СЕМЬ ИСКУССТВ

Они с женой, вспоминал он, надеялись, что, может, им повезет, и они уйдут из жизни одновременно, когда придет срок. А сам он в душе думал, что если нельзя будет так, то пусть его не станет первым. А получилось все совсем наоборот…

Павел Товбин

СКАЗКА

Утром паучок прицепил свою нить к потолку и пополз по ней вниз, с опаской оглядывая пространство вокруг себя в спальне дома, расположенного где-то на краю Земли.

Паучка увидел человек по имени Симон. Он лежал и смотрел в потолок, укрывшись одеялом, на широкой деревянной кровати, в которой много лет спал с женой. Жена его недавно умерла, а поскольку он не представлял жизни без нее, то почти перестал выходить из дома и терпеливо ждал, когда покойница позовет его к себе, чтобы и дальше быть вместе.

Симон смотрел на паучка и думал: «Какие у него осторожные движения!» И еще: «Интересно, куда он поползет…»

Симон поднялся и подошел к зеркалу, пока паучок еще двигался вниз. По всей комнате лежали в беспорядке старые вещи: халат с большой дыркой по шву в правом кармане, голубая рубашка со слишком широким воротником, купленная когда-то для его молодого тела, фотография покойной жены, сделанная вскоре после их свадьбы много лет назад. Даже нераскрытая газета, соскользнувшая на пол, пряталась от него уже больше месяца.

Из зеркала на него глядел одинокий человек со щеками, заросшими серо-белой щетиной, с большим носом и удивленными глазами. Один глаз был темно-коричневый и скучный, а другой, посветлее, был еще полон юности.

— Унылое зрелище, — сказал он сам себе, сдавил лицо в ладонях и покачал головой.

Паучок наконец спустился и пополз по полу. Обошел человека, затем вернулся, зацепил его правую ногу тонкой прозрачной нитью, которую выпускал из желез на брюшке, и направился к двери, приглашая человека следовать за собой.

— Ну иди же, малыш! Я-то тебе зачем? — спросил Симон и приоткрыл дверь. Паучок остановился на пороге, словно решая, можно ли отправиться дальше. Наконец собрался с силами и вышел в небольшой заброшенный сад.

Когда-то здесь росли разноцветные гордые розы, покачивались над сытой щедрой землей благоуханные цветы черемухи, сладко дышал по вечеру жасминовый куст, но все это сохранилось лишь в памяти Симона, ведь после кончины жены он перестал следить за садом, объясняя себе, что там, где он вскоре встретится с ней, будут другие сады. Цветы и деревья от обиды ушли прочь из его дома, оставив лишь ямы в развороченной земле, которые быстро заросли сорной травой.

Человек двигался за паучком, ползущим по дорожке, еле заметной среди сорняков.

«Почему я следую за ним? Он словно ведет меня за собой. Куда?..»

Оба шли очень медленно. Солнце приближалось к середине неба, становилось тепло.

На просторном листке лопуха в лучах солнца нежилась улитка. Смущенный паучок долго полз вокруг, а человек осторожно перешагнул через лист лопуха, чтобы не мешать улитке в ее неторопливой жизни, дождался своего спутника, и оба пошли дальше.

Симон спустился по склону, затем повернул возле ручья, следуя за нитью паучка, и вышел на опушку березовой рощи. Его дом уже не был виден. Как странно, подумал Симон, эта роща казалась им с женой очень далекой. Так они ни разу до нее и не дошли за все годы.

В этот момент паучок, который отдыхал возле ближайшей березы, решительно двинулся в путь вокруг дерева. Симон последовал за ним. Некоторые старые березы уже облысели. Солнечные лучи пронизывали всю рощу, милосердно оставляя небольшие участки тени у подножья деревьев. Ни дуновения ветерка, легкие листья недвижно висели в пространстве между землей и голубым чистым небом.

От усталости Симону уже казалось, что сердце бьется прямо в горле, и он задыхался, хватая воздух пересохшим ртом. Он еле двигался, чувствуя мучительную тяжесть своих ног и боль в спине.

Выйдя из рощи, он увидел впереди две яблони. На их ветвях висели спелые, полные прозрачного вкусного сока плоды. Паучок освободил Симона, обвился паутинкой вокруг яблони и застыл на месте, устав от непосильно долгого пути.

