— Ты дурак или как? — неожиданно твердо произнес Александр Васильевич. — Так тебя туда и пустят. Это Таймыр, голубчик. Как ты гэбэшникам будешь объяснять… А билет на самолёт? Надеешься накопить? Или кредит откроешь? Выкинь это из головы. Я сдохну, ты сдохнешь, Аленка твоя сдохнет — все под Ним ходим и все там будем.
ДВА РАССКАЗА ИЗ ЦИКЛА «ДЕВЯНОСТЫЕ»
В чумах Сидякиных
Парни уснули, и только Иван Савельич не мог усидеть. Ему казалось, что во всей этой истории есть какая-то ошибка, и не труп его сына они заворачивали в саван, а чей-то чужой, одетый в пояс сына, и вот сейчас его сын, голодный, прийдет по летней траве, а потом по грязи, и они поставят чай, он разбудит и Ниночку, и Свету, и Надю, и все трое будут ухаживать за ним, и нарежут строганину, а днем забьют оленя, как делают у них на юге.
Когда Хади стал клевать носом, Иван Савельич отпустил Надюшу спать с детьми и сестрой, а сам, посидев приличествующее время, вышел из чума. Собаки прекратили возиться, даже олени, на ночь сбившиеся к чумам, не хрюкали и не перетаптывались. Закурив, Иван Савельич стал вспоминать события прошедшего дня — сначала раннее утро, а потом, проскочив появление перепуганного Штрибана с дикой вестью, показавшийся долгим путь до места рыбалки, и все последовавшие за этим действия, остановился на приезде родственников.
Света с детьми и молчаливой, пришибленной Нинкой ушли в соседний чум, а здесь, с мужчинами, осталась Надя. Она твердо потребовала от мужчин окуриться, подставив, за отсутствием смолы или березы, три зажженные сигареты, мимоходом сделала чай и выставила миску с сушками.
— Вот погода пошёл: рыбы месяц шёл — а бафи нет.
— Птица тоже, — ответил Штрибан. — Куóгаса били — никто больше не был. Хун’ор хас не ходил, лыглыя мало-мало, куба пять штук мало.
Замолчали.
Чтобы заполнить паузу, Иван Савельич спросил у Хади, что нового у Гомденых.
— У Михайл Недяковича пасупса пясть сломал.
— Сидим вот, сидим, — неопределенно заметил Костя.
— Вертолет не садился, — ответил Иван Савельич.
«Алкоголики», — подумала Надя. «Иван Савельевич молодец, совсем не пьёт, а они двое…» — одновременно с ней подумал Хади.
Надя отнесла в соседний чум строганину и вернулась с вареньем. Костя снова завел разговор о водке — ведь оставалась бутылка, и «сам» упоминал, даже, якобы, угостить собирался — и чуть было не полез в амбицию, но не с его комплекцией было идти против Иван Савельича. И Надюша как-то ловко встала сзади: вроде и чай подливает, и по голове гладит, а сама руку вокруг шеи обвила и навалиться всем туловищем приготовилась.
Хади был моложе Светкиного мужа, но, пожалуй, сейчас от него и Нади было больше пользы, чем от его старших товарищей. Вдвоем с Иван Савельичем они сколотили ящик, и положили туда тело, которое Иван Савельич уже обернул в шкуры.
— Переодевать не будем? — спросил Хади, на что Иван Савельич покачал головой.
Потом Хади, который лучше говорил по-русски, настраивал рацию на город, в конце концов настроил и передал — через вторые руки — что в стойбище таком-то произошло ЧП. Вроде как, следовало проинформировать органы внутренних дел, ну а теперь к ним никаких претензий не будет. Закон соблюден.
Пока работали, Иван Савельич шепотом пересказал события последних часов — то немногое, что он мог узнать из бессвязных речей друзей его сына.
