Слухов о Чехове и Яворской ходило много, однако чеховеды упорно настаивали на том, что это именно слухи, распространяемые самой Яворской для саморекламы и ссылались на мемуары Щепкиной-Куперник, где о встречах эскадры говорилось, что они занимались музицированием. Короткий роман Чехова с Яворской интересен (если это слово уместно) тем, что это единственный из романов Чехова, имеющий документальное подтверждение, правда документы были найдены едва ли не через 100 лет после его завершения.
ВОКРУГ «ЧАЙКИ» — ОТ ПЬЕСЫ ДО ОРДЕНА
На рубеже 19-го и 20-го веков обычай дарить памятные жетоны и медальоны принял характер эпидемии — их дарили друзьям и возлюбленным, награждали «за заслуги» и вручали по случаю юбилея.
Не стал исключением и 25-ти летний юбилей «Петербургской газеты» в янв. 1892, на котором ведущим сотрудникам были вручены памятные золотые и серебряные жетоны (незадолго до юбилея газеты Чехов сочинил юмористический рассказ «Юбилей», где служащим были обещаны золотые жетоны по случаю пятнадцатилетней годовщины банка, а спустя короткое время они с Сувориным заказывают жетоны по случаю десятилетия знакомства[1]).
Чехов получил лишь серебряный, о чем с иронией написал приятелю «я прицепил этот серебряный жетон на ключ, а если бы я получил золотой, я повесил бы на с нецепочку с часами» (особую пикантность вручению жетонов придает то, что их стоимость вычиталась из гонорара!).
На банкете в честь юбилея газеты Чехову представили сестру жены издателя Лидию Алексеевну Авилову.
Она сочиняла детские рассказы и зачитывалась Чеховым; между ними началась переписка — Авилова присылала Чехову свои рассказы, а он ей — замечания.
…Эта переписка практически не сохранилась — после смерти Чехова Авилова, как вспоминает сестра Чехова, «со скандалом потребовала свои письма и дура-сестра отдала»; письма же А.П. в годы революции были у Авиловой украдены; сохранилось всего несколько их писем — обычные деловые письма с замечаниями, просьбами и благодарностями.
В 1914 г. Авилова напишет о Чехове к 10-летию смерти
«Чехов… О нем искренне я вспоминать не могу и не хочется. Про Чехова я не сказала бы, что он великий человек и великий писатель. Конечно, нет! Он большой, симпатичный талант и был умной и интересной личностью.»
Впрочем, возможно сдержанность Авиловой вызвана ревнивым мужем, однако факт фактом — ничего интересного о Чехове она тогда не написала.
…Спустя 25 лет Авилова напишет совсем другие воспоминания, в которых появятся и объяснения в любви, и брелок, и ответ Чехова, вставленный в «Чайку», которую он написал спустя три года.
В воспоминаниях Авиловой имеется эпизод, относящийся к 1892 г., когда ревнивый муж устроил скандал, утверждая, что Чехов склонял ее имя в кругу приятелей:
«Антон Павлович кутил со своей компанией в ресторане, был пьян и говорил, что решил во что бы то ни стало увезти меня, добиться развода, жениться. Его будто бы очень одобряли, обещали ему всякую помощь и чуть ли не качали от восторга».
На возмущенное письмо Авиловой Чехов ответил:
«Ваше письмо огорчило меня и поставило в тупик. Вы пишете о каких-то «странных вещах», которые я будто бы говорил у Лейкина, затем просите во имя уважения к женщине не говорить о Вас «в этом духе» и, наконец, даже «за одну эту доверчивость легко обдать грязью»… Что сей сон значит? Я и грязь… Мое достоинство не позволяет мне оправдываться; к тому же обвинения Ваши слишком неясны, чтобы в них можно было разглядеть пункты для самозащиты. Насколько могу понять, дело идет о чьей-нибудь сплетне. Так, что ли? Убедительно прошу Вас (если Вы доверяете мне не меньше, чем сплетникам), не верьте всему тому дурному, что говорят о людях у вас в Петербурге. Или же, если нельзя не верить, то уж верьте всему, не в розницу, а оптом: и моей женитьбе на пяти миллионах, и моим романам с женами моих лучших друзей и т. п. Успокойтесь, бога ради. Если я недостаточно убедителен, то поговорите с Ясинским, который после юбилея вместе со мною был у Лейкина. Помню, оба мы, я и он, долго говорили о том, какие хорошие люди Вы и Ваша сестра… Мы оба были в юбилейном подпитии, но если бы я был пьян как сапожник или сошел с ума, то и тогда бы не унизился до «этого духа» и «грязи» (поднялась же у Вас рука начертать это словечко!), будучи удержан привычною порядочностью и привязанностью к матери, сестре и вообще к женщинам. Говорить дурно о Вас да еще при Лейкине!»
Следующие три года она переписывается с Чеховым, но это чисто литературная переписка, как переписка Чехова с Киселевой или Шавровой-Юст…
А жизнь Чехова течет сама по себе — в марте 1892 он покупает Мелехово, куда непрерывно зовет гостей и в числе первых — Лидию Мизинову или Лику, как ее звали друзья.
Она преподавала вместе с сестрой Чехова в гимназии Ржевской и была столь красива, что знакомые на улице интересовались «Скажите, Чехова, кто эта красавица с Вами»?
Лика быстро стала своим человеком в доме Чеховых и была в числе провожавших Чехова в поездку на Сахалин, а через несколько лет с нее будет написана Нина Заречная.
Да и другие персонажи «Чайки» появятся в жизни Чехова именно в эти три года …
**
В первых числах августа 1893г. в Мелихово первый раз появляются писатели Сергеенко и Потапенко (Сергиенко учился вместе с Чеховым в Таганроге и он же познакомил его с Потапенко в 1889г. в Одессе).
Брат Чехова Михаил так описывал их приезд:
«Увидев прудик, уже начавший покрываться зеленью, Сергеенко разделся, бултыхнулся в него и стал в нем плавать.
