СЕМЬ ИСКУССТВ

Здесь русские безумно сладки,
Нежны, покладисты — как воск,
И — между прочим — есть и лоск.
Здесь русские — аристократки,
Средь воронья, знай — куропатки.

[Дебют] Алессио Гаспари

БЕЗ АЛМАЗА

(из нового сборника)

ВАКХАНКИ

Аморальный рассказ в стихах

Пролог

Любовь мы ищем все на свете,
И в ресторане, и в кафе,
И трезвыми, и подшофе,
В театре: опере, балете,
И, часто, в университете.

А я искал ее в трамвае —
Довольно узкий ареал —
Искал, нашел и потерял:
Исчезла в пестрой женской стае,
Что заполняет Невский в мае.

Вторично преданный феминой,
Решил покинуть этот град,
Уже отнюдь ему не рад,
И полететь к родной Тиррене,
Поближе к струям Иппокрены.

Вот, в сущности, все предисловье,
И можно начинать рассказ,
Колючий, словно дикобраз,
Читатели чтоб всех сословий
Могли сердито хмурить брови.

1

Один оставшись, стал ходить я
К путанам, чтобы позабыть
Чувств изнуряющую прыть.
Изящные ищу соитья,
Без споров и без мордобитья.

Предпочитаю русских,
Царственной породы.
Да, изменилась вековая стать.
«Прошу, синьоре, вот кровать».
Приветливы, следят за модой,
И лучшие проводят годы.

2

Где Сонечка? Да нет ее тут, Сони,
Похожи все, скорее, на Элен.
И, право — удивительный обмен.
Холеные, по виду сони —
Как обыватели Антониони.

Конечно, здесь они богаче,
Но, думаю, не в этом дело, нет,
А в том, что — солнце, нега, свет,
Просекко, может быть, Версаче…
Клиенты вежливые… Все иначе.

3

Здесь русские безумно сладки,
Нежны, покладисты — как воск,
И — между прочим — есть и лоск.
Здесь русские — аристократки,
Средь воронья, знай — куропатки.

Все остальные меркантильны.
В глазах расчет, в ногтях — разбой,
И в мыслях кошелек тугой.
А русские — любвеобильны,
В соблазна ведомстве всесильны.

4

Теперь два слова про японок.
Услужливость у них в крови.
Все сделают — лишь позови,
Хоть поздно ночью, хоть спросонок.
Стиль поведенья — очень тонок.

К тому ж они так эротичны,
И так загадочны для нас,
Но если изучить каркас…
Мы будем все-таки критичны:
Увы, они весьма безличны.

5

И тут припомнилась мне Вика,
Подружка бывшая с Невы,
Где каменные дрыхнут львы.
Какие жесты, сколько шика!
О ней не скажешь, что безлика.

Она цитировала Пруста,
Захлебываясь, словно ей
Он всех любовников милей,
Как некоторым Заратустра.
И все равно за лбом-то пусто…

6

Резвится, ластится, играет —
как у Годара Карина́ —
Своею жизнью… Чья вина?
Мужчин подряд всех ублажает
И никогда не унывает.

Задорный голосок в эфире:
«Кому не нравится разврат!»
Права, права, увы, стократ…
Таких, кто предпочтет закат
Нечасто в буйном встретишь мире.

7

Потом несчастную побили.
Побил, конечно, сутенёр
(А в прошлом — неплохой боксёр).
Что делать Вике, плакать или
Утешиться, что не убили?

Не знаю, к месту иль не к месту
Последний добавляю штрих:
Ведь сутенером был жених!
Он продавал СВОЮ невесту —
Ну как не поразиться жесту…

8

Давно придумал изреченье:
«Мир мерзок, люди подлецы»,
Или, как минимум, слепцы.

С пролива ветерок почую,
И на бульвар перекочую.

Я с той поры не видел Вику.
Ох, Вика, Вика, где же ты,
Где топчешь вешние цветы?
Но иногда, поддавшись бзику,
Ищу ее — как Холмс улику.

9

Бывал нередко я в борделе
(Я ведь и Вику встретил там):
Две деликатные мадам,
По возрасту уже не в деле,
Но обходительны доселе.