— Ведь лицо все обглодано. Голова как на нитках… — очумело повторял по-долгански Костя, хотя Иван Савельич долганский знал плохо. А Штрибан ничего не повторял — только молчал и трясся, и слезы катились словно сами собой по румяным щекам.
Ближе к вечеру случилось ещё одно. Мелочь, в сущности, но Хади и Надя морщились и переглядывались, думая, очевидно, об одном и том же. Штрибан вылез из чума до ветру, и одна из лаек (щенок Белу́шка — сокращено от Белоушки), ластясь, подбежала к нему.
— А, уйди, проклятая! — крикнул он и, размахнувшись, пнул под бок. Собака, скуля, отползла, а Штрибан, пошатываясь, словно, пьяный, полез обратно, забыв, зачем выходил. На крик Штрибана выскочила Надя, за ней вышел Хади. На грязи, окружённая другими собаками, тихо поскуливала Белушка, она лежала потемневшим от синяка боком к тусклому небу: поскулила и замолчала. Остальные собаки завыли, словно только и ждали этого молчаливого сигнала, в соседнем чуме зарыдали дети, а из-под полога появилась сгорбившаяся фигура Нины Вадеевны, хотя на спину она до сих пор не жаловалась.
Коготь Земли
Снег таял под ногами, обнажая скользкие, цвета сланца, дороги с выбоинами. Несмотря на ледяной ветер, кое-где на жёлтой, на нагретой солнцем штукатурке жужжали мухи. Входя на Апрашку и вдыхая ее воздух, пропитанный запахом новой одежды, Игорь спешил к лотку, где один и тот же приземистый парень, плюс-минус сверстник Игоря, продавал непривычное блюдо. На большой картонке краской, печатными буквами ученика средней школы было написано экзотическое название: хот-дог. В сущности, это была обычная вареная сосиска в батоне, смазанном кетчупом и горчицей. Но толи обаяние незнакомого имени, толи вкус горчицы, отличный от вкуса, знакомого ему по Столовой N°33, — в общем, Игорю казалось, таких сосисок он не пробовал никогда. Цена за штуку была великовата, чтобы баловать себя каждый день или даже раз в неделю (Алене ни хот-доги, ни, главное, их продавец категорически не понравились), но раз в месяц Игорь обмывал получку, заходя на Апраксин двор и покупая хот-дог с бутылочкой (0.33) «Фанты».
— А, здорово, наука! Постоянным клиентам скидка, — фамильярно крикнул продавец, который месяц назад узнал Игоря и между делом, намазывая на одну сторону булки горчицу, а на другую томатный соус (кетчупа не было, обе смеси стояли на прилавке в пятилитровых стеклянных банках) подробно расспросил его.
— Хороший парень, — так же фамильярно, но, в то же время, не без некоторой угодливости сказал он двум громилам сзади. — Все знает о драгоценных камнях.
Игорь кивнул, понимая, что ни объяснений, ни оправданий («мой диплом, на самом деле, по природным силикатам») от него никто не ждёт, что его дело — телячье: расплатился, жди хот-дог, молча жуй его, запивай содовой водой с экзотическим названием и вали в свой институт.
— Да ты не стой, проходи за прилавок, а то тебя там затолкают.
Продавец завел его за прилавок, одновременно закончив какие-то таинственные расчеты с громилами, успел обслужить двух покупателей — и пока оборачивался направо и налево, разъяснял Игорю, что сейчас такое время, когда за науку платят мало, скоро и вовсе перестанут платить, половину институтов сдадут под частные фирмы, а геология при этом — дело прибыльное, главное, думать головой и понимать, куда инвестировать (он так и сказал: «инвестировать», подразумевая, очевидно, во что вкладывать свое время и усилия).
— Определение камней — это тема, — веско сказал продавец хот-догов. — Сейчас многие стали демонстрировать свои частные собрания. И золото там, и платина, и бриллианты, и чего хочешь. А действительно ли это платина? Настоящее ли золото? Это тема. Подумай…
И закончив это темное — и в то же время, совершенно ясное — нравоучение, отпустил Игоря восвояси.