Когда Симон подошел к деревьям, обе яблони шевельнули ветками и опустили их прямо к его лицу. Симон протянул руку, и яблоко прохладной гладкой кожицей легло ему на ладонь. Яблоко было теплее с той стороны, где на него светили лучи солнца. Вторая яблоня распрямила свои согнутые навстречу человеку ветки, и яблоки повисли высоко над головой, уже недоступные Симону, — видимо, от обиды на то, что он протянул руку к плодам другого дерева.

Симон провел кончиками пальцев по тонкому светло-коричневому отростку, прочно соединившему плод с взрастившим его деревом, но не торопился срывать яблоко. Оскорбленная его колебанием, решив, что он отказывается от ее щедрого дара, яблоня распрямилась и подставила свои листья и плоды яркому солнцу, подняв их высоко над головой «обидчика».

Симон присел под деревом, чувствуя, что ноги уже не держат его, прислонился головой к стволу и приложил обе ладони к траве, чтобы почувствовать теплую влагу на ее тонких листьях, еще сохранившуюся с ночи, и ощутить, как движутся живительные соки в земле, питающие деревья и травы.

Вскоре он задремал. Ему снился паучок, который терпеливо карабкался на яблоню и соскальзывал с нее, но, не теряя надежды, вновь пускался в путь.

Тем временем из березовой рощи вышли юноша и девушка.

— Смотри, какие чудесные яблоки на деревьях, — воскликнула девушка. — Они, наверно, сладкие.

— А может, они еще горькие? — усомнился осторожный юноша.

— Сейчас узнаем! — весело ответила девушка. Она подошла ближе к яблоне и увидела Симона. Он спал, тихонько похрапывая, с приоткрытым ртом. Слабый ветер теребил длинные пряди седых волос на его шишковатом черепе.

— Не будем его будить, — прошептал юноша и потянул девушку за руку, прочь от дерева.

— Но я хочу! — она топнула в нетерпении ногой. Юноша вздохнул, понимая, что спорить с подругой невозможно.

Насмерть перепуганный шумом паучок, который уж совсем было собрался в обратный путь, вновь спрятался в складку коры яблони и замер.

Ближняя ветка яблони склонилась к юноше, затем вернулась на прежнюю, недосягаемую для него высоту. Юноша нерешительно глянул на прекрасную девушку. Ее кожа светилась в ласковых солнечных лучах. Она смотрела на своего спутника непреклонно. Дерево, словно дразнясь, вновь опустило ветку с яблоками, и в высоком прыжке юный странник сорвал для подруги желанный плод.

Яблоко лежало на ладони девушки, бледно-зеленое, с розовыми боками и воинственно торчащим черенком. Оно покачивалось, словно норовило сбежать от прикосновения тонких пальцев.

— Полное сока, душистого сладкого сока… — мечтательно произнесла девушка, не сводя глаз с яблока.

— Почему же ты не попробуешь его? — спросил ее спутник.

— Давай попробуем вместе — и ты, и я… ты с одной стороны, а я с другой, где больше розового цвета.

Они приблизились друг к другу. Девушка держала плод в обеих ладонях. Их губы теперь разделяло лишь небольшое яблоко. Оба откусили от него. Девушка прижалась на мгновенье к юноше, коснулась его лица губами, отступила в сторону. Затем отвернулась, крикнула:

— Догоняй же! — и побежала прочь. Юноша пустился за ней.

В этот момент Симон проснулся и почувствовал, что немного отдохнул. Паучок в его сне так и не сумел забраться на яблоню. От усталости и разочарования он скрутился в крохотный комочек и исчез из сна Симона.

Прямо перед лицом человека с ветки свисали два яблока.

— Спасибо за твой щедрый дар, — с этими словами Симон сорвал оба яблока и приложил их к щеке. Плоды еще пахли обильным дождем, что прошел под утро.

Яблоня неспешно подняла свою ветку, видимо, удовлетворенная его благодарностью. Симон с трудом приподнялся с земли, опираясь рукой на ствол дерева, и медленно побрел домой, забыв про паучка, который привел его к яблоням.

Солнце уже клонилось к горизонту, когда он наконец вошел в свой дом где-то на краю Земли и тяжело опустился на стул. Следом он оглядел комнату, удивляясь разбросанной одежде, старым газетам, одеялу, свисающему с кровати.