В двух комнатушках по кровати,
А в третьей — раздвижной диван.
(Тряслись те ложа, как рыдван.)
Мадам отправилась позвать и
Доставить дев на поле рати.

10

Я все детали опускаю,
Моральный чтоб не вызвать шок.
Скажу лишь так, «на посошок»,
Что сбились в роковую стаю
Девицы, разные по краю.

Киргизки, русские, хохлушки,
Да и татарок целый рой.
Но вот армянок — ни одной.
Все — это строго — без отдушки,
Зато повсюду финтифлюшки.

11

Я, как мужчина-иностранец
(Хоть и никак не лесбиянец)
Имел немалый там успех.
Ласкал меня блудливый цех,
Узнав, что с ними итальянец.

Все это вроде аморально,
Но если трезво так взглянуть,
Ведь оргия имеет суть:
Жизнь так пресна и так банальна,
Что стоит отвечать зеркально.

12

Любви ведь нет на этом свете,
Циничный говорит нам взгляд:
Всех можно соблазнить подряд
Подобно мчащейся комете
След огненный оставив в Лете.

Недостает нам идеала,
И мы преследуем любовь,
Разочаровываясь вновь,
Пока не скинем с пьедестала
За то, что жизнь нам поломала.

13

Один есть идеал — искусство,
Мечты ничтожный камуфляж,
Неведомого злой муляж,
Бессмысленное безрассудство,
Будящее, однако, чувство.

Для некоторых — тунеядство,
А то и вовсе казнокрадство.
Но без искусства человека нет,
А лишь баран — вот мой ответ;
Да и с козлом увидим сходство.

14

Прошелся вниз, до променада
(«Красивейший наш километр»,
Сказал Д’Аннунцио, мой мэтр).
Течет коварная ограда,
За ней — Сицилии услада.

Проснулось ли воображенье?
Харибду ловит Одиссей —
Чудовищ всех, герой, рассей! —
Сиреночек я слышу пенье
И мною правит упоенье.

15

Я в Реджо поселился летом,
Едва покинув Петербург.
Вот незадачлив Демиург!
Потел безбожно в граде этом,
Уж слишком им самим согретом.

Где солнце лупит как попало,
Там содрогается земля,
Титанам будто бы внемля,
Домишки падают устало
И надо начинать сначала.

16

Вот почему град этот — низкий,
И старых зданий вовсе нет.
Но драгоценный есть браслет —
Противный берег сицилийский,
Где пахнут нежно тамариски.

Я мог бы выбрать и Катанью,
Знакомую до детских слез —
И вот бы был апофеоз! —
Но я увлекся глухоманью,
Как памяти жестокой данью.

17

«Под пальмами предательством воняло,
Где раньше тень отца — теперь другая тень.
Ох, небосвод свалить бы набекрень!
Не скроет бархатное одеяло,
Что честь она на похоть променяла».

Так я писа́л на набережной —
Не здесь, конечно, а Невы,
Где, может быть, гуляли вы
Охваченные страстью нежной
В обнимку с кем-то в ночи снежной.

18

Катанью вспоминал я часто,
Как одинокий великан,
Неровно дышит наш вулкан,
Глух к мудрости Экклезиаста —
Наслышались Востока, баста!

По ком томится наша Этна,
Швыряясь красочно огнем
И ночью, и суровым днем,
Не понимая — это тщетно,
А объясняясь искрометно?

19

Вулкана чувства мне знакомы,
Однажды сам я так любил,
Из всех моих проклятых сил,
Безумно тратя хромосомы,
Любил, как вран — аэродромы.

Я ревновал, следил за нею,
Валялся, так сказать, в ногах,
От спальни в нескольких шагах,
Вести пытался к Гименею
И всякую нес ахинею.

20

Меня в итоге пожалела,
Хоть и сказала: «Ты позёр
И неуемный фантазёр».
Сама мне на колени села,
Потом… стонала и сопела.

Любовь, любовь, о, rara avis!
Ты душишь, не находишь слов,
В глазах — твой вызов или зов,
Великодушие и зависть
И для уродок, и красавиц.