Сбитый с толку (к черту, буду есть сосиски дома, и не важно, если траванусь), Игорь собрался к выходу — но по ошибке врезался вглубь толпы, и оказался с противоположной стороны рынка, там, где выставляли свой товар молоденькие мальчики-художники и пенсионеры — ветераны худ.самодеятельности. Мимо этих рядов без особого интереса шагали сегодняшние громилы, они узнали Игоря и равнодушно кивнули ему.
— Знаешь Жеку? — спросил тот, что помоложе. Видно было, что ему, в целом, не интересен ни Игорь, ни его ответ, просто спросил от нечего делать: ходят они тут, словно патрулируя территорию, а ничего интересного не происходит и не происходит.
Игорь что-то коротко ответил, и второй заметил:
— Четкий пацан, далеко пойдет. Скоро не он нам — а мы ему будем платить.
Они оба усмехнулись — этакий аналог вежливой улыбки, которой аспиранты награждают профессора, на автомате проговорившего всем знакомую шутку. Они пошли в соседний ряд, а Игорь остановился у разложившего свой товар прямо на земле, на газете, керамиста, в котором узнал бывшего сотрудника института — Александра Васильевича Еременко.
Одетый в поношенный ватник, с белым от рака лицом, Александр Васильевич угрюмо стоял над своими изделиями: керамической посудой с совершенно ненужными украшениями, вроде горлышка чайника, выполненного в форме лебединой шеи. Здоровье (даже про себя Игорь боялся говорить слова «последняя стадия») больше не позволяло ему появляться на работе ежедневно, и прошлой весной он уволился; но в дни просветлений Александр Васильевич выставлял на Апрашке свои поделки, зарабатывая тем самым надбавку к скудной пенсии старшего научного сотрудника. То, что за сорок лет карьеры Еременко не дослужился даже до ведущего, не было вызвано ни ленью, ни бездарностью — наоборот, Александр Васильевич казался Игорю ярче и деятельнее многих коллег по ГЕИ (эта аббревиатура, всю жизнь казавшаяся нормальной, приобрела в последние год-полтора дополнительный непристойный смысл, и теперь всякий раз, вспоминая ее, Игорь внутренне запинался). Но был Александр Васильевич, при всех талантах, человеком неуживчивым, нетерпимым, да и судимость его. Сколько уж наслышаны о так называемых перегибах, а по-прежнему отводили глаза, как будто тогда, в марте 1953-его, он и правда, «в сговоре с кулацко-шаманскими элементами, вел хищнические и вредительские действия» и т. д., и т. п. Больше всего Игоря поражало то, что текст приговора совершенно не изменился почти за двадцать лет — как будто Еременко посадили в тридцать седьмом, а не в пятьдесят третьем. И да, совершенно ясно, что посадили его по доносу Макова — подозрительно быстро тот сделал карьеру, да и усердствовал больше других в открещивании от пережитков культа личности. (Естественно, самого Игоря в ГЕИ тогда не было, не было его и на свете — но все происходившее в те далёкие годы он живо представлял по рассказам Александра Васильевича.) «Изломанный и твердый, он напоминал саксаул,» — вспомнил Игорь фразу модного писателя.
Увидев Игоря, Александр Васильевич заметно оживился. Он посетовал на здоровье, на то, что лекарств нигде не достать, а если достать — то не на его, Еременко, пенсию, что целителей нынче развелось много, а настоящих никого, что рекламируют вот уринотерапию, а вот раньше за это с тобой могли сделать такое, что сказать вслух неловко.
— А шаманы, где-нибудь на Алтае или в Бурятии? — спросил Игорь. Сам он шаманами интересовался по-настоящему, и очень радовался, что уже два-три года, как появлялось в печати немало серьезных публикаций на эту тему.