— Потапенко! — кричал он из воды. — Чего ж ты не купаешься? Раздевайся скорее!
— Ну, зачем я буду купаться в этой грязной луже?
— Ну, сделай Антону удовольствие, выкупайся в этой его луже. Сделай одолжение ему. Ведь это же невежливо с твоей стороны. Приехать к новому землевладельцу и не выкупаться в его помойной яме…»
Потапенко в 1893 году был в зените своей славы.
Академия наук удостаивает его половинной Пушкинской премии, критика величает «бодрым талантом» и возводит в «кумиры девяностых годов».
Потапенко быстро стал в Мелихово своим человеком и скоро его отношения с Мизиновой и сестрой Чехова стали, по словам Марии Павловны, «почти братские».
…Осенью того же 1893 года в труппу Ф.Е. Корша поступила новая актриса — Лидия Борисовна Яворская и спустя короткое время закрепилась на ведущих ролях.
Мало о какой актрисе было столько пересудов — она была талантлива, напориста, легко сближалась с нужными для карьеры мужчинами, любила наряды и вела богемную жизнь — словом, личность весьма неординарная.
Она обладала «змеиной грацией», бралась за любые роли и, по замечанию одного из критиков, не пела только потому, что с ее хриплым голосом это было совсем уж невозможно.
Зимой 1894 вокруг Яворской и Чехова образовался тесный кружок (Потапенко, Гольцев, Мизинова и Щепкина-Куперник), собирающийся регулярно либо у Яворской, либо в гостинице у Чехова во время его частых приездов в Москву.
С легкой руки Гольцева кружок назвали «Авеллановой эскадрой», усмотрев сходство Чехова с адмиралом Аввеланом.
Об этих сборищах никто из участников не оставил никаких воспоминаний, однако достоверно известно о двух романах в этой эскадре — Потапенко с Мизиновой и Чехова с Яворской, причем о романе Чехова с Яворской стало известно совсем недавно после обнаружения любовных записок Яворской!
Роман длился недолго — в марте 1895 Суворин приглашает ее в свой театр и Яворская перебирается в Петербург, где в середине 1896 г. выходит замуж за драматурга князя Барятинского.
Слухов о Чехове и Яворской ходило много, однако чеховеды упорно настаивали на том, что это именно слухи, распространяемые самой Яворской для саморекламы и ссылались на мемуары Щепкиной-Куперник, где о встречах эскадры говорилось, что они занимались музицированием.
Короткий роман Чехова с Яворской интересен (если это слово уместно) тем, что это единственный из романов Чехова, имеющий документальное подтверждение, правда документы были найдены едва ли не через 100 лет после его завершения.
…5 февраля 1894 г. Потапенко пишет Чехову
«…Я в страдательном состоянии духа. Влюблен в Лиду, и толку — никакого.»
«Никакого» продолжалось недолго — в марте, по словам Кузичевой [Чехов.Жизнь отдельного человека, 2010], «Потапенко овладел Ликой в кабинете ресторана», после чего любовники решают поехать в путешествие во Францию и Италию, и вот Лика отправляется в Париж учиться пению и следом мчится Потапенко, однако за Потапенко мчится жена с маленькой дочкой!
Вдобавок оказалось, что Лика беременна и вместо упоительного путешествия приходиться видеться тайком и ненадолго, о чем Лика напишет сестре Чехова и это письмо не растерянной девушки, а страстно влюбленной женщины, даже в сложившихся обстоятельствах умоляющей «не осуждать Игната!»
В ее переписке с Чеховым перипетии ее роман с Потапенко не обсуждаются — Лика пишет о своих занятиях пением, жалуется на болезни и пытается договориться с Чеховым, путешествующим по Европе с Сувориным, о встрече, однако в письмах к сестре писателя откровенно пишет о своем неудачном романе.
3 апреля Чехов узнает, что Потапенко в Париже с женой и что они с Ликой видятся тайком — он называет Потапенко «свиньей», на что тот хладнокровно отвечает [10(22) мая 1894]
«Что за фантазии, милый Antonio, думать, что я — свинья? Достаточно признавать, что я человек, чтобы ожидать от меня большего свинства, чем от самой жирной свиньи. Но нет, в моем поведении не было свинства вовсе.», а в самом конце письма «Лида берет уроки вокала».
…В начале июня Потапенко уехал на три месяца с семьей в Италию, откуда возвратился в Россию; у Мизиновой началось кровохарканье и она была вынуждена уехать в Швейцарию, куда приглашала Чехова, путешествовавшего с Сувориным, но встреча не состоялась, а 8 ноября 1894 г. у нее родилась дочь и Мизинова надолго осталась за границей.
Л. Гроссман в повести «Любовь Нины Заречной», посвященной Мизиновой, называет Потапенко «слабым и растерявшимся», но думаю это натяжка — Потапенко планировал веселую поездку, а получил беременную Мизинову, жениться на которой не собирался.
…Я долго думал, что помешало сближению Чехова с Мизиновой?
Она была молода и ослепительно красива, образована, умна, увлечена Чеховым настолько, что когда они собрались в совместную поездку на юг, то она сама через отца, служившего в железнодорожном ведомстве, заказала билеты!
Правда Чехов в последнюю минуту поездку отменил, значит что-то его удерживало!
Ее склонность к богемному образу жизни?
Ее многочисленные романы, включая увлечение Левитаном?
Ее неспособность к серьезной работе даже в тех случаях, когда эта работа, как переводы, явно по-плечу?
Л. Гроссман в биографии Мизиновой полагает, что
«Только чрезмерной осторожностью любимого человека [Чехова — БР] объясняется ее внезапная и краткая связь с Потапенко. Это был результат ее страшной усталости от трехлетнего чувства, обреченного на безответность.»