21

Потом она ушла к другому
И я совсем лишился сна.
Блистающая, как блесна,
По моему носилась дому,
Внушая сладкую истому,

И вдруг — finita la commedia:
Лишь в кухне пачка сигарет,
В шкафу — изношенный берет…
Один съел купленную снедь я,
Промеж вставляя междометья.

22

Мы все учились понемногу
Терпеть превратности судьбы.
Так, после длительной ходьбы
Перехожу я к эпилогу,
А заодно — через дорогу.

Когда смотрю я с отвращеньем
На человеческий наш род,
(Ну как нас терпит небосвод?)
Единственным мне утешеньем
Слов служит въедливое мщенье.

23

Два эталона выделяю.
Один — вернейшая жена,
Во всем помощница она,
Ее люблю и уважаю,
Жизнь вместе с ней подобна раю.

Другой — отважная путана,
Что трудится и ночь и день,
Превозмогая плоти лень,
Чтоб жертв амурного обмана
Усла́дить там, где ноет рана.

24

Неведомы любви ей своды,
А ведома — людская гниль.
И все ж — выдерживает стиль:
«Ласкают пусть меня уроды,
Зато урежу их доходы.

Для них я лакома, желанна,
Влечет развратная краса,
Ласкать меня хоть полчаса
Мечтают, так что было б странно
Им в этом отказать жеманно».

25

Всем прочим объявлю блокаду —
Я не люблю ни шлюх, ни стерв,
По ним мой не скучает нерв —
Дом, где живут, подобен аду,
Там в смерти ты найдешь отраду.

Стихает ветер над проливом
И рдеет медленно закат.
Увы, я этому не рад —
Подруги нет, и нет мотива
Природы восхищаться дивом.

26

Желанья острая заноза
Мне открывает интернет.
Есть новенькие или нет?
О, русская!.. То бишь, с мороза —
Так хороша, свежа, как роза…

…………………………………………………
…………………………………………………
…………………………………………………
…………………………………………………

МОЙ ПАНТЕОН

1

Афродите

Богиня смелая, тебя благодарю
За ночи, проведенные без сна,
За чувство, что разбудит в нас весна,
За радость, что любимой я дарю,
Встречая вместе робкую зарю.

Ярчайшие мгновенья лет моих
Дыханием твоим освящены.
Я знаю, что не все они верны,
Но даже самые позорные из них
Благословляет мой нескромный стих.

2

Аполлону

Коварный бог, тебя благодарю
За трепет, что мне чудится, в висках,
Слова, увиденные в облаках,
Свободу, недоступную царю,
И даже приходскому звонарю.

На тиранию рифм я осужден,
Трохеев с ямбами переполох, —
Вот это ловко ты устроил, бог —
И колкости ревнивых модных жен,
За то, что музой в сердце поражен.

3

Гефесту

Усердный бог, тебя благодарю,
За то, что изобрел ты интернет,
И самолет, чтоб облететь весь свет.
Бутылку граппы я тебе дарю —
Иначе пассию не встретил бы свою.

Другая тянется меж нами нить:
Твою жену, пардон, я соблазнил,
Мой стих ей очень показался мил,
Задумала любовью наградить…
И как теперь твой гнев мне усмирить?

4

Гере

Богиня строгая, тебя благодарю,
Что приковала ты меня к жене,
К украшенной картинами стене —
Тут польза, кстати, даже снегирю,
Которого среди зимы кормлю.

Ведь если б разных обожал я дев,
То звали бы они меня и в дом.
Что стало бы тогда со снегирем?
Так далеко еще весна, посев…
Теперь в окно стучится, прилетев.

5

Гадесу

Тебя, суровый бог, благодарить за что?
Что тех, кого мы любим, губишь ты?
Что стулья, где сидели, вдруг пусты,
Что нет в шкафу знакомого пальто,
И не встречает нас в дверях никто?

И все ж — подумаю, найду предлог:
Страданья наши обрываешь в миг,
Покой даешь тому, кто суть постиг,
Мир для кого не больше чем острог,
Кто просит, чтоб ты выбраться помог.

