе объяснить?
— Да нет, объяснить я и сам могу. Ты понять можешь?
Из Сети

Неопределённость определённа, но не определена. Она — из тех феноменов, что кажутся понятными, пока не пытаешься дать им определение. Мы узнаём её в переживании, в языке, в культуре, но она неизменно ускользает от однозначного схватывания. Это размытое понятие (fuzzy concept) — в общем понятно, о чём говорим, но разные люди понимают по-разному и, более того, на существующем уровне знаний уточнения могут быть нецелесообразны или принципиально невозможны.

Претендовать на исчерпывающее определение было бы самонадеянно, но попытаться опредéлить рассмотрение необходимо. Каждая дисциплина рассматривает неопределённость под своим углом зрения. В психологической практике мы имеем дело с неопределённостью не как с объектом, а как с рождающимся в бытии живым опытом Homo Experitur (Человека Переживающего). Неопределённость это третье наряду с бытием и ничто онтологическое состояние мироустройства [1]. Понимание неопределённости как онтологического состояния приложимо не только к мироустройству, но и к его переживанию.

Предмет статьи — переживание неопределённости в эпоху неопределённости. Под неопределённостью будем понимать состояние мира и опыта, когда наличные способы бытия перестают работать, а новые ещё не сформированы. Она заявляет о себе не как восполнимый дефицит информации — количество информации не снижает неопределённость, а часто и увеличивает её. Она нечто, не ставшее что. Она фигура на фоне многоцветного многоголосого мира, без которого невозможна, но к которому не сводима. Она одновременно драйвер обновления, развития и угроза онтологической безопасности. Она состояние мобилизации, когда в зеркале субъективной реальности объективный мир остаётся смутным, размытым, не укладывающимся в рамки привычных представлений и смыслов.

Изменяющийся человек в изменяющемся мире

Осмысление истории помогает осмыслению человека, как и наоборот. Во второй половине ХХ в. неопределённость стала одним из главных вызовов, которые бросают человеку он сам и творимый им мир. Своего рода увертюрой к её выходу под софиты всё более пристального внимания было введение Э. Тоффлером в 1965 г. понятия футурошок и посвящённая ему в 1970 г. книга [2]. Он писал, что в динамике технологического и социального ускорения человек отстаёт от человечества и в этом зазоре разворачиваются стрессовые и защитные реакции на острые и драматические изменения жизни с неопределённостью будущего. Опасность, говорил он, кроется не в природных или технологических факторах, а в том, что люди могут не вынести психологических нагрузок. В 1977 г. в книге «The age of uncertainty» знаменитый экономист Джон К. Гэлбрейт писал, что стабильность и предсказуемость сменяются возрастающей неопределённостью [3].

В 1985 г. неопределённость вошла в предложенную экономистами модель VUCA [4]: Volatility (изменчивость), Uncertainty (неопределённость), Complexity (сложность), Ambiguity (неоднозначность). С 1987 г. VUCA разрабатывалась и использовалась в U.S. Army War College для подготовки высшего офицерского состава как стратегическая модель описания мира после окончания холодной войны. Официально она была представлена в 1992 г. и быстро стала популярной в бизнесе и стратегическом планировании [5]. В 2020 г. в связи c COVID-19 была предложена описывающая разные грани неопределённости модель BANI [6]: Brittle (хрупкий) — системы могут внезапно разрушаться, Anxious (тревожный) — постоянное беспокойство из-за непредсказуемости, Nonlinear (нелинейный) — реальность нелинейна: результат действия суммы факторов не равен сумме результатов действия отдельных факторов, причины и следствия непропорциональны и непредсказуемы, Incomprehensible (непостижимый) — сложность достаточно полного понимания происходящего).

Эти и другие модели [7] — скорее вынужденные редуктивные описания, языковые попытки справиться с переживаниями неопределённости в организационном мире. Они воспринимаются через призмы индивидуальных различий, фрустрационной устойчивости, онтологической безопасности. Переживание неопределённости возникает в ответ на то, как воспринимаются человеком темп, сложность и новизна.

Модели турбулентного мира антонимичны эталонной модели прошлого — SPOD (Steady — устойчивый, Predictable — предсказуемый, Ordinary — простой, Definite — определённый). Но существовал ли когда-нибудь этот простой, определённый, предсказуемый и устойчивый мир?

Первый человек, рассматривать его по Библии или по Дарвину, вступил в реальность полной неопределённости и вынужден был принимать её вызовы, преодолевать её, совладать с ней, добывать из неё крупицы, творить центры кристаллизации определённости. Из неопределённости рождались боги, искусства, культура. Представления о мире создавались по лекалам складывающихся канонов и традиций, постепенно размываемых временем, но всё же определяющих жизнь, делающих её более или менее предсказуемой. Жизнь потомков многими веками повторяла жизнь предков, культуры становились островками определённости в океане неопределённости. Человек осваивал свои границы и расширял их, создавал религиозно-культурные психотехнологии и практики, бывшие испытываемой временем психотерапией неопределённости. Представления об устройстве мира легко умещались в одной голове, на возникавшие вопросы отвечали культура и религия, в колее которых пролегал жизненный путь.

Жизнь могла протекать как текла, пока не нарушался установившийся порядок и развитие не оказывалось в зоне бифуркации с неопределённостью перехода в хаос или на новую ступень упорядоченности. Ю.М. Лотман писал о Ренессансе как о времени быстрых и психологически неоднозначных изменений, многие из которых были слишком новыми и впечатляющими, чтобы не вызывать тревогу: «Быстрая — на памяти двух-трёх поколений … перемена всей жизни, социальных, моральных, религиозных её устоев и ценностных представлений рождали в массе населения чувство неуверенности, потери ориентировки, вызывала эмоции страха и ощущение приближающейся опасности… Страх был вызван потерей жизненной ориентации. Но те, кто его испытывали, не понимали этого. Они искали конкретных виновников, хотели найти того, кто испортил жизнь. Страх жаждал воплотиться» [8]. Психологически это предельно точно, ибо свободно плавающая, неопределённая тревога непереносима. Воплощение, заземление тревоги делало страх понятным и подсказывало пути борьбы с ним, выражавшейся в наукофобии, преследовании религиозных и национальных меньшинств, страхе перед колдовством и охоте на ведьм, ставшей реакцией на изменение положения женщины в обществе.