Трехлетнего потому, что три года назад был недолгий роман с Левитаном, теперь с Потапенко, а сведения, кем были заполнены эти годы, малодостоверны и потому не следует называть имен…
По замечанию Михаила Чехова
«Потапенко в ту пору переживал самые красивые свои дни. Он пел, играл на скрипке, острил, и с ним действительно было весело. Он захватывал общество возбуждением и живостью своей увлекающейся натуры.»
Конечно, за Чехова обидно — Мизинова увлекается то Левитаном, то Потапенко, но если Левитана при всем желании невозможно назвать «ничтожным», то Потапенко супротив Чехова «как плотник супротив столяра» — но это будет ясно только спустя много лет, а тогда, в 1894-м, Потапенко был супер популярен — он несколько лет учился в университете и консерватории (по классу вокала), а в 1893г, как и Чехов пятью годами раньше, получил Пушкинскую премию; его пьесы с успехом шли по всей России, а рассказы и повести публиковались в лучших журналах.
«Женщины его очень любили, — пишет в своих «Воспоминаниях» В.И. Немирович-Данченко, — больше всего потому, что он сам любил их и — главное — умел любить».
И если отношения Мизиновой с Чеховым можно назвать флиртом (или любовной игрой), то с Потапенко она потеряла голову и даже после расставания, узнав что вернувший Потапенко все рассказал Марье Павловне, пишет той отчаянное письмо, заканчивающееся словами
«…молю тебя, — что бы ни говорили другие, как бы ты ни жалела меня, никогда не вини ни в чем Игнатия! Верь мне, он тот, каким мы с тобой его представляли».
Рассказывала ли Марья Павловна брату об исповеди Потапенко и письме Лики?
Трудно сказать, да и письмо Мизиновой было написано 2 февр. 1895 г. в Париже и дошло до Москвы, когда Чехов, оторвавшись от Яворской, прибыл в Петербург.
Но Чехов, конечно, знал эту историю из первых рук — после рождения дочери Потапенко тайком от жены и друзей, сочинив версию о болезни отца, мчится в Париж, откуда 17 ноября 1894 г. пишет Чехову отчаянное письмо с просьбой занять для него денег и прислать их в Париж (незадолго до того М.П. Чехова писала брату: «Потапенко… уехал в Херсонскую губернию, его отец болен»). Знал ли Чехов, что причиной поездки были роды Мизиновой неясно; известно лишь, что он исполнил просьбу Потапенко насчет денег и держал его местопребывание в тайне.
Но так ли интересовали Чехова Потапенко и Мизинова в конце 1894 года?
**
6 янв. 1895 Чехов пишет Суворину:
«Не писал я Вам так долго по причинам, которые объяснять не стану, так как они не интересны. Живу теперь в Москве по причинам, которые тоже объяснять не стану.»
Причина эта — Яворская.
«4 января 1895 года Чехов поселяется в Большой Московской гостинице, в номере 5. Это было время сближения его с актрисой — четыре интимные записки Яворской, в которых она объясняется в любви и откровенно намекает на «неземное блаженство» в пятом номере помечены рукой Чехова январем этого года,; в одном из писем Яворская напишет «Дуся моя, мне страшно тяжело с Вами расставаться, точно от моего сердца отрывается самая лучшая его часть. Сегодня ужасно холодно, позвольте же мне поберечь Вас: закутайтесь в этот плед, он будет согревать тебя, как мои горячие поцелуи. <…> Не забывай ту, которая любит тебя одного. Ради Бога, отправь ответ, если не хочешь меня огорчить.[2]«
10 янв. 95. Чехов снова пишет Суворину:
«Вчера я был у Корша и смотрел «Sans Gine». Пьеса поставлена роскошно и идет недурно. Главную роль играет Яворская — очень милая женщина.»
21 янв. еще раз пишет Суворину об Яворской:
«Это очень добрая женщина и актриса, из которой, быть может, вышло бы что-нибудь, если бы она не была испорчена школой. Она немножко халда (гpyбaя, нepяшливaя, нecклaднaя жeнщинa. — БР), но это ничего.»
В тот же день дружеская записка Мизиновой:
«Милая Лика, я жду Вас в январе и феврале; если буду в Петербурге, то известите меня о Вашем приезде и я приеду в Москву, в Мелихово — или куда прикажете. Мне хочется поговорить с Вами, писать же не о чем, так как всё осталось по-старому и нового нет ничего.
Буду ждать Вас с нетерпением. Желаю всего хорошего…»
Словно бы виделись только вчера!
Наступил февраль 1895.
Чехов, приехав в Петербург, останавливается у Суворина; 9 февраля Смирнова— Сазонова записывает в дневнике
«…Поехала обедать к Сувориным <…> познакомилась наконец с Чеховым. Молча пожали друг другу руки и ни одного слова не сказали. Чехов за столом молчал. <…> Чехов ушел к себе в комнату (ему отведена библиотека), собрал там свою компанию и потом уехал к Лейкину.»
Там, на обеде у Лейкина, Чехов встречает Авилову, едет ее провожать и она неожиданно для себя зовет его в гости:
«— Приезжайте завтра вечером ко мне, — неожиданно для самой себя предложила я.
Антон Павлович удивился:
— К вам?
Мы почему-то оба замолчали на время.
— У вас будет много гостей? — спросил Чехов.
— Наоборот, никого. Миша [муж — БР] на Кавказе, а без него некому у меня и бывать. Надя (сестра Авиловой — БР) вечером не приходит. Будем вдвоем и будем говорить, говорить…»
Она покупает закуски, вино — и ждет вечера.
…Она надела свое любимое серое платье, и, как только он вошел, прильнула к нему.
— Погоди, я сниму пальто — После!
Поцелуй был долгий, длительный, могли увидеть дети, но ей было все равно…
**
Но все было по-другому.
Чехов появляется поздно вечером, но они едва успевают поздороваться, как вваливаются незваные гости — и вечер испорчен: ситуация трагично-водевильная — муж в командировке, а тут незваные гости весь вечер терзают Чехова разговорами!