6

Посейдону

Тебе я благодарен, царь морей,
За то лишь только, что ты есть,
Что можно на песок присесть,
И любоваться тем, как в свод камней
Тревожно бьются волны все сильней.

Исчезнет материк — немного жаль,
Исчезнут люди — вовсе не беда,
Что мы? — Чертополох и лебеда.
Но ежели порвется моря шаль,
На всю Вселенную обрушится печаль.

7

Артемиде

Смешная девочка, зачем тебе стрела,
Зачем свой легкий подхватила лук?
Уж разбежались звери все вокруг…
Румяны щеки, грудь белым бела,
Зачем мальчишьи игры завела?

Да нет, не думай, я не Актеон,
Я лишь поэт, да из чужой страны.
А ты джинсовые напялила штаны…
Олень твой где, тебе ведь верен он?

Не уходи, прекраснейший мой сон!

8

Зевсу

Бог-юбочник, наш мир когда спасешь?
Христу когда покажешь страшный щит?
Ты спишь, а он, прости, не спит,
Унылую распространяет ложь.
Надежда лишь на то, что власть вернешь,

Тугим накроешь Ледочку крылом,
К Данае вновь проникнешь через медь…
Но толерантным ведь не будешь впредь?
Не будешь говорить: «Кто о былом…»
Собрал кресты, и — на металлолом.

9

Гестии

Скромнейшая богиня, свет луны
И тот в сравнении с тобою нагл.
К тебе бы мог посвататься Геракл,
Твой антипод — вы оба недурны,
Обоим редкие достоинства даны.

Геракл — храбрец, он вечно рвется в бой,
А ты, богиночка, ты — крепкий тыл.
Он сокрушителем и слыл, и был,
Хоть и безумец, все-таки герой,
А ты от очага — ну ни ногой.

10

Аресу

Бог ненавистный, рюмочку налей
мне для отваги — и вперед!
Искоренил бы кто-нибудь твой род,
Стоишь с хлыстом у храмовых дверей,
И мирных гонишь на войну людей…

Обиделся? А вот и комплимент:
Тут много всякой дряни развелось,
Ее ты рубишь в лоб и наиско́сь.
Ох, сколько траурных набралось лент!
Кто труп хоронит, кто его фрагмент.

11

Деметре

Тебя нигде ни разу не встречал,
Я — горожанин, ты — полей Мадам,
Не приближаешься ты к шумным городам,
Природа — верный твой причал,
А я там только заскучал.

Чисто́ нутро твое как родника вода,
Зачем тебе трущоб, вертепов гниль?
Да, в городе есть утончённость, стиль,
Но там, где бродят по лугам стада
В блаженстве чьи-то тянутся года.

12

Гермесу

Воришка, закадычный друг,
Ты помнишь, как мы встретились с тобой?
Ко мне пришел ты, как связной:
— Зевесу, кажется, каюк, —
Промямлил ты, в лице испуг.

Затеять бунт меня ты умолял,
Сместить каким-то образом Христа,
Чтоб все вернулось на свои места.
Мир христианский для поэта вял…
Я согласился. Друг мой просиял.

НАСТАВЛЕНИЯ

1

Когда предашься ты унынью,
Найди искомое лекарство:
Сдай добродетели полцарства
И надкуси разврата дыню.

Дурмана сладкое дыханье
И нежно-золотая мякоть
Забыть помогут будней слякоть
И скуки нудное бренчанье.

2

Гуляй по переулкам смело —
Там караулят лишь бандиты,
Карманы мелочью набиты,
Глядят вокруг осоловело.

Зато на главной магистрали
Пытайся миновать все двери —
Такие там бывают звери,
Каких мы в джунглях не видали.

3

В делах амурных действуй строго:
Держись подальше от замужних.
Совет — один из самых нужных:
Замужняя — не недотрога.

Ведь все вернется к нам обратно:
Тебя другая соблазнила,
Жена тебе — хлоп! — изменила.
И чувствуешь себя отвратно.