За примерами описанного Ю.М. Лотманом сценария сегодня далеко ходить не надо — мы живём в их гуще. «… цивилизованность может трактоваться как освоение сложности и неопределённости современности, а архаика — как тенденция социальных систем к адаптации, равновесию и избеганию неопределённости, к жизни в более простом мире» [9] — диалоги проспективного и ретроспективного вырождаются в войны, терроризм, конфликты воинствующих атеизма и клерикализации, упование на науку в обнимку с буйным цветением мракобесия и т.д.

На увеличивающихся скоростях жизни, вероятно, самым ярким примером ускорения, усложнения и новизны является искусственный интеллект — только что достигнутое через день если не через час оказывается устаревшим. Он — часть происходящего антропологического и цивилизационного поворота с неопределёнными — от идеалистически-оптимистических до апокалиптических — прогнозами изменений мира и человека. ИИ будет трудно вообразимыми темпами ускорять динамику жизни, с одинаковым усердием обслуживая запросы мира и войны. При этом он сам — новая неопределённость, с помощью которой мы пытаемся совладать с неопределённостью, порождая при этом новые неопределённости — М. Эпштейн приводит слова Д. Амодеи, сооснователя компании Anthropic:

«Мы не понимаем, как работают наши собственные создания на основе искусственного интеллекта… Каждый компонент по отдельности понятен, но механизм их совместной работы, производящий разумное поведение, остается для нас загадкой» [10].

До поры до времени шаги прогресса в его относительно неторопливом движении были такими, что в ограничивающем, но и поддерживающем мире традиций и канонов доставало ресурсов и времени для адаптации к изменениям. Сегодня ситуативной и тактической адаптации уже недостаточно: я не успеваю адаптироваться к новизне, как она сменяется новой новизной. Возникает потребность в стратегической адаптации — преадаптации к наступающей эпохе неопределённости [11,12].

До Нового времени неопределённость была распределена между обществом, культурой и религией. Сегодня она индивидуализирована и речь должна идти не только о настигающей человека неопределённости изменяемого им и изменяющего его мира, но и о субъективной неопределённости. Е.Т. Соколова понимает под ней индивидуальное реагирование на неопределённые ситуации и иллюстрирует это понимание примерами экспериментов в когнитивной и социальной психологии с созданием экспериментальной неопределённости от расфокусирования стимулов до коммуникативного и группового контекстов [13]. Однако не менее, а в контексте нашего обсуждения и более, важно то, что реагирующий на социально-предметную неопределённость человек сегодняшнего дня отличается от человека прошлого. Наша базовая природа не изменилась, но как субъект, личность человек очень изменился. Как воспринимали бы мы «Гамлета» в постановке бродячего театра времён Шекспира и современники Шекспира в современных постановках?

Начало сегодняшнего понимания культуры и личности относят ко второй половине XVII — началу XVIII в., когда жизнь в Европе начинает выходить из-под жёсткой власти канонов и традиций. Меняются значения и границы «Я», интимности, приватности, стыда, личного, семьи, детства, взрослости, права и т.д., растёт значение субъектности и изменяются представлений о ней [14].

До этого личность была личиной коммунальной особи, а не лицом индивидуальной особы. Человек был частью трансцендентального порядка, жил в пространстве канонов и традиций, определявших его идентичность в мире, понимавшемся как иерархически организованная целостность. Ответ на вопрос «Кто я?» определялся местом в существующем порядке, а не через отношение к миру. Совесть была голосом Бога, свобода — правильным следованием долгу, личность — ролью, отклонение от канонов которой было грехом или безумием.

Сегодня личность индивидуальна с раннего детства. Человек не столько встроен в трансцендентальный порядок, сколько собственный проект. Идентичность перестала быть производной от коммунальности и становится индивидуальным пространством взаимодействия разных коммунальных ролей человека. Прежде роли были даны и ограничены, теперь отсутствие ролевых заданностей нагружает ответственностью. Совесть — голос внутреннего Я, вариативная индивидуальность преобладает над социальной нормативностью, «живущий несравним» (О. Мандельштам). Даже мораль теперь — моя позиция. Человек — собирание себя. Он сам конструирует и реконструирует свои идентичности (культурные, мировоззренческие, гендерные и др.), ищет и создаёт смыслы. Норма уже не ригидность, неизменность, а гибкость, пластичность; отклонение — вариант нормы. Личность — психологическая структура: человек рефлексирует, сомневается, анализирует и проектирует себя.

Философы, антропологи, социологи, психологи говорят о новой культуре себя, о терапевтической культуре с её психоцентризмом и психологической чувствительностью [15,16]. Здесь возникают новые парадоксы и проблемы. Межпоколенные различия драматичны, как никогда раньше. С одной стороны, речь включает в себя психологический и психиатрический языки, психологические идеи и понятия пропитывают культуру, помогая человеку интерпретировать себя и свои отношения с другими [17]— это можно видеть даже у маленьких детей. С другой, не утихают сетования на возрастающую инфантилизацию человека, когда подростковый период заканчивается едва ли не в Христовом возрасте. В этой новой культуре человек переживает мир и себя иначе — он уязвим, хрупок, иначе реагирует на стрессы, озабочен своей субъектностью и идентичностью. Личность саморефлексивна, психологически насыщена и экзистенциально уязвима. Пороги взаимно усиливающих внешней и внутренней неопределённости снижаются. Человек оказывается скован в своей свободе и одновременно боится встречи с неопределённостью, хочет новизны, а достигнув её, жалеет о прежнем, при попытке освободиться от несвободы рискует увязнуть в неопределённости.

Временны́е тренды личности (их различия могут перекрываться культуральными и индивидуальными различиями, заявляющими о себе в разномасштабных конфликтах прошлого и настоящего) представлены в таблице 1.

Табл. 1. ВРЕМЕННы́Е ТРЕНДЫ ЛИЧНОСТИ

 

До Нового времени	Современность
Коммунальная особь	Субъект
Социальная нормативность	Вариативная индивидуальность
Мораль	Психология
Внешняя идентичность	Внутренняя идентичность
Роль	Проект
Долг	Выбор
Отклонение — грех/преступление	Отклонение — вариант нормы
Свобода — следование долгу	Свобода — возможность быть и становиться
Иерархия	Плюрализм
Совесть как голос Бога	Совесть как внутренний выбор
Постоянство	Изменчивость
Твёрдость	Пластичность
Адаптация	Преадаптация
Психологическая защищённость	Психологическая уязвимость

Раньше человек страдал от жёсткости порядка, теперь — от слабости или отсутствия внешних опор. На долгом пути развития личность становится более свободной, но и более тревожной и фрагментированной. Это могло бы казаться парадоксом, если бы не было сказывающейся на переживании жизни и неопределённости закономерностью.