Наконец гости уходят и тут Чехов внезапно признается ей в любви:
«— Я вас любил, <…> Но я знал, что вы не такая, как многие женщины, которых и я бросал и которые меня бросали; что вас любить можно только чисто и свято на всю жизнь. И вы были для меня святыней. Я боялся коснуться вас, чтобы не оскорбить. Знали ли вы это?
У меня было такое чувство, точно он сердится, упрекает меня за то, что я обманула его; изменилась, подурнела, стала вялая, равнодушная и теперь не интересна, не гостеприимна и, сверх того, устала и хочу спать.»
На следующий день 15 февр. Чехов посылает Авиловой любезное письмо с замечаниями к ее повести и уезжает в Москву, а Л.А. покупает Чехову брелок в подарок:
«В ювелирном магазине я заказала брелок в форме книги. На одной стороне я написала: «Повести и рассказы. Соч. Ан. Чехова», а с другой — «Стран. 267, стр. 6 и 7».
Если найти эти строки в книге, то можно было прочесть: «Если тебе когда-нибудь понадобится моя жизнь, то приди и возьми ее»».
Так, объяснением в любви и посылкой жетона, заканчивается первая часть воспоминаний Авиловой, названных ей «Чехов в моей жизни».
**
Конечно, Авилова не знала о романе Чехова с Яворской, однако совсем недавно были опубликованы дневники Фидлера, позволяющие по-другому взглянуть на эпизод провожания Чеховым Авиловой — согласно Авиловой Чехов сам предложил ее проводить:
“Когда стали вставать из-за стола, он сказал:
— Я хочу проводить вас. Согласны?
Мы вышли на крыльцо целой гурьбой. Извозчики стояли рядком вдоль тротуара, и некоторые уже отъезжали с седоками, и, опасаясь, что всех разберут, я сказала Чехову, чтобы он поторопился. Тогда он быстро подошел к одним саням, уселся в них и закричал мне:
— Готово, идите.
Я подошла, но Антон Павлович сел со стороны тротуара, а мне надо было обходить вокруг саней. Я была в ротонде, руки у меня были несвободны, тем более что я под ротондой поддерживала шлейф платья, сумочку и бинокль. Ноги вязли в снегу, а сесть без помощи было очень трудно.
— Вот так кавалер! — крикнул Потапенко отъезжая.”
Однако, как вспоминает Ф.Ф. Фидлер, оказывается Чехов не только не хотел ее проводить, но и спорил с Потапенко кому это сделать!
«Вчера в час дня, как и было условлено, мы собрались у Чехова — он живет в кабинете А.С. Суворина. <…> Отправились к Палкину [ресторан-БР] и заняли там отдельный кабинет. <…> Потапенко дал ему сорок копеек, которые Чехов, улыбнувшись, сунул в карман со словами: «Дают — бери!» (А произошло вот что: вчера оба были у Лейкина; требовалось проводить домой Авилову, но ни одному из них не хотелось; в конце концов, Чехов согласился; теперь Потапенко вернул ему сорок копеек, которые Чехов дополнительно заплатил извозчику от Николаевской до Эртелева переулка; для Потапенко это был способ ускользнуть от Авиловой, живущей на Николаевской недалеко от его дома. Все добродушно посмеялись над практичностью Чехова.» [1895_20 февраля (8 февраля ст. ст.)].
И, для полноты картины, свидетельство Лейкина от 9 марта 1895 о том, что он пил чай у приехавшей в Москву Авиловой, которая
«звала Чехова в Москву, а он и сам не приехал и не ответил, она справилась в «Русской мысли», в имении ли он теперь, а ей ответили, что уехал в Таганрог, а я сообщил ей, что мне в «Русской мысли» сказали, что он в имении, ждет меня, и я завтра еду к нему»!
Такая вот любовь…
**
В феврале 1895 Чехов возвратится в Москву и в конце 1895г. засядет за «Чайку», где отразит в персонажах пьесы трех Лидий (Авилову, Мизинову и Яворскую): брелок Авиловой станет медальоном Заречной, напыщенные обращения Аркадиной к Тригорину почти дословно повторили шутливые обращения Яворской к самому Чехову, а любовная история Заречной и Тригорина списана с романа Мизиновой и Потапенко — правда в момент премьеры дочь Мизиновой была жива, но уже через неделю ее не стало…
…Крохотный домик, где Чехов писал пьесу чудом сохранился — именно чудом, поскольку, после продажи Мелихово в 1898 г., вещи переехали в Ялту, в революцию большой дом горел, потом то, что уцелело, использовалось под столовую и только с конца войны началось его восстановление как музея.
В этом домике доктор Чехов принимал больных и тогда на шесте на крыше поднимался флажок, а потом флажок опускался, посетители уходили и писатель Чехов, оставив «законную жену» — как он называл медицину, уединялся с «любовницей» — литературой (в этой терминологии «Чайку» можно назвать плодом любви, появившимся как «беззаконная комета»).
**
Перво-наперво Чехов прочел ее Коршу и Яворской — Корш считал Чехова «своим автором», так как у него была поставлены и первая пьеса Чехова «Иванов», и «Медведь», но тут не мог скрыть удивления:
«Голуба, это же не сценично: вы заставляете человека застрелиться за сценой и даже не даете ему поговорить перед смертью!»
Источник: http://chehov-lit.ru/chehov/vospominaniya/schepkina-kupernik.htm
Не лучше была реакция Суворина — Смирнова-Сазонова, его близкая приятельница, 9.12.1895 записала в дневнике
«Суворин так мне рассказывал содержание чеховской пьесы «Чайка», что я от хохота легла на диван. Я не могла бы повторить ни одного слова, ничего не поняла. Я ему сказала, что на месте авторов я взяла бы с него подписку, что он никогда не будет рассказывать содержание их пьес»,
а сама Смирнова-Сазонова через две недели прочтет «Чайку» и напишет «Удручающее впечатление!»