4

Разведена кто — шествуй мимо,
Таким лишь замуж бы вторично,
Чтоб выглядеть вполне прилично.
Поймает — и узришь без грима.

Ох-ох, не повезло ей в браке!..
А почему? Понятно — стерва.
Да и тебе не хватит нервов,
Дни будут проходить во мраке.

5

Утешить можешь ты милашку,
Чье нежное разбито сердце,
Чтоб с частотою меньше герца
Оно не билось под рубашкой,

Но есть ли смысл в затее трудной?
Сношений ваших ведь основа,
Что заменяешь ей другого.
Не кажется ли прибыль скудной?

6

Есть вдовы с целями благими,
Готовые живой иль мертвой
Себя облагородить жертвой —
Но смотрятся они нагими?

И то, понесшие утрату,
Скорбящие хоть понемногу —
Как дань поэта эпилогу —
Отдаться смогут ли разврату?

7

Однако наставленья наши
Уж слишком стали однобоки;
Итак, мы переставим строки,
И поглядим, как там папаши…

Нет смехотворнее картины,
Чем муженек один с коляской,
А в наше время даже с маской…
Души престранные низины.

8

Не споря с высшим духовенством,
Что ныне бредящие девы
Наследницы прямые Евы
И обладают совершенством —

Тут обратимся мы к науке —
Не только плоти, но и духа
(А от мужчин — одна разруха)…
Читатель мой почуял скуку.

9

А спорить, почему бы нет и
Вступать в сраженье с тем явленьем,
Общественным, что кличут мненьем —
Ведь люди, по идее — дети,

Внушаешь им, что бог на небе,
Иль что жиды Христа распяли,
И верят, не спросив: «Не я ли
Решать все должен вместо ребе?

10

Я сам — не поп, и не газета?»
Последняя всего опасней,
Совсем распухнет голова с ней —
Газета требует клозета,

А в век наш остро-модерновый,
Смесь бархата и туалета,
В клозете для чего газета?
Запутался. Начну-ка снова…

11

Так докажи, что ты мужчина,
И слово вслух цеди за словом
О мировом порядке новом,
Где все народы — только глина

В руках народного умельца,
Что лепит новые породы
Уродов в мир, где все — уроды,
Гнилье, закопанное в гнильце,

12

Где Сатана, устав от бала,
Задрых на Куликовом поле,
А бесенята поневоле
Квадратный лижут круг овала.

Где города лоснятся жиром,
Земля же пропиталась солью,
Где правда спряталась в подполье,
А ятаганы правят миром,

13

Где чучело чужой свободы
Стоит над пропастью Победы,
Где тихо плачут наши беды,
А я у моря жду погоды…

Так что мне делать в этой тине?
Лишь поклоняться Афродите,
И, уловив, когда вы спите,
Сходить к Аспазии иль Фрине.

14

Они меня ласкают обе,
И это высшее искусство,
Чтоб пробудилось в девке чувство…
А видел чувство ты в зазнобе?

Есть много странного на свете,
Что нам, щелкунчик, и не снилось.
Погода вроде прояснилась,
И можно ночевать в кювете.

«Где жадно я искал самопознанья…»
М. Лермонтов

Скажите мне, зачем вы родились?
Зачем вы дышите, едите-пьете?
Зачем вы счастья ищете в болоте?
А счастье, кстати, раздают по квоте —
Как следует, за квоту вы дрались?

Ах, любите… Затем вы родились…
Вранье! Для вас любовь — влеченье,
И обстоятельств — да! — стеченье,
Щекочете вы ею самомненье…
Ого! Чего вы вдруг взвили́сь?

Вам гражданина дорог честный долг?
А мне плевать, что тешитесь гражданством,
В вас государство порождает чванство.
Гражданство — хамство, если не тиранство,
Кто гражданин — не человек, а волк.

Так вы не знаете, зачем вы родились?
Самопознанье — термин новый?
Пытайте же себя до крови!
Крушите в бешенстве основы!
Зубами в сердце вы уже впились?

Теперь вы знаете, зачем вы родились?
А низачем! Ошибочка природы.
Вся ваша жизнь — частица моды.
Бесплодные, бессмысленные годы…
Уж лучше б вовсе вы не родились.