Неопределённость и свобода

В экзистенциальной психологии центральное место традиционно занимает категория свободы. И. Ялом включает её в число фундаментальных данностей бытия наряду со смертью, одиночеством и бессмысленностью:

«Обычно свобода представляется однозначно позитивным явлением. Не жаждет ли человек свободы и не стремится ли к ней на протяжении всей письменной истории человечества? Однако свобода как первичный принцип порождает ужас. В экзистенциальном смысле свобода — это отсутствие внешней структуры. Повседневная жизнь питает утешительную иллюзию, что мы приходим в хорошо организованную вселенную, устроенную по определённому плану … На самом же деле индивид несёт полную ответственность за свой мир — иначе говоря, сам является его творцом. С этой точки зрения свобода подразумевает ужасающую вещь: мы не опираемся ни на какую почву, под нами — ничто, пустота, бездна. Открытие этой пустоты вступает в конфликт с нашей потребностью в почве и структуре» [18].

Однако внимательное чтение этого описания и других текстов Ялома позволяет предположить, что, говоря о свободе, он говорит не столько о свободе, сколько о неопределённости. Когда он пишет о свободе как отсутствии внешней структуры, заданного порядка: «Мы не опираемся ни на какую почву, под нами — ничто, пустота, бездна», не говорит ли он не столько о свободе как возможности, пусть даже только потенциальной, сколько об экзистенциальной неопределённости как отсутствии опор, рамок и критериев, на которые можно было бы положиться в осуществлении своей свободы?

Эмпирическая свобода («… когда свобода одного упирается в свободу другого и имеет эту последнюю своим условием» [18]) это свобода для. Она переживается как позитивная возможность быть и становиться, изменяться, оставаясь собой, выбирать и реализовывать себя. Она предполагает наличие определённостей, между которыми осуществляется выбор, и поэтому невозможна без структурированности мира. Свобода без ответственности превращается в произвол, свобода без структуры — в пустоту.

Экзистенциальная же свобода, о которой говорит Ялом, это свобода от — внешнего порядка, его ограничений. Она может переживаться как ужас, поскольку лишает человека привычной иллюзии укоренённости в устроенном по плану мире. Однако называть это состояние свободой — значит смещать акцент с переживания неопределённости на переживание ответственности.

Человек в экзистенциальной неопределённости не столько свободен, сколько приговорён к необходимости вступить с ней в отношения. Он не выбирает между вариантами, но вынужден сначала добыть или создать сами основания, на которых выбор вообще возможен. В этом смысле неопределённость не является свободой, а предшествует ей. Неопределённость дана, от неё невозможно уклониться. Свобода задана как задача в работе собирания себя.

Именно здесь обнаруживается принципиальное различие — свобода предполагает выбор: «Под свободой обычно эмпирически понимают свободу выбора … мы свободны тогда, когда можем выбирать; и чем больше выбора, тем больше свободы» [19]. Неопределённость делает выбор невозможным до тех пор, пока не будут созданы критерии выбора. Экзистенциальная неопределённость — это не свобода действовать, а свобода отсутствия формы, в которой действие может быть осмыслено.

К формулировке данностей бытия Ялом шёл в 1960-1970-ых г.г., когда происходили революционные культурные и социальные изменения (борьба за гражданские права, движение хиппи, сексуальная революция, формановский фильм «Пролетая над гнездом кукушки» и т.д.) — свобода была одним ключевых понятий времени. Эмпирическая, психологическая свобода задана. Человек к ней стремится, а достигая упирается не в страх выбора и ответственности, а в приговаривающую к необходимости выбирать и потому вызывающую страх неопределённость. Известные случаи стремления освобождённых заключённых вернуться в тюрьму объясняются не страхом свободы как таковой, а страхом неопределённости жизни вне жёстко структурированного порядка. Тюрьма лишает свободы, но радикально снижает неопределённость. Вне её границ человек оказывается лицом к лицу с пугающей неопределённостью, в которой необходимо самому выстраивать свой мир.

Данность неопределённости предполагает необходимость выбора не столько конкретных действий, сколько осознаваемого и осознанного отношения к жизни. Свобода быть и становиться собой без совладания с покушающейся на онтологическую безопасность неопределённостью недостижима. Неопределённость — ключевая экзистенциальная данность как источник тревоги вытесняет данность свободы как источника страха выбора и ответственности.

«Свобода больше не дар. Свобода — навык. И он требует внутренней дисциплины, способности выносить неопределённость, умения не принадлежать полностью ни одной стороне» [20].

Думаю, что формулируй Ялом данности бытия сегодня, в условиях ускоряющейся, фрагментированной и симулятивной реальности, их ряд выглядел бы как неопределённость, одиночество, бессмысленность и смерть. Место свободы в нём заняла бы неопределённость — она представляется ключевой, поскольку через неё преломляется переживание остальных данностей.

Переживание неопределённости

Неопределённость можно сравнить с пятнами Роршаха, из которых каждый извлекает свою определённость. Обращаясь к истории живописи можно видеть, как романтизм, реализм прирастают импрессионизмом, экспрессионизмом, сюрреализмом и др. с их неопределённостью. Она отражение не только движения культуры, но и путь исследования жизни и себя, выражения потребности в изменении, новизне. Сегодняшний человек говорит об этом, как о движухе, необходимости менять картинку. Данность неопределённости это данность возможностей, одно из условий свободы. Полная определённость превратила бы Homo Experitur в Homo Automatus. Неопределённость — ресурсное условие творчества и развития. Человеку однако даны не только возможности, но и ограничения — не только да, но и нет.

В психологической практике мы встречаемся с неопределённостью, выражающейся в её проблемном переживании, и говорим о ней как о переживании. Переживание не концептуально — не опосредовано понятиями и концепциями, не следует рациональной логике. Оно складывается в непосредственном опыте встречи с миром, строится на оценочно-аналоговой основе по логике значимости. В контексте нашего рассуждения оно не производное от понимания, не случайность, не эпифеномен, не временный функциональный орган для преодоления критической ситуации. Оно целостная активная реальность индивидуального бытия, внутренняя жизнь, картами которой человек руководствуется в жизни внешней. Оно способ бытия в мире, несводимый к отражению мира. Работа переживания создаёт личностное знание, которое М. Полани считает ключевым в жизни, науке, искусстве [21]. Оно формируется уникальностью жизненного опыта и рождающимися в нём установками. Оно неявно и не обязательно сказуемо. «Я сначала нахожу, потом ищу» (П. Пикассо) — сначала переживание, потом понимание.