— Как же я этого не видел? — спросил он себя. — Ведь еще утром я вышел из этой комнаты, полной скучной затхлой старости. Жена была бы в ярости из-за беспорядка.

Симон подошел к окну, отодвинул занавеску и выглянул в опустошенный сад. День был ясный, земля высохла после ночного дождя. Ничего не осталось от аккуратных грядок, от бережно подвязанных его покойной женой цветов роз, от пионов, георгин, от бурно росшего жасмина и кустов лаванды. Была лишь сухая разрытая земля, вся в ямах и трещинах, которые появились, когда цветы уходили из сада, унося с собой глубоко ушедшие в землю корни. Ушли даже все три березы и высокая, как дерево, черемуха. Одним из последних, видимо совсем недавно, ушел из сада большой куст красной смородины, оставив на земле лишь несколько засохших красных ягод на тонких черенках.

Как же он мог ничего не заметить, удивился Симон… Он был слишком занят своими переживаниями, забыв о саде, о растениях и цветах, которых так любила его жена. А они поняли, что никому больше не нужны, и ушли. Все, что ему осталось, это лепестки цветов на земле, куски сухих уже корней, несколько мертвых травинок и червяк возле забора.

В этот вечер он сумел лишь собрать с пола старые газеты, осторожно сгибая колени и опираясь о пол и кровать, и развесил аккуратно в шкаф валявшуюся одежду. От усталости у Симона сильно болели колени, и он не мог полностью разогнуть спину, однако заставил себя пройти на кухню и принес яблоки в спальню, положив их возле кровати. Они пахли молодыми листьями.

Они с женой, вспоминал он, надеялись, что, может, им повезет, и они уйдут из жизни одновременно, когда придет срок. А сам он в душе думал, что если нельзя будет так, то пусть его не станет первым. А получилось все совсем наоборот…

Детей у них не было — они поздно встретились. Она признавалась:

— Как жаль, я бы таких ребятишек тебе родила…

Иногда она плакала по ночам, а он лежал рядом и боялся спросить: мало ли о чем ей хочется плакать, зачем мешать — и в горе, и в радости.

Когда Симон погасил лампу, в открытом окне была видна полная луна и ночное небо, и ему показалось, что свет бродит по комнате, отражается в яблочных боках, и они светятся голубым светом далеких звезд.

Он спал крепко и проснулся позже обычного. Солнце уже поднялось высоко и заглядывало в его комнату.

Усталость минувшего дня еще тяготила его, но он заставил себя одеться, побриться на ощупь, избегая смотреться в зеркало. Завтракал быстро, чувствуя нетерпеливое желание прикоснуться к яблокам, даже отказал себе в привычной чашке утреннего кофе, который сам варил, никому не доверяя, хотя его покойная жена утверждала, что напиток получается слишком крепким, и называла весь процесс приготовления и дегустации «шаманством» и «ритуальными плясками дикарей».

Симон положил яблоки в тарелку, решив разрезать их на аккуратные доли острым коротким ножом. Однако не успел он поднести нож к яблокам, как они сами распались на неравные части, и на тарелку высыпались семена, еще почти белые, с острыми носами, будто стайка небольших утят, хотя несколько семечек уже начали темнеть. Симон сидел и смотрел на семена, почти не удивляясь тому, что плоды отказались от прикосновений острого лезвия его ножа.

Симон вспомнил жену в больнице, ее покорные глаза за несколько дней до ухода, вспомнил, как она повторяла еле слышно:

— Я хотела верить в чудо. Но уже нет сил, я так устала.

И он отворачивал от света лицо, чтобы она не видела, как он задыхается от слез.

У нее были маленькие руки. Симону нравилось прятать их в своих широких ладонях. Иногда, когда он подносил ее пальцы к губам, она со смехом высвобождала свои руки и дергала его за бороду. Тогда он носил бороду, потому что ей это нравилось.

Симон положил несколько семян на ладонь. Сначала они лежали недвижно, будто осваиваясь на новом месте. Затем два семечка стали медленно сами собой покачиваться с боку на бок, и Симон почувствовал, что от них исходит тепло.

— Как странно! — сказал он громко. Как многие одинокие люди, он часто разговаривал сам с собой. — Что же вы от меня хотите? — продолжил он. — Вам, наверное, надо в сад, хотя от него ничего не осталось, только земля.