Все они, твердо ответил ему Еременко, были расстреляны. А кого не расстреляли, не сгноили в лагерях — сами забросили шаманство, чтобы не отдать жизнь.
— Но разве от них не остались различные… артефакты? — снова спросил Игорь. Было стыдно ему, человеку науки, произносить это слово. Их воспитали в строгих категориях: предметы быта, предметы материальной культуры, явления духовной культуры, культурные пережитки. Но были эти артефакты, инвесторы, хот-доги — словно призраки другого мира, который совсем рядом, и вот-вот впустит их на свои зыбкие рубежи. И Игорь стыдливо радовался каждому поводу произнести одно из этих слов-ключей; вот даже и сейчас, даже в присутствии Александра Васильевича — человека старой закалки — не упустил попытки отворить волшебный сезам. Как-то вечером с Аленой по телевизору они смотрели очередную новую программу о необъяснимых небесных явлениях. Ведущий, по моде одетый в джинсовую куртку, интервьюировал жителей какого-то столичного микрорайона. «И как я поняла, что это объект — потому что он светился.» Алену забавляли неумелые объяснения очевидцев («Не ходят покойники-то,» — процитировала она Булгакова, первую часть которого прочитала ещё в детстве, с боями отобрав у старшего брата-интеллектуала), а Игорь сочувствовал им. Разве не были для них эти Н.Л.О. тем, чем были для него ежемесячные визиты на Апраксин двор? Александр Васильевич между тем вел какой-то свой рассказ, в котором всплыло трудновыговариваемое имя какого-то нганасанского шамана.
— В стране мертвых он встретил своего отца, и тот пытался поразить его в самое сердце.
— За что? — очнулся, пытаясь на ходу восстановить нить беседы, Игорь.
— Я же говорю, став мертвым, ты делаешься смертельным врагом для всех живых. Это верный источник, я справлялся в библиотеке и в архиве Института этнографии; их сотрудники, Попов и Долгих, работали с тавгийцами. Ну, нганасанов так называли до тридцатых годов.
— Как кетов — енисейскими остяками…
— Да, да… Ну я и говорю: отец, белый шаман, ну, то есть, снежный шаман, шаман мертвых, понимаешь? У него был черный камень, коготь Земли, и в мире мертвых он мог убить, мог убить и в мире живых, в руках опытного шамана, но главное — лечил он этим камнем.
— Кто лечил, покойный отец? — увязав концы путаного повествования, уточнил Игорь.
— Нет, шаман, Василий Остыркин. Они с отцом вступили в схватку. Отец попытался ударить сына, вырезать ему сердце и сожрать его. Но удар попал по плечу. У Василия рука была ссохшаяся — коммунисты говорили, мол, от оспы, но сам он говорил, что это коготь Земли след оставил. Чудом выжил. Его потом так и прозвали: Декамэй — по-ихнему, Порезанный.
— Он выжил после встречи с мертвым отцом, который пытался поразить его волшебным камнем, — подвел итог Игорь. — Отобрал камень, вернулся — и сделался после этого могущественным шаманом.
— Ну да. И вот этот камень, коготь Земли, всю жизнь оставался с ним. И даже после смерти никто не решился взять его: ни живые, ни мертвые. Это единственный правдоподобный предмет, который я смог отыскать.
Игоря покоробило от этого слова: «правдоподобный». Ещё более тягостное впечатление на него произвела путаная речь знакомого, вроде тех бывших преподавателей марксизма-ленинизма или, более того, научного атеизма, которые с недавних пор взялись организовывать экспедиции чуть ли не в поисках снежного человека («сам-то я во все это не верю, но…» — и вот после этого «но» начинались какие-то сбивчивые и малоприятные объяснения). С другой стороны, понятно, человек при смерти, физически страдает, боится — тут и не так заговариваться начнёшь. Чтобы как-то поддержать пенсионера, Игорь сказал:
— Я мог бы в ближайший отпуск поехать в те края. Если какие-то сведения о когте Земли сохранились…
— Ты дурак или как? — неожиданно твердо произнес Александр Васильевич. — Так тебя туда и пустят. Это Таймыр, голубчик. Как ты гэбэшникам будешь объяснять… А билет на самолёт? Надеешься накопить? Или кредит откроешь? Выкинь это из головы. Я сдохну, ты сдохнешь, Аленка твоя сдохнет — все под Ним ходим и все там будем.