ПРИЗНАНИЯ

Исповедь эстонского друга

Пролог

Родился я вдали от дома,
Под мудрым взглядом той звезды,
Любви где шелестят сады.
Звезда всем хорошо знакома,
Ее впишу в свои труды.

Потом я долго ждал парома,
Чтобы добраться до Земли.
К родителям здесь привели,
И так я оказался дома,
Счастливый… Но надолго ли?

1

Мне рано нравились романы,
Я был от Пруста без ума.
Но больше я любил Дюма.
Бальзак? Я обожал «Шуаны»!
Но скукой обвила «Чума».

Читал я все, что попадалось:
«Великий Гэтсби», «Идиот»,
«Отверженные», «Дон-Кихот»…
Смерть потихонечку подкралась,
А Консуэло все поет…

2

Я женщину считал наивно
Каким-то высшим существом,
Своим всем верил естеством,
Что рыцарем служить ей — дивно…
Проблемы с серым веществом!

Потом я думать стал цинично,
Что женщина — наш кровный враг,
Мужчина для нее — батрак,
Она, как говорят, наш бич — но
Мы сами кто? Природы брак.

3

Одну я помню кружевницу,
Как кувыркалась нагишом,
А я, довольный барышом,
Трепал ее, как лев синицу,
Играл, как ветер с камышом.

Жестокий был и неуклюжий —
Сломал ли я ее хребет?
В конце концов дал ей совет
Спокойно дожидаться мужа.
Но помню губ ее шербет…

4

Все униженья мне знакомы,
Мне их не надо занимать.
Сперва меня травила мать,
Вдова, увы, не из соломы,
Судьбу готовая сломать.

Глумились надо мной и в школе,
А я робел, робел, робел…
Затем — затем большой пробел.
И, вольный, наконец, на воле,
Своей не подчинившись доле.

5

О, слезы, детские слезинки,
Что нет отца, и мамы нет.
Она-то есть, но дал обет —
Дал грозно, честно, без запинки,
Отца в шкафу ласкать скелет.

Домой волочишься из школы,
Один, один, совсем один.
Включаешь — лампа, Аладдин.
Переключаешь, и — гондолы,
Лагуна, голоса ундин…

6

Подряд все открываем двери,
Чтоб деву пропустить вперед.
Бедро рука тихонько жмет.
Дверь роковая — от вольера,
За ней суровый женский гнет.

Рисуемся как джентльмены,
В надежде леди встретить… Эх!
(Тут слышен тихий женский смех).
Но — глянь! — настали перемены,
И леди уж не до утех.

7

Ее заплаканные щеки,
А я — как камень, как утес.
Шалаш я карточный разнес,
Теперь и стоны мне дале́ки.
А для компании ей — пес.

Невинности лишилась, кстати,
Как исповедалась она,
На пьянке — и сама пьяна.
С нескромной жить? С какой бы стати?
Достал ключи, отдал ей: «На!».

8

Чрез метров тридцать или сорок
Она опять свалилась с ног.
Поскуливает, как щенок.
Жутчайшая из всех разборок.
Ее победа. С ней — манок.

Со снега поднимаю тварь я,
Тащу — куда? — к себе домой…
Смой, память, эту сцену, смой!
Идет, шатаясь и базаря.
И как не стыдно ей самой?

9

Звонок средь ночи, разбудивший:
Зовет: «Немедленно иди!».
А я? Не скажешь: «Изойди!».
Гнилой, до глупости прогнивший…
«С ума сведи меня¸ сведи!»

Поехал. Комната воняет
Ликером, то ли коньяком.
Раз мужа нет (он мне знаком),
Она любовников меняет…
Постель, набитая битком.

10

Ее встречаю у вагона:
Улыбка, низкий лоб, очки.
А в глубине очков — зрачки.
Потом, уж вечером — ни стона,
Хоть наволочку рви в клочки.

Зачем позвал ее я в гости?
Зачем приехала она?
Эх, ты, неверная жена…
Муж проиграл тебя, чай, в кости?
Вот рюмка яду, пей до дна.