Живые семена двигались как крохотные теплые существа на его ладони. Казалось, еще мгновенье, и они скользнут прочь от него, поэтому Симон поспешил в сад, решив, что далекая мать-яблоня шлет ему ясное указание, настаивая на скорейшей посадке семян в землю.

Когда-то в детстве он уже пытался вырастить дерево из семян вкусной груши, которые просто положил в ямку, вырытую в земле, и побрызгал водой. Каждое утро Симон приходил посмотреть на свое дерево, которое так и не появилось из земли. Его мать, женщина академического склада ума, объясняла, что семена должны сначала прорасти и немного окрепнуть, прежде чем их можно будет опустить в землю. Симон тогда не решился спорить с матерью и промолчал, хотя был убежден, что деревья должны сами захотеть вырасти.

— Наверно, — объяснял он себе, — тогда этому грушевому дереву что-то не понравилось, и оно решило не выходить ко мне из земли.

Уже на следующий день на поверхность выбрались два зеленых росточка и стали быстро расти среди ям и остатков сухих корней. Вскоре один из них выпустил крохотный листок. Теперь Симон приходил в сад каждый вечер, чтобы посидеть со своими яблонями из крохотных семечек, похожих на маленьких утят. Он знал, конечно, что яблоням, как и другим садовым деревьям, обычно требуется время, чтобы выйти из земли, подняться над ней, окутаться свежей корой, зачать и вырастить плод, но ощущение чего-то необычайного, властно смещающего границы яви и вымысла, которое не покидало его со времени прогулки с маленьким пауком, не оставляло места для удивления.

Однажды ночью, ближе к середине лета, Симон проснулся от шума дождя со странным чувством. Несколько мгновений он лежал, натянув теплое одеяло до подбородка. Он любил дождь, особенно весной, когда с неба льется прохладная вода, а в вышине с грохотом сталкиваются тучи. В такую ночь приятно проснуться, не открывая глаз, вспомнить, что лежишь в тепле, и снова крепко уснуть. Однако в этот раз чувство непонятной тревоги мешало ему слушать шум дождя и отгоняло сон. Он откинул одеяло и стал медленно сдвигаться к краю кровати. Затем, крепко держась за край, опустил ноги и нашарил домашние туфли. Яростно сверкнула молния, осветив на миг простое убранство спальни: продолговатое зеркало в деревянной раме, комод, на котором стояла лишь одна фотография — жены Симона, снятая через год после их скромной свадьбы. И маленький столик, где остались лежать разноцветные маленькие карточки: она любила писать Симону записочки со смешными рисунками.

Голубая вспышка молнии, казалось, подтолкнула Симона, и он встал. Натянул поверх пижамы старый дождевик, сунул босые ноги в резиновые сапоги и двинулся в сад, снова пожалев, что не сменил давно сгоревшие лампочки в саду.

Он не знал, как подойти к яблоням в темноте, чтобы их не растоптать, и остановился, чувствуя, как вода течет по лицу, по шее и проникает внутрь сапог. Вновь полыхнула молния, уже в отдаленье, но Симон успел рассмотреть лужи на земле, которые казались очень черными, и два ярко-зеленых в свете молнии ростка, уверенно стоявших над землей, не пугаясь порывов ветра. Он еще какое-то время постоял тут и вскоре вернулся в дом с почти детским чувством гордости за юные яблоньки.

Ночью, несмотря на легкий жар, он спал крепко, чего с ним уже давно не случалось, и проснулся с улыбкой. Во сне он ходил на станцию железной дороги встречать поезд, с которым должны были прислать заказанные по каталогу подарки жене ко дню рожденья. Он возвращался домой, обвешанный подарками, зная, что она будет ходить из комнаты в комнату, словно показывая подарки всему дому — и окну, и фотографиям на стенах, и даже зеркалам. Он шел, улыбаясь в ожидании ее радости, и в этот момент проснулся.

В этот год похолодало позже обычного. Лишь ближе к концу осени ветры стали холодными, и вода в лужах после дождей хрустела первым льдом поутру, когда Симон выходил в сад. Он смотрел на два окрепших ростка, один выше другого, не удивляясь их магически быстрому росту в земле, которая казалась совершенно безжизненной с той