**
В начале 1896 Чехов снова в Петербурге и как всегда остановился у Суворина.
Смирнова-Сазонова:
«31.01.1896. В 10 часов Чехов поехал к Яворской [которая к тому времени перебралась в Петербург — БР].»
…Слово «поехал» можно толковать по-разному, но даже в нейтральном звучании ясно, что знакомство не прервано.
На масленице (начало февр. 1896) Чехов встречает Авилову в маскараде — она в маске и он, подыгрывая, делает вид, что принимает ее за Яворскую, с которой только что расстался, чего Авилова опять-таки знать не могла, т.к. дневники Смирновой-Сазоновой опубликованы только в 21-м веке! и обещает ответить ей со сцены:
«— Знаешь, скоро пойдет моя пьеса, — <…> сообщил он.
— Знаю. «Чайка».
— «Чайка». Ты будешь на первом представлении?
— Буду. Непременно.
— Будь очень внимательна. Я тебе отвечу со сцены. Но только будь внимательна. Не забудь.»
И вот в окт. 1896 настает день премьеры и Нина Заречная говорит Тригорину «Страница 121, строки 11 и 12», и Авилова мчится домой
«…я поспешно нашла и вынула книгу, дрожащими руками отыскала страницу 121 и, отсчитав строки, прочла: «…кие феномены. Но что ты смотришь на меня с таким восторгом? Я тебе нравлюсь?»
В полном недоумении я опять пересчитала строки. Нет, я не ошиблась: «…кие феномены…».<…> Я медленно закрыла книгу, положила ее на место. Смеется он, что ли, надо мной? <…> Представляет ли он себе мое чувство, когда после такого долгого ожидания, после такого волнения и нетерпения я прочту: «Я тебе нравлюсь?» Стоило ли из-за этого втискивать в пьесу этот эпизод с медальоном?
Спать я не могла. <…> И вдруг точно молния блеснула в моем сознании: я выбрала строки в его книге, а он, возможно, в моей? Я вскочила и побежала в кабинет, нашла свой томик «Счастливца», и тут, на странице 121, строки 11 и 12, я прочла: «Молодым девицам бывать в маскарадах не полагается».
Вот это был ответ! Ответ на многое: на то, кто прислал брелок, кто была маска. Все он угадал, все знал.»
**
Рассказанная Авиловой история читается на одном дыхании, но чеховеды сомневаются в ее правдивости — скажем А. Кузичева указывает на несвойственную Чехову лексику — и я, как не обидно, должен добавить скептикам аргументов.
А обидно потому, что даже если эта история придумана, то придумана здорово! Особенно с чтением «не той» книги — право, здорово!
Но если Чехов читал Суворину «Чайку» в декабре 1895, откуда могла Авилова знать про пьесу в феврале 1896 и мог ли Чехов вставить нужные номера страниц после встречи на маскараде?
Теоретически да — в апреле 1896 Чехов просит Потапенко вернуть из цензуры «черновой вариант» Чайки и высылает исправленный…
Правда у Авиловой трое детей, ей около тридцати — словом, молодой девицей назвать трудно.
А еще «Скоро пойдет моя пьеса…» — на самом деле «Чайка» только написана и передана в Цензурный комитет, Потапенко начинает хлопоты по ее продвижению и о ее существовании знают только несколько человек!
Да и само прохождение цензуры идет со скрипом — в мае Потапенко сообщит о сложностях с прохождением цензуры:
«9(21) мая 1896 г. Карлсбад
…С твоей «Чайкой» произошла маленькая история. Сверх всякого ожидания, она запуталась в сетях цензуры, впрочем не очень, так что ее можно будет выручить. Вся беда в том, что твой декадент индифферентно относится к любовным делам матери, что, по цензурному уставу, не допускается».
…В 1886 г. юмористическая «научная статья» А. Чехонте о способах соблазнения чужих жен для журнала «Осколки» была запрещена цензурой со следующим заключением
«Статья эта излагает в шутливом роде несколько способов покорения чужих жен. Несмотря однако на шутливый тон ее, по безнравственности самого предмета, неприличию сладострастных сцен и цинических намеков, цензор полагал бы к печати не дозволять».
Самое время процитировать Пушкина, что «…чуткая цензура в журнальных замыслах стесняет балагура», но Чехову было не до смеха — хорошо было Потапенко шутить
«…Надо вставить сцену из «Гамлета»: «О, мать моя, чудовище разврата и порока! Зачем ты мужу изменила и этому меррзавцу предалась». — «О, сын мой! Ты сердце мне на части разорвал!» — «Отбрось его гнилую половину!» и т. д. Впрочем, мы отделаемся проще. <…> Если хочешь поручить мне зачеркнуть или вставить два-три слова, то я сделаю это в июле, когда приеду в Петербург…»
По сути замечания цензуры были в том, что «Дело не в сожительстве актрисы и литератора, а в спокойном взгляде сына и брата на это явление» — в июле требуемые исправления были сделаны и «Чайка» наконец-то была разрешена и передана в Петербург, где ее принял к постановке Александринский театр.
Но если премьера в Петербурге определена только летом, как могла Авилова обещать быть на ней в феврале?
**
В ПССП Чехова опубликовано его письмо к Авиловой, подписанное «Алехин» и сообщенное Авиловой (автограф утерян).
Так звали героя чеховского рассказа «О любви», в котором герой рассказывает о своей многолетней мучительной любви к замужней женщине, в которой он так и не признался.
Конец рассказа печален — героиня вместе с мужем и детьми переезжает в другой город и провожая ее Алехин признается ей в любви и узнает, что и она все эти годы его любила — и любит.
В героине Авилова узнала себя, а в Алехине — Чехова, о чем и рассказала в своих воспоминаниях, написанных в конце 30-х годов и изданных в 1952 году после ее смерти (1943).