Неопределённость современного человека связана не с разовыми острыми стрессами события, а с постоянными стрессами фона, микрострессами. Антропологический и цивилизационный поворот проживается в контексте собственной жизни: «Что мне до Фауста, феерией ракет скользящего с Мефистофелем в небесном паркете! Я знаю — гвоздь у меня в сапоге кошмарней, чем фантазия у Гёте!». И переживается он не как глобальное явление, а через во многом неосознаваемые детали собственной жизни. К тому же границы моей жизни становятся прозрачными. Включив компьютер, сталкиваешься с таргетированной рекламой — сколько ни привыкай к ней, а укол тревоги: «Откуда они знают?!» практически неминуем. Интернет информирует чуть ли не в прямом эфире о творящемся в мире, в том числе о войнах, убийствах, катастрофах, так что говорят о медиатравме, травме свидетеля, травме наблюдателя [22]. Мы живём в рассогласованном мире, где информация не уменьшает, а множит и усиливает неопределённость. В итоге речь идёт о кумулятивной нагрузке регулярными и в основном неосознаваемыми стрессами встречи с калейдоскопически меняющимися и порождающими тревогу проявлениями ускорения, новизны, сложности мира.Психика (психофизиология) реагирует на тревогу адаптивными, защитными реакциями депрессии, деперсонализации (психической анестезии) и информационной аутодепривации [23], помогающими проживать неопределённость. Однако защита имеет цену — она действует не избирательно. Её побочные эффекты могут вызывать дискомфорт и становиться катализаторами неопределённости и тревоги, включаясь таким образом в их поддержание и переживание.

Проживание неопределённости во всё большей мере происходит через её переживание, становясь не только житейской, но и экзистенциальной задачей. Жизнь теперь определяется попытками не только сохранять и улучшать её, но и «…выскочить из того, что не, собрать себя … и попыткой начать такую жизнь, которую можно было бы отсчитывать от самого себя» [24], а сознание определяется «не только и не столько … схемой “бытие определяет сознание” … сознание человека определяется (определяет себя) в узлах изменения бытия» [25]. Неопределённость, как уже отмечалось, не распределена между религией, культурой, обществом, традициями, а индивидуализирована, и совладание с ней — труд и привилегия самого человека с его самим себя определяющим сознанием.

Психологические защиты, призванные помогать в совладании с неопределённостью на психодинамическом уровне, продолжают и дополняют защиты психофизиологические. Но у них так же есть обратная сторона, которая может мешать адаптации. Например, соматизация заземляет тревогу неопределённости, но становится психосоматической проблемой.

На экзистенциальном уровне неопределённость не осознаётся. Тревога смещается к преломляемым в реальности бытия данностям смерти, одиночества, отсутствия смысла. Но совладание с ними невозможно без ответа на вопрос о том, кто я и в каком мире живу.

Ни один из уровней сам по себе не исчерпывает ни адаптации, ни целостного переживания неопределённости, в котором они тесно переплетаются и могут принимать разные формы. Так, деперсонализация (психофизиологическая защитная анестезия чувства реальности и физического и психического Я) на психологическом уровне встречается с продолжающей её диссоциацией (переживанием отстранённости, как будто события происходят с кем-то другим), а на экзистенциальном — с защитой от онтологической угрозы через дистанцирование от реальности. Выделение этих уровней условно — оно лишь подчёркивает, что, когда главной определённостью жизни становится неопределённость, человек теряется в разноголосице представлений и возможностей. В переживании неопределённости имеют значение не только, а часто и не столько объективные вещи, сколько обращающиеся к эмоциям феромоны прошлого: знаки, символы, клишированные паттерны, зафиксированные значения, устоявшиеся смыслы, исторические мифы и т.д.

В мире неопределённости с его скоростями, размытыми границами, расплывчатой реальностью, симулятивностью, войнами, распадом ориентиров и т.д. человек предстаёт в ипостаси Homo Perplexus — Человека Растерянного: тревога и идентификационная растерянность; ослабление чувства непрерывности Я; разрыхление жизненного нарратива; размывание критериев оценок и выборов; возникновение рефлексивного перегрева; ослабление или утрата онтологической безопасности. Её хорошо определяет J. Mitzen:

«Онтологическая безопасность это условие поддержания способности… действовать в мире с базовой уверенностью в знании того, как функционирует мир и каково в этом его собственное место <…> это безопасность не тела, но себя самого, субъективного чувства, кем ты являешься, что воплощается и мотивирует действия и выбор. Сказать, что индивиды нуждаются в безопасности, означает, что их понимание этого должно быть относительно стабильным. Нужда в стабильности не означает, что понимание себя должно быть всегда неизменным: в действительности такие изменения важны для обучения и личностного развития. Индивиды ценят свое чувство личностной преемственности, поскольку она гарантирует их способность к действию» [26].

Онтологическая безопасность всегда субъективна. Homo Perplexus не уверен в себе, самооценка и самоуважение под вопросом. Это толкает к дистанцированию, но одновременно усиливает и заостряет потребность в принадлежности к группе, признающей и способной защитить от враждебного, ненадёжного в своей неопределённости мира. Если ресурсность неопределённости не используется, человек атомизированного массового общества в своей единоличности чувствует себя всё более одиноким и всё хуже переносит одиночество. «Потребность людей в определённости картины мира сильнее, чем потребность в истинности этой картины или хотя бы в её правдоподобии»¹ — и человек ищет идентичности и самоутверждается через политизацию, клерикализацию, социальную агрессию, шутинг, буллинг, хейтинг и проч. В поле психологической помощи он может оказаться в связи не с собственно переживанием неопределённости, а с конфликтами в динамике таких компенсаций.

Последние двадцать-тридцать лет всё чаще слышу растерянность в запросах на психологическую помощь. Иногда она выражается прямо: «Чувствую себя, как в машине без тормозов в родном городе, где каждый день новые дорожные знаки … Совершенно растерян(-а) … Мысли в кучку не собрать… Не знаю, куда мне жить» (один из пациентов грустно процитировал Андрея Платонова: «Некуда жить и думаешь в голову») … Не живу, а существую …Как будто всё происходит без меня… Меня стало меньше …Потерял Я» и т.д. Эта неопределённость собственного состояния может маскироваться жалобами на находящиеся на слуху нарушения (выгорание, депрессию, тревожность, прокрастинацию, зависимость).