Спустя примерно неделю Игорю приснился странный сон. В нем перемешалось все: разговор с Александром Васильевичем, проблемы в ГЕИ, сосед Николай Иванович (которого Алена, в очередной раз цитируя кого-то, называла Никанором) и бесконечные программы по телевизору, наполненные сигналами того, другого мира… в общем, понятно. Во сне Игорь выходил во двор (он был почему-то в валенках и в нарядном пиджаке), и у мусорки встретил Николай-Иваныча. Николай Иванович (в обычной жизни бухгалтер на заводе полиграфических машин), вооруженный дисковой антенной, сообщил, что четвертую ночь подряд исследует сигнал необычной структуры, идущий откуда-то от Веги (альфа Лиры — прибавил он, как будто для несведущего Игоря это что-то меняло). Во сне Игоря не удивило, что сосед держит антенну прямо в руках, и никаких других устройств у него нет в помине.
Тут внезапно завыли собаки; Игорь обернулся в сторону дома, и на пустыре (на месте его дома был пустырь с сухой травой, торчащей из грязного снега) насчитал их с десяток; они все смотрели куда-то в небо. Игорь обернулся к Николаю Иванычу, тот ползал с антенной в руках, как сапер в положении лежа. «Видимо, Вега лежит сейчас где-то в районе надира,» — подумал Игорь, и оставил соседа.
Между тем, холодало. «Следует проводить разведку быстрее, — подумал Игорь, — а то к черту замерзну.» На ветру возиться с ЭРС было неприятно, и Игорь жалел, что не взял куртки потеплее. Он сделал замеры на двух точках (собаки за спиной скулили и скулили), а когда перешел на третью, цифры на панели погасли. Нашептывая — не ругательства, по школьной привычке Игорь не ругался, заменяя соответствующие выражения неопределенными междометия вроде «чего ж ты так» — Игорь тыкал клавиши и проверял идущий от генератора провод, когда почувствовал, как ЭРС задрожала.
Потом он понял: дрожит не ЭРС, дрожала земля. Вибрация нарастала, и единственное, о чем думал Игорь, это о том, что за описание землетрясения в Ленинградской обл. ему дадут крупную премию. «Сейсмографа нет,» — думал он, лихорадочно настраивая ЭРС, которая снова зажглась — только совсем непонятными цифрами. Вдруг прямо из центра неба в скверик с чахлыми деревцами и занесенной снегом песочницей ударил луч света. И навстречу ему из земли поднялся кристалл, граненный, черный, слегка отражающий тусклый свет фонарей. «Коготь Земли, — понял Игорь. — Оникс или, скорее, шпинель.»
На следующее утро Игорь, вопреки обыкновению, вспомнил сон. Точнее, он забыл и собак, и Николая Ивановича с антенной, и исчезнувший дом — а коготь Земли застрял в памяти. Игорь вышел на работу пораньше, и, свернув с дорожки, направился в сквер. Там был раскидан мусор отталкивающего вида, но Игорь точно запомнил место, где находился камень из сновидения. Как ни странно, именно здесь снег был разрыт (даже словно не разрыт — а разбросан изнутри, заметил Игорь), и в мерзлой почве торчал серый кусочек гравия. «Коготь Земли,» — со смесью радости и разочарования подумал Игорь. Он уже встал и собрался развернуться и шагать к остановке, но присел снова, осторожно разрыл пальцами землю и сложил камушек в карман.