Бунин отреагировал на них замечанием «Так вот почему он так долго не женился!» и оставил об Авиловой, с которой переписывался и помогал ей во время ее жизни за границей, теплые воспоминания и опубликовал ее письма 20-х годов, он сразу и безоговорочно им поверил и признал Авилову «истинной» любовью Чехова (впрочем, Бунин всегда недолюбливал О.Л. Книппер и написал о женитьбе Чехова «это хуже Сахалина!», имея в виду чеховское путешествие), сестра писателя и Татьяна Щепкина-Куперник категорически отрицали правдивость повествования (самый неотразимый аргумент привела Щепкина-Куперник «если бы что-то было, мы бы с Машей (сестрой Чехова — БР) это знали»)!
**
Наибольшие сомнения в достоверности воспоминаний вызывает сцена объяснения Чехова в любви — критики обоснованно указывают на несвойственную Чехову лексику и, добавлю, недавно опубликованные записки Яворской и запись в дн. Фидлера являются решающим доказательством для скептиков.
К слову сказать, диалоги являются самым недостоверным местом в любых мемуарах (если только не основаны на немедленных дневниковых записях), однако Авилова дневников не вела и сами воспоминания писала через сорок лет; в них можно выделить две части — в первой и главной Авилова пишет о своих переживаниях, во второй о встречах с Чеховым и его признаниях.
Но если воспоминания о Чехове нельзя признать достоверными, то значит ли это что вся книга Авиловой не заслуживает чтения?
Отнюдь!
…Жизнь Авиловой до Февральской революции текла ровно и счастливо — в марте 1916 дочь Авиловой вышла замуж за многообещающего юриста, два сына закончили университет и она была вхожа в избранный круг литераторов, знакома с Буниным, ее рассказы публиковались в лучших журналах и впереди была достойная старость, но через год Авилова в теплушке бежит из имения в Москву, а еще через год вместе с такими же «бывшими» распродает вещи на барахолке и они, в пику новым временам, между собой общаются только на французском…
В 1920 дочь с мужем, участником белого движения, оказывается в Сербии, где у нее рождается сын, а сама она неизлечимо заболевает — Авиловой удается выехать к дочери и спустя два года привезти ее с внуком в Москву, где дочь умирает в 1930 году.
В 1931 году один из ее сыновей осужден по делу Промпартии и Авилова после ряда уплотнений переезжает в комнатушку в другому сыну и посвящает свою жизнь воспитанию внука.
Она много болеет, глохнет, но в 1937 году начинает работать над книгой воспоминаний, которым Л.А. дала подзаголовок «сны моей жизни» и этот подзаголовок наиболее точно характеризует жанр ее романа о Чехове (так Треплев говорил что пишет о жизни, которая является в мечтах) — это именно роман с идеальным рыцарем Чеховым.
Сейчас такие книги именуют «альтернативными биографиями» и пользуются успехом; впрочем так было всегда — достаточно назвать Цвейга, Фейхтвангера или Моруа.
И если встать на эту позицию, то центр повествования смещается на историю жизни и взросления молодой женщины, случайная и мимолетная встреча которой с Чеховым стала для нее главным потрясением в жизни, что она смогла осознать только через много лет после его смерти!
**
Я думаю, что Авилова не выдумывала, а воображала так сильно, что это стало заменять реальность; у Рея Брэдбери в «Марсианских хрониках» есть рассказ «Встреча», как на перевале человек встречает марсианина и хотя Марс давно мертв, но марсианин видит дома, огни в долине, куда он направляется, слышит смех и музыку — так было и с ней — она видела покойного мужа, уехавшую за границу дочь:
«У меня — одно воображение. Я ничего не вижу, чего не видели бы другие, и ничего не слышу, что не могли бы слышать другие. Но я себе очень хорошо воображаю и, мне кажется, воображаю лучше многих других. Все мои встречи с Мишей [покойным мужем — БР] и его приходы — все воображение, но я довожу его до такой выпуклости и отчетливости, что моя воля над моим воображением уже бессильна. Например: я хочу, чтобы Миша вошел ко мне. Но у меня, вероятно, сегодня на это не хватает воображения, а хватает на то, что он ходит по коридору. Я хочу, скажем, чтобы он положил руки в карманы, а он вдруг достает из жилетного кармана перышко-зубочистку. Эта «самостоятельность» меня удивляет. Ведь это я воображаю! Я руковожу! Оказывается, нет, не я. А какая-то, вероятно, сумма моих впечатлений, воспоминания. Какая-то скрытая зрительная память. Там, где она очень сильна, эта память, там получается полная иллюзия жизни. Где она чуть ослабевает — я уже не могу вообразить, что я хочу, и должна уступить вызванному мною образу, который сам воспроизводит то, что сам найдет в моей памяти достаточно яркого.»
https://dom-knig.com/read_411408-1
Но может это психическое расстройство, при котором
«Дефекты в воспоминаниях заполняются реальными событиями из собственного более далекого прошлого, выдуманными или почерпнутыми из других источников информации» (Синдром Корсакова)?
Сведения слишком скудны и не позволяют поставить диагноз…
**
За несколько лет до смерти в 1943 году Авилова пишет сестре Чехова и та в один из приездов в Москву навещает ее.
О чем они говорили и что рассказала о себе Авилова — неизвестно; Марья Павловна вспоминала мельком, что видела старую женщину в неприбранной комнате с окурками на столе и никаких упоминаний о работе Авиловой над книгой о Чехове.
Книга была закончена в 1940 и в 1947 году включается в сборник «Чехов в воспоминаниях современников», а через много лет внучка находит случайно ее дневник, готовит к печати и с большим трудом добивается публикации, в чем ей много помогла Инна Гофф, написавшая об Авиловой трогательную повесть и «выкопавшая» ее из забвения; еще через много лет в 2010 году режиссер Мельников об этой любви снимет фильм.
**
Но брелок-то был!