Переживания Homo Perplexus хорошо описывают писатель, философ и психолог.

Фазиль Искандер в «Сандро из Чегема» в начале 1970-ых ещё до выхода неопределённости на передовую дискуссий:

«Современный человек чувствует неустойчивость всего, что делается вокруг него. У него такое ощущение, что всё должно рухнуть, и всё почему-то держится. Окружающая жизнь гнетёт его двойным гнётом, то есть и тем, что всё должно рухнуть, и тем, что всё ещё держится».

Владимир Бибихин:

«…мы ищем не только ещё неизвестного себя, но и неведомо где. Мы растеряны, мы не можем найти себя не потому, что с нами случилось что-то неладное, чего надо стыдиться как глупости, а потому, что не знаем, где искать, не знаем, где мир. Мы в мире. Мир неведомо где. Может быть, мира уже нет. Мы не в силах найти себя и растеряны потому, что нет того самого, в чём наше место» [27].

Илья Латыпов:

«В странном, очень странном пространстве я живу сейчас, в мире поплывших границ и норм. Читая тексты в интернете, я уже не могу разобрать, написал их человек, или же бездушная программа (уже и меня подозревают в том, что я — ИИ). Картинки и видео, сгенерированные тем же ИИ, боты в комментариях. Будущее расплылось в каком-то непонятном мареве, на горизонте всадники Апокалипсиса, мои персональные смыслы, связывающие жизнь в какое-то целостное повествование, рассыпались. Отношения со многими людьми тоже плывут и разлагаются, люди уходят из моей жизни, и не возвращаются, и не приходят новые. И в целом — лжи и имитации так много, что остаётся мало сил на то, чтобы бесконечно отделять их от того, что похоже на правду — много раз уже ловил себя на том, что обманулся или был обманут. Я пытаюсь ухватываться за ту реальность, которая ещё не поплыла. <…> Мир вовне мутен и неясен, и оттого намного ценнее становятся моменты ясности для самого себя — хотя бы в ответ на вопрос «Кто я сейчас?», коль на «Куда я иду» ответа ещё нет» [28].

П. Лушин рассматривает неопределённость, как вшитое в природу человека нормативное состояние, и выделяет четыре её типа, которые могут выступать и как этапы совладания:

«1. пассивно-интолерантный — с проявлениями негативных эмоций, 2. активно-интолерантный — с попытками контролировать собственные реакции и упорядочивать их, 3. стремящийся использовать преимущества и возможности хаоса и неопределённости, 4. постравматический рост, когда переживаемое осознаётся в терминах конструктивной реакции на неопределённость» [29].

На каждом из них, подчёркивает П. Лушин, есть свои признаки микродезорганизации и свои ресурсы.

Е.Т. Соколова говорит о нескольких типах переживания субъективной неопределённости:

1. Непереносимая неотвязная тревога.

«Неясность, размытость, бесформенность, безграничность, бессвязность вызывают к жизни паранойяльные фантазийные репрезентации чуждости, враждебности, расщепление внешнего и внутреннего Другого, угрожающие психологическому выживанию и целостности Я».

2. «Двусмысленность, амбивалентность, многозначность, непредсказуемость, противоречивость, запутанность, сложность. Страх новизны ведёт к предпочтению простоты, упорядоченности, обычности, рутинности, ограниченности и предсказуемости в качестве защиты от ожидаемой катастрофичности нового, непрогнозируемости будущего и “необжитых пространств неизвестности”, переживаний шока, растерянности, агорафобии и паники перед лицом потери (само)контроля и постоянства Я».

3. «Полная непереносимость неопределённости как ситуации отсутствия доступа к внутренним ресурсам Я и как результат — крайняя зависимость от социального окружения; отказ от собственной системы эталонов, предпочтение личного и социального конформизма, полное подчинение авторитету, режиму, власти, нивелирование собственного Я, слияние с ситуацией — иными словами, полная деиндивидуация».

4. «Маниакальная проекция “опьянения” трансгрессией и хаосом, отсутствием всех и всяческих границ, любых сдерживающих нормативов и правил, предпочтение нарциссически-перфекционистской вседоступности и вседозволенности, легкость перехода к насильственным действиям».

5. «…переживания, окрашенные позитивным эмоциональным тоном: любопытство, поисковая надситуативная активность, игра фантазии, порождение новых смыслов, радость, азарт, связанные с удовольствием от исследований и инсайтов и приводящие к творческому и осмысленному преобразованию ситуаций неопределённости» [13].

Возникает вопрос: являются нарушения поведения частью или следствием проживания и переживания неопределённости или неопределённость заостряет, проявляет существовавшие и до встречи с ней особенности? Другими словами, в какой мере переживание неопределённости патогенно и патологично?

В этой связи к нему применимо введённое А. Маслоу [30] понятие метапатологии как расстройств вследствие фрустрации метапотребностей (в смысложизненных ценностях, личностном росте, самоактуализации). Г.В. Иванченко рассматривает метапатологии как личностные нарушения, порождаемые турбулентным обществом, в котором они становятся массовыми, и вводит представление об уровнях их тяжести в отношениях с миром, Другим и собой [31] (табл. 2).

Табл. 2. Метапатологические и оптимальные варианты решения экзистенциальных дилемм (по Г.В. Иванченко)

Курсив — оптимальные варианты

Я — мир Я — Другой Я-субъект — Я-объект

Неустойчивость, вечный поиск новизны Верность (способность меняться) Неизменность, ригидность	«Боязливая совесть» Баланс отдачи и принятия «Спящая совесть»	Чрезмерно высокая планка, сравнение с нереалистическим идеалом Адекватная сложность задач самосовершенствования Заниженная планка
Хаос случайного	Слияние (заменимость)	Несогласие со сложившимся, протест, насильственность самосовершенствования
Неслучайность Беспросветная детерминиро— ванность	Автономность Изоляция, отгороженность (ложная уникальность)	Чувство пути Безразличие к альтернативам (направлениям), ощущение тупика, отрицание совершенства и возможности самосовершенствования
Избыточная сложность мира, дезинтегрированность	Фанатизм, соблазненность идеей	Всеотзывчивый активизм
«Цветущая сложность», полнота жизни	Доверие, реализм	Избирательность
Предельная простота, убогость, нехватка, маложизненность	Неверие, недоверие, цинизм	Отчуждённая апатия

 

Переживание неопределённости тем более клинически[2] значимо, чем оно ближе к переживанию утраты привычной и поддерживаемой прошлым опытом способности ориентироваться в жизни, исходить из своих идентичности, субъектности и ценностей в понимании настоящего и проектировании будущего. В большинстве случаев растерянность — нормальная реакция на ненормальные обстоятельства или метапатология, проявление невроза как бегства от присущей человеческому существованию неопределённости (Э. Фромм, К. Хорни, Р. Мэй).