11

Осталась после пьянки в доме.
Я медленно ее раздел.
Да, раздевать — мужчин удел.
Глаза открыты, словно в коме.
Я тоже лег. На свой надел.

Под утро вроде протрезвела.
Обнял ее. Спит иль не спит?
Мужчина все же, и пиит.
Проснулась, наконец. И села.
Я встал и вышел. Пусть сидит.

Эпилог

Меня обманывали вечно,
Но обокрали только раз:
Из дому унесли алмаз.
Опасно быть, друзья, беспечным…
Алмаза нет, закончен сказ.

«Где жадно я искал самопознанья…»
М. Лермонтов

Скажите мне, зачем вы родились?
Зачем вы дышите, едите-пьете?
Зачем вы счастья ищете в болоте?
А счастье, кстати, раздают по квоте —
Как следует, за квоту вы дрались?

Ах, любите… Затем вы родились…
Вранье! Для вас любовь — влеченье,
И обстоятельств — да! — стеченье,
Щекочете вы ею самомненье…
Ого! Чего вы вдруг взвили́сь?

Вам гражданина дорог честный долг?
А мне плевать, что тешитесь гражданством,
В вас государство порождает чванство.
Гражданство — хамство, если не тиранство,
Кто гражданин — не человек, а волк.

Так вы не знаете, зачем вы родились?
Самопознанье — термин новый?
Пытайте же себя до крови!
Крушите в бешенстве основы!
Зубами в сердце вы уже впились?

Теперь вы знаете, зачем вы родились?
А низачем! Ошибочка природы.
Вся ваша жизнь — частица моды.
Бесплодные, бессмысленные годы…
Уж лучше б вовсе вы не родились.

НА МОГИЛЕ ОТЦА

Отец,
Вернувшись из краев холодных, мрачных,
Где много шлюх и мало новобрачных
Семьею где никто не дорожит,
Докладываю: снова год прожит,
Прошел в местах, по большей части, злачных.

Прибыв домой, осел я за проливом,
Где волны, в настроении игривом,
Танцуют на границе двух морей,
Где редкий гость — простуженный Борей,
И освежаюсь не вином, а пивом.

Я варвар, папа, русского покроя,
Эпохи ковидального застоя.
Когда остановился целый мир,
Там, на квартирах, продолжался пир,
И мало кто смог выйти из запоя.

Но варвары, отец, не только русы,
Или, допустим, древние зулусы,
Кому завидовал германский вождь…
Секунду… Открываю зонтик… Дождь…
И, кстати, есть у варваров и плюсы,
В отличие от нас, они не трусы,

А смелые, вояки и пьянчуги,
Но дома — благоверные супруги.
Я с ними вместе часто водку пил,
Из пластилина торсы их лепил…
Потом поссорились, из-за подруги.

Да-да, отец, там девушку любил я,
С ума сходил, напоминал дебила —
Таких я ног у наших не видал!
Когда расстались, месяц я рыдал.
А нрав какой?! Меня чуть не убила…

Но это в прошлом. Снова я свободен.
Свобода, папа, ныне очень в моде,
Никто не хочет никому служить,
А не служа, другого как любить?
Синонимы любовь и служба вроде…

И вот я тут. Хожу по променаду,
И вспоминаю нашу… черт!.. триаду.
Прости, об этом думал умолчать,
Но что мне делать, раз она мне мать?!
По Летнему весной гуляли саду…

С ней все в порядке, можешь быть спокоен.
Есть муж. А временами — двое.
Один — боксер, другой — миллионер,
Блюстители изысканных манер.
Иронизирую? Наверно, так устроен.

Достаточно! Они мне надоели,
Особенно, когда вдруг битлов спели.
Тебя люблю, прекрасный мой отец,
Знаток Античности, и сказок чтец!
Когда ТЫ пел, мы с мамою немели.

Мне иногда твой мотороллер снится —
Тебе в лицо, слыхал, влетела птица…
Вот так всегда. Мгновенье — и хана.
Из нас кто прожил жизнь сполна?