Возможно толчком для написания воспоминаний стало тридцатилетие со дня смерти Чехова — тогда же Авилова написала письмо Немирович-Данченко, где рассказала историю появления брелка и связанную с ним сцену в «Чайке», а Немирович, в своей книге «Рождение театра», опубликовал эту историю:
«Писательница Л.А. Авилова прислала мне письмо, из которого разрешила мне извлечь следующее:
«В то время, как Антон Павлович писал эту пьесу, он получил через редакцию «Русской мысли» брелок в форме книги, на котором с одной стороны было вырезано название сборника, а с другой — цифры: стр. 247, ст. 6-я и 7-я. Подарок был анонимный. В своем сборнике Антон Павлович прочел: «Если тебе когда-нибудь понадобится моя жизнь, то приди и возьми ее». Это из рассказа «Соседи», и говорит эти слова Григорий Власич брату своей жены. Антон Павлович смутно догадывался о том, кто прислал ему этот брелок, и придумал оригинальный способ послать благодарность и ответ: он заставил Нину подарить такой же медальон Тригорину и только переменил название сборника и цифры. Ответ дошел по назначению в первое же представление «Чайки». Артисты, конечно, не подозревали, что, играя драму, они в то же время исполняли роль почтальона».
…Если бы я умел писать альтернативные биографии, я бы обязательно написал, как Чехов вручил его Комиссаржевской: это случилось на репетиции, когда, по словам Чехова, «актеры играют гнусно, ролей не знают», и, вдобавок, у Комиссаржевской-Заречной не оказалось медальона и она вручила Тригорину платок!
Чехов взбешен, подходит к сцене и дает Комиссаржевской брелок, подаренный Авиловой, после чего на следующий день перед генеральным прогоном она играла замечательно и Чехов оставил ей брелок «на счастье», и как Комиссаржевская перед премьерой забыла брелок дома, как за ним послали, но не нашли и «Чайка» провалилась!
Чехов сбежал из театра, не дождавшись конца и утром первым же поездом умчался в Москву — провожавший его Потапенко пытался его успокоить, но Чехов был в таком состоянии, что забыл в поезде узел с вещами!
Он просит сестру привезти Лику и через день сестра с Мизиновой приехали в Мелихово.
О чем они говорили и как прошел этот день — тайна: никто из них ни словом не обмолвился, известно только, что через день Мизинова уехала, а еще через день состоялось второе представление, после которого Комиссаржевская шлет телеграмму, и ее приносят в 11 утра и Чехов просит сестру прочесть, и та успела только начать «Антон Павлович, голубчик, наша взяла!», как Чехов выхватывает телеграмму читает, не веря глазам, про успех «полный, единодушный, какой должен был быть и не мог не быть!», про вызовы автора и про счастливый жетон, который в этот раз был при ней!
…Телеграмма действительно пришла рано утром, а остальное кто знает!
Мизинова об успехе узнает из газет и зовет Чехова к себе, но он — довольно зло — отшучивается «…посылаю Вам проект жетона, который я хочу поднести Вам.» — и далее эскиз жетона с надписью «КАТАЛОГ ПИЕСАМ ЧЛЕНОВ ОБЩ-ВА РУССКИХ ДРАМАТ. ПИСАТЕЛЕЙ», а на обороте «Изд. 1890 г. Страница 73-я. Строка 1-я.»
Разумеется, это напоминание об эпизоде из пьесы «Чайка», где Нина Заречная дарит Тригорину брелок с обозначением названия книги, страницы и строки — только в «Каталоге…» на означенном месте стоит: «Игнаша-дурачок, или Нечаянное сумасшествие», соч. кн. Г. Кугушева»!
Но именно Игнашей М.П. Чехова и Л.С. Мизинова звали между собой И.Н. Потапенко!
Сравнение ее увлечения Потапенко с «нечаянным сумасшествием» так прозрачно, что Мизинова даже не потрудилась обидеться, написав только что он, по врожденной скупости, ничего не подарит!
И не подарил!
**
Через пять представлений «Чайку», несмотря на успех, сняли с репертуара, Комиссаржевская уехала на гастроли в провинцию и между делом спросила в письме, как вернуть жетон, на что Чехов небрежно написал «Вы спрашиваете насчет жетона. Когда он надоест Вам, то пришлите его по адресу: Лопасня, Моск. губ.» [письмо от 20.05.1897] и это отношение к подарку «со значением» красноречиво показывает отношение Чехова к Авиловой.
Если только это был жетон Авиловой!
Ведь историю с жетоном мы знаем только со слов Авиловой, а вот что за жетон был у Комиссаржевской не знает никто — ведь Чехов свободно мог бы дать Комиссаржевской другой жетон!
**
17 декабря 1898 года — ровно через два года после провала первого представления в Петербурге — премьера «Чайки» в МХТ.
«Она состоялась в предельно нервной атмосфере, да еще и при неполном сборе. Тем радостнее была настоящая, большая, ошеломляющая победа.» — так писала об этом спектакле О.Л. Книппер, игравшая Аркадину.
После успеха мхатовского спектакля А.П. подарил всем участникам спектакля памятные брелки, причем на брелке, подаренном Немировичу, сделал надпись «Ты дал жизнь моей Чайке».