Психологическая практика и неопределённость

Понятие психотерапии как и понятие неопределённости относится к размытым. Все знают, что это такое, но в вопросе Дж. Бюджентала, что у нас за невразумительная такая профессия, что мы даже единого определения дать ей не можем, правды не меньше, чем шутки. Для одних она собрание требующих направленных на уничтожение симптомов-мишеней техник, для других — научение пациентов жить, для третьих — душепопечение. Одни говорят о четырёхстах видах психотерапии, другие — что психотерапий столько, сколько психотерапевтов. Даже при нарастающей интеграции психотерапии между сторонниками разных её направлений не утихают споры. Трудно не подумать, что немалая доля теорий и направлений психотерапии представляет собой компенсацию неопределённости. «Каждый выбирает по себе» и их выбор очерчивает мировоззренческое, понятийное и языковое пространство, в котором психотерапевт определяет свою работу.

Вопрос о сравнительной эффективности методов остаётся открытым. Дж. Бюджентал, И. Ялом, Э. Спинелли и др. отмечают, что мы не знаем, что именно из сделанного работает. И это не удивительно, если учесть, что

«…психотерапевтический диалог в рамках одной консультации и тем более долгий терапевтический процесс… может быть полноценно описан только с помощью художественных методов, ибо включает в себя сложнейшую, до конца не рационализируемую динамику чувств, мыслей и отношений, содержит сложный внутренний сюжет и не поддающиеся научному учету процессы, выходящие за пределы ведения психологии и психотерапии. Попытка же … чисто научными средствами внести интеллектуальную лепту в развитие психотерапевтических            знаний           и совершенствование психотерапевтической техники неизбежно требует сознательного упрощения всех этих сложных процессов до той степени, с которой может совладать научное понятийное мышление» [32].

При изучении вклада в эффективность психотерапии оказывается, что на долю техник, отношений и ожиданий пациента (плацебо) приходится по разным авторам 20-60%, а остальные 80-40% — на долю не поддающихся научному учёту процессов, неспецифических и внетерапевтических факторов, о которых мы можем догадываться, но не более того — они остаются неопределённостью.

Определяя для себя психотерапию, как светскую профессию, использующую специальным образом организуемое общение для помощи человеку в совладании с его проблемами [33], я вижу её сквозь призму трансдисциплинарного подхода. Трансдисциплинарная психотерапия [34,35] не ещё одна теория или система психотехник, а присутствующее в любой психотерапии ядро. Человек в ней представлен не как био-психо-социальное взаимодействие, а как бытие принципиально неделимого единства под знаками не только физики (материального мира), но и метафизики (то, что мы не чувствуем и не осознаём или чувствуем, но не можем объяснить), о который знаменитый физик-ядерщик Г. Будкер сказал, что, когда мы объясним всё, останется некий метафизический остаток, который всё и объясняет. Основной инструмент терапевтического исследования — персонологическая герменевтика, цель которой не интерпретация, а открытость переживанию [36].

Так понимаемая психотерапия конгруэнтна метафизическому/онтологическому терапевтическому запросу при переживании неопределённости. Мы не знаем неизмеримо больше, чем знаем. Это незнаемое — царство неопределённости, с которым имеет дело психотерапия, царство метафизики. Метафизическое мышление охватывает и целое, и мышление о нём, и знания человека о самом себе. Оно говоримо, но не сказуемо — мы не можем выразить его содержание, как выражаем знание физическое, метафизика непереводима на язык физики. Если учесть, как мало нам дано знать и как много остаётся в метафизическом остатке, неопределённость оказывается неотъемлемым свойством психотерапии, в которой её переживают живущие в VUCA-мире психотерапевт и пациент. Терапевт со своими неопределённостями, пациент со своими и оба внутри неопределённости психотерапии. Одна из немногих её определённостей состоит в том, что она неопределённа, а её реальностью и языком является экзистенция — переживание себя и мира в отношениях с собой и миром. Терапевт не обязан становиться экзистенциальным психотерапевтом и в смысле техник может делать то, что он хочет … если понимает что и зачем он делает. Но приходится напоминать себе, что техники становятся психотерапией только в её контексте и что не экзистенциально, то не психотерапия.

На разных уровнях переживания неопределённость проявляет себя по-разному: 1. на экзистенциальном — часто не осознаётся и заявляет о себе растерянностью; 2. на аффективном — переживается как небезопасность, настороженность, апатия или раздражительность, подавленность, фоновая тревога, но не осмысляется. Надо иметь в виду, что тревога — сигнал неопределённости, а не её причина. Тревогу можно уменьшить, но онтологическая небезопасность сохраняется. Относясь к тревоге, как симптому-мишени, мы рискуем утяжелить переживание неопределённости, запуская другие способы защиты; 3. на когнитивном — за жалобами на трудности принятия решений, прокрастинацию, навязчивые мысли часто кроется «Не знаю, как правильно … не понимаю, что происходит … как дурень на распутье: направо, налево, прямо, обратно — всё кажется ошибкой».

Глобальная неопределённость XXI века редко манифестирует в чистом виде. Она скорее пропитывающий и усиливающий частные неопределённости диффузный фон, синтропный фактор, благодаря которому разные неопределённости собираются в одном русле, усиливая друг друга. Переживания Homo Perplexus чаще смещаются на какие-то стороны бытийной реальности или состояния, в терминах которых и формулируется первичный запрос. С другой стороны, обсуждение неопределённости начинает выплёскиваться в медиа и входить в круг модной диагностики и самодиагностики, как уже вошли нарциссизм, зависимость и др. Клиническая задача — анализ этого клубка, различение ситуативных тревог и фонового радикала эпохи.

Первая задача психотерапевта — определиться в своём переживании неопределённости. Р. Кочюнас говорит об этом как необходимом условии уверенности психолога [37]. Сегодня, начиная с ранних этапов подготовки психотерапевтов, говорят о необходимости толерантности к неопределённости. Без намерения оспаривать принятую терминологию должен отметить несколько моментов. Толерантность к неопределённости обычно описывают как поведение. Обучение ей происходит на сугубо когнитивном уровне и часто в манере, как говорил один моих учителей Артур Сигал, бабушкиной («Береги себя. Не бери в голову» и т.п.) и колбасной (стандартные техники) психотерапии. Тренинговое научение сосредоточено преимущественно на отработке навыков выражения толерантности — эмпатического, сопереживающего и т.п. поведения. Однако полученные в обучении декларативные знания и полученные в научении поведенческие навыки не выражают моих таких, какие они есть, переживаний, которые будут сказываться на терапевтическом контакте. Наконец, толерантность переводится как терпимость, а необходимость терпеть эмоционально связывается с чем-то неприятным и может восприниматься как угроза и самим терапевтом, и пациентом.

Задача психотерапевта поэтому не терпеть неопределённость, а принимать её такой, какая она есть — с её неприятными сторонами, но и с креативным потенциалом: «В момент, когда ты избавляешься от неопределённости и тревоги, ты выбрасываешь в форточку креативный аспект жизни!» (Э. Спинелли) и использовать этот потенциал в работе с собой и в терапии. В противном случае терапевт оказывается перед риском западания в компенсаторные псевдоопределённости — роли спасителя, манипулятора, гуру. Панацеи для всех в этом плане не существует. Ресурс же состоит в том, о чём М. Эпштейн, отправляясь от философской этимологии слова интерес как inter-esse — междубытие, пишет: «Интересное — это то, что помещает нас в интервал между ожидаемым и удивительным, между непониманием и узнаванием, между миром, каким мы его знали, и миром, каким он теперь предстаёт» [38]. Сказанное об изобразительном искусстве это описывает и бытие между определённостью и неопределённостью, позволяя отнести слова М. Эпштейна к психотерапии и к жизни и жизнетворчеству в целом.

Психотерапия не избавляет от труда жизни и собирания себя. Совладание с неопределённостью происходит не через «пилюли», а через её принятие и кристаллизацию определённостей из раствора неопределённости. Задача психотерапии — помощь не в поиске правильных ответов, а в том, чтобы жить — быть и становиться собой, не имея их. Переживание неопределённости — не подлежащий уничтожению симптом, а пространство, в котором пациент ищет пути и осваивает искусство жизненной навигации.

Магистральные цели психотерапии:

— различать, где неопределённость объективна, а где усиливается субъективно;

— переносить неопределённость, не убегая в симптомообразование, псевдоопределённости, зависимости, идеологии;

— выращивать кристаллы новых смыслов и ценностей;

— создавать в пустыне неопределённости оазисы пусть и временных, но надёжных структур жизни.

Тогда в фокусе работы будут:

— восстановление Я, преемственности Я («Я меняюсь, оставаясь собой. Я могу быть и оставаться собой только меняясь»);

— принятие неопределённости как неотъемлемой части и необходимого условия жизни, а не своей слабости, ущербности, вины или чьего-то злого умысла;

— перенос акцента с контроля прошлого и будущего на переживания настоящего;

— помощь в достижении достаточной, а не полной определённости.

Экзистенциальный инструментарий

Первая неопределённость, с которой я встречаюсь, устроившись в кресле напротив пациента или монитора, это я сам перед лицом предстоящей неопределённости. Введём понятие продуктивной неопределённости. Это моё и пациента состояние, когда отсутствие не только готовых ответов, но и вопросов ещё нет, и я, а со мной и пациент можем генерировать свои содержания, а не почёрпнутое из наук и устоявшихся представлений. Это состояние, когда мы оба можем, следуя Александру Кабакову: «Гениальных ответов нет, есть гениальные вопросы», искать гениальные вопросы. Понятие продуктивной неопределённости хорошо применимо к нескольким практикам.

К слушанию — «…не просто слушанию, а следованию за потоком означающих, поначалу не понимая их смысла, чтобы, в конце концов, приблизиться к прояснению позиции субъекта, одновременно не взыскивая возможности оказывать влияние на совершаемый этим субъектом выбор» [39]. Неопределённость уже не враг, которого мы должны победить, а наш помощник. Каждый может вспомнить собственную работу и эпизоды, когда интерпретации вызывали досаду у пациента: «Подождите, подождите … не сбивайте».

К держанию паузы. Это один из видов того, что Р. Кочюнас называет активным неделанием [37]. Речь идёт о способности и готовности терапевта удерживаться в состоянии неопределённости, незнания, не заваливаясь в панику и интерпретации. Это не всегда легко, но часто достаточно назвать молчание тишиной, чтобы пауза не смущала.

К погружению [40] в переживание неопределённости — терапевт сопровождает зависшего в переживании пациента до выдерживаемой глубины, чтобы создать достаточную силу выталкивания, и потом постепенно, чтобы не вызвать «кессонной болезни», сопровождает до поверхности.

К метафоризации и guided imagery, открывающим возможности прямой и глубокой работы с переживанием, не укладываемой на Прокрустово ложе рациональной, рассудочной логики.

Всегда приходится иметь в виду, что мы работаем с калейдоскопической картинкой, включающей, как минимум, переживание спектра неопределённостей, эффекты защитных механизмов, патологизацию тех и других. Принцип продуктивной неопределённости предохраняет от охоты за симптомами и покушений на защиты, эффекты которых могут выглядеть как симптомы и сужать жизненное пространство, но помогают двигаться к разрешению проблем.

В неопределённости и совладании с ней меняются и мир, и человек, и — неизбежно — психотерапия. Сегодня, преадаптируясь к будущему, психотерапия берёт на себя помощь человеку в движении от переживания неопределённости к определённости переживания как ключу жизни в эпоху растущей неопределённости.

Неопределённость будет расти в неопределённой степени неопределёнными способами. Она не дефект системы, а её фундаментальное свойство. Она перестаёт угрожать онтологической безопасности лишь тогда, когда мы принимаем её как condition sine qua non для подлинных свободы и мужества быть собой. Задача Homo Experitur не в поиске недостижимой абсолютной определённости, а в развитии способности действовать в её отсутствие.

«Открытость новым возможностям может стать мощным фактором, ведущим к пересмотру уже известного и попыткам попробовать новое … Только пессимисту чистый лист кажется лишённым смысла. Те, кто открыт тайне, увидят в нём возможности для новых шагов» [41].

Литература

1 — Леонтьев Д.А. Вызов неопределённости как центральная проблема психологии личности // Психологические исследования, 2015, 8(40), с. 2.

2 — Тоффлер Э. Шок будущего. М,: АСТ, 2002.