…Сохранился брелок, подаренный Чеховым Лилиной (он теперь в Доме-музее Чехова)
Брелок, подаренный Чеховым Лилиной
**
Продолжим альтернативную историю пополам с настоящей — как согласившись на постановку «Чайки» в МХТ Чехов хотел перед премьерой дать приносящий удачу брелок Книппер (даже специально поехал ее проводить, чтоб заехать за ним в Мелехово — но не нашел!) и тогда — на удачу!— подарил Книппер запонки с двумя птицами, как спектакль возродится в МХТ с его «последней страницей» Книппер и дальше вплоть до появления чайки на занавесе на сцене нового здания в Камергерском и закончил бы словами о том, что последними театральными словами Книппер в день ее чествования в Художественном на сцене давали отрывки из ее спектаклей и Книппер из ложи неожиданно подала реплику «У Лукоморья дуб зеленый» (начальные слова Маши из «Трех сестер») и как театр взорвался аплодисментами — и конечно на ней были те самые запонки с двумя птицами…
Бог обделил меня даром написания альтернативных историй, однако след «Чайки» странно мелькнет в чеховском письме Книппер, которую писатель шутливо-пророчески назовет «последней страницей моей жизни», как в пьесе актриса (которую в МХТ играла Книппер) скажет писателю (в «Чайке» — Тригорину, в жизни так — «актриса и писатель» они обращались в письмах), и эта эхо-реплика в письме определит их судьбы…
**
В начале ХХ века Станиславский учредил «орден Чайки» с изображением мхатовской чайки и награждает им Чехова.
«3991. О. Л. КНИППЕР-ЧЕХОВОЙ
5 февраля 1903 г. Ялта.
Актрисуля, вот уже два дня и две ночи, как от тебя нет писем. Значит, ты меня уже бросила? Уже не любишь? Если так, то напиши, и я вышлю тебе твои сорочки, которые лежат у меня в шкафу, а ты вышли мне калоши мои глубокие. Если же не разлюбила, то пусть все остается по-старому.
Вчера приехал Шаповалов, привез мятные лепешки и орден «Чайки» от Алексеева. Лепешки я ем, а чайку повесил себе на цепочку. Кланяюсь тебе в ножки за твою доброту.»
Так, после калош и мятных лепешек, сообщит Чехов жене о награде.
**
Первоначально решение о награждении принималось советом «отцов-основателей» МХТ, но с годами статус ордена изменили и теперь он во-первых имеет три степени, во-вторых ордена удостаиваются и технические работники, включая уборщиков и осветителей.
Новые времена-новые песни, однако перечислять новоявленных лауреатов не с руки и потому ограничусь двумя историями с участием вдовы писателя О.Л. Кпиппер-Чеховой, к которой перешел чеховский орден после его смерти в июле 1904 года.
Первая относится к 1944 году, когда им О.Л. благословила племянника перед женитьбой:
«…На Марго я женился в сорок четвертом, когда меня по болезни отпустили на семь суток в Москву. Скромный свадебный стол устроила у себя тетя Оля. Благословила нас кулоном с золотой чайкой — его подарил Станиславский Чехову»[3]
…Благословение жетоном не принесло племяннику счастья — любимая женщина вскоре ушла к своей первой любви, тяжело раненому на фронте и находившемуся на грани самоубийства танкисту:
«…как говорила тетя Оля: “Разве любить — значит быть счастливой?..” Первой любовью Марго был не я, а того парня-танкиста сильно покалечило на фронте. Он не хотел жить, узнав о том, что она вышла за меня. Срывал бинты, отказывался от еды… Его звали Саша Карахан. Они с Марго вместе в Тифлисе учились в школе. Сашины родители умоляли родителей Марго повлиять на дочь: если она не станет его женой, то он наложит на себя руки.
Мы с Марго пришли снова к тете Оле. <…>В таких случаях советов не дают, мы долго пили чай и почти без слов сошлись на том, что Марго должна быть с Сашей.»
Эта история вровень с греческой трагедией и здесь бы можно было поставить точку, но…
Но фраза «Разве любить — значит быть счастливой» принадлежит не «тете Оле», а взята из воспоминаний Авиловой о ее романе с Чеховым, опубликованными несколькими годами ранее!
Но может быть фраза эта первоначально написана Чеховым? — разобраться в этом я не смог, поэтому продолжу про «орден Чайки».
…Еще при жизни Станиславского решение о выдаче новых «орденов Чайки» принимал комитет из старейших мхатовских актеров — награжденный получал значок и грамоту за подписью членов комитета.
В 1948 г., в год пятидесятилетия МХТ, «Чайкой» наградили Марию Павловну Чехову, прислав ей знак и грамоту, подписанную невесткой.
«Теперь», — напишет М.П. в ответ, — «поблагодарю тебя только за присылку почетного значка. Я его уже ношу на груди и горжусь им!
Но дело вот в чем — я не знаю, куда мне положить грамоту, подписанную тобой — в родственный ли пакет или в общественный? Задумалась над этим и решила положить в родственный, ввиду твоей единственной подписи.»
Однако это был не родственный жест!
«…знай», — ответила Книппер, — «подпись не твоей родственницы на грамоте «Чайки», а последнего члена, оставшегося в одиночестве из всей плеяды ушедших «в ту страну, где тишь и благодать», блестящих товарищей… Я одна имею право передавать и назначать наш почетный знак «чайки» — кому хочу. Получила от меня Нежданова с Головановым, Яблочкина, Пешкова и т.д. …»
**
… Чеховскую «Чайку» О.Л. носила всегда; сняли ее с нее только после смерти — по воспоминанию С. Пилявской
«Я сняла с Ольги Леонардовны большую золотую «Чайку» — подарок Константина Сергеевича Станиславского Антону Павловичу Чехову. Ольга Леонардовна всегда носила ее на золотой витой цепочке. «Чайку» я отдала в руки Федора Михальского для музея, а цепь — Льву Константиновичу Книпперу.»
И этим кончается история, начавшаяся со слов
«Если тебе когда-нибудь понадобится моя жизнь, то приди и возьми ее».
26.06.2024
Примечания
[1] В дн. Смирновой-Сазоновой от 9.01.1896 упомянуто, что Суворин едет с Чеховым заказывать бриллиантовые жетоны в память своего десятилетнего знакомства.
[2] О. М. Скибина// Литература.— 2008.— № 6.— С. 36-39
[3] http://magazines.russ.ru/druzhba/2010/1/sh20.html
Сноска [3] битая — работает https://magazines.gorky.media/druzhba/2010/1/posle-chehova.html