3 — Galbraith J.K. The Age of Uncertainty BBC-Andre Deutsch, 1977.

4 — Bennis W., Nanus B. Leaders. London: Harper&Row, 1985.

5 — Barber Н. Developing Strategic Leadership: The US Army War College Experience //Journal of Management Development, 1992, №11 (6), р. 4–12.

6 — Cascio J. Facing the Age of Chaos”// Medium, 2020. URL: https://medium.com/@cascio/facing-the-age-of-chaos-b00687b1f51d

7 — Кирикова А. VUCA, BANI, SHIVA, TACI: буквы, объясняющие мир // URL: https://trends.rbc.ru/trends/futurology/62866fde9a794701a4c38ae4?from=copy

8 — Лотман Ю.М. Технический прогресс как культурологическая проблема // Зеркало. Семиотика зеркальности. Труды по знаковым системам XXII, Тарту: Изд. ТГУ, с. 97-116.

9 — Асмолов А.Г. Психология современности: вызовы неопределённости, сложности и разнообразия. //Психологические исследования, 2015, 8(40), 1.

10 — Эпштейн М. Кризис разума — рождение ИИ. // URL: https://urbietorbi.online/articles/2025/11/27/iskusstvennyi-intellekt-protiv-estestvennoi-gluposti

11 — Асмолов А.Г., Шехтер Е.Д., Черноризов А.М. Преадаптация к неопределённости: непредсказуемые маршруты эволюции М.: Акрополь, 2018.

12 — Вульф К., Савчук В. (ред.) Неопределённость как вызов. Медиа. Антропология. Эстетика. СПб: Изд. РХГА, 2013.

13 — Соколова Е.Т. Клиническая психология утраты Я. М.: Смысл, 2015.

14 — Кон И.С. Открытие «Я». М.: Политиздат, 1978.

15 — Бурдин М. Психиатрический диагноз как новая культура себя // URL: https://insolarance.com/diagnosis-culture/

16 — Финогин С. Терапевтическое общество и его враги. URL: https://syg.ma/@sereja_finogin/terapevticheskoe-obshchestvo-i-ego-vragi

17 — Ялом И. Экзистенциальная психотерапия. М.: Класс, 2019.

18 — Мамардашвили М.К. Картезианские размышления. М.: Пргоресс, Культура, 1993.

20 — Мамардашвили М.К. Необходимость себя. Введение в философию. М.: «Лабиринт», 1996.

20 — URL: https://www.facebook.com/gennadij.alexandrov/posts/pfbid02zTGb2hrZ7P78Qf6K9pCYYrrnTkhE1j3HWeGSnSxwrnAwhk5HxyfQJeMjquiNL1Qql

21 — Полани М. Личностное знание. М.: «Прогресс», 1985.

22 — Вырковский А.В., Крашенинникова М.А., Мамедов Д.З. Медиапотребление как область междисциплинарного анализа //Вестник Московского университета. Серия 10. Журналистика. 2024, №6, с. 136-157

23— Нуллер Ю.Л. Структура психических расстройств. Киев: Сфера, 2008.

24 — Мамардашвили М.К. Опыт физической метафизики. М.: Прогресс, Традиция, 2009.

25 — Библер В.С. На гранях логики культуры. М.: Рус. Феноменолог. Общ-во, 1997.

26 — Mitzen J. Ontological Security in World Politics: State Identity and the Security Dilemma// European Journal of International Relations, 2006, 12, p.341-370.

27 — Бибихин В. Мир. Курс, прочитанный на философском факультете МГУ весной 1989 года. СПб.: Наука, 2007.

28 — Латыпов И. URL: https:www.facebook.com/latypovs/posts/pfbid0dHCH2hFDv8nU4SPVVFDRY4dd9y57vHxRJh29zd2YcUTrPWcKpFShCRN4xRYoGhJxl

29 — Лушин П. Когда хаос и неопределённость внутри: VUCА-люди //Теория и практика психотерапии, 2016, №11, с. 2-4.

30 — Маслоу А. Новые рубежи человеческой природы. М.: Смысл, 1999.

31 — Иванченко Г.В. Понятие метапатологии у А. Маслоу: контексты и перспективы// Психология. Журнал Высшей школы экономики, 2008. Т. 5, № 3. с. 105–122.

32 — Василюк Ф.Е. Семиотика психотерапевтической ситуации и психотехника понимания // Консультативная психология и психотерапия,1996. Том 4. № 4. URL: https://psyjournals.ru/journals/cpp/archive/1996_n4/cpp_1996_n4_25587.pdf

33 — Каган В.Е. Смыслы психотерапии. М.: Смысл, 2018.

34 — Каган В.Е. Трансдисциплинарная психотерапия //EXISTENTIA:Психология и психотерапия, 2022, №15, с. 149–169.

35 — Каган В. Е. Вольные размышления о психотерапии// Независимый психиатрический журнал, 2023, №1, с.14-25.

36 — Каган В.Е. Персонологическая герменевтика в психотерапии // Познание и переживание. 2022. № 1, с. 128–152.

37 — Кочюнас Р. Основы психологического консультирования. М.: «Академический проект», 1999.

38 — Epstein Ь. The index of the interesting in visual art. Between thе improbable and the provable. URL: https://medium.com/@russmne/the-index-of-the-interesting-in-visual-art-8268f1b3f345

39 — Стивенс А. Психоаналитическое образование. // Моск. Психотер. Журнал 2004, №3

URL: https://psyjournals.ru/journals/cpp/archive/2004_n3/cpp_2004_n3_Stivens.pdf

40 — Kagan, V. Poetry therapy in the construct of “immersion” in the psychotherapy of exogenous depression. // Journal of poetry therapy, 1994, 8, c. 27–28.

41 — Бюджентал Дж. В поисках свободного бога. // В кн.: Бадхен А., Каган В. Новая психология и духовное измерение. С-Пб.: Ин-т ГАРМОНИЯ, 1995, с.106-110.

Примечания

[1] По материалам докладов на XIII научно-практической конференции Ассоциации понимающей психотерапии 30 ноября 2025 г. и 12-м Зимнем фестивале «Психологической газеты» 2 февраля 2026 г.

[2] Клинический здесь означает «подход к личности и психотерапии, в центре внимания которого индивид в целом, а не поиск общих принципов или выполнение нормативных исследований» — Толковый словарь по психологии. URL: https://psychology_dictionary.academic.ru/3419/КЛИНИЧЕСКИЙ (В.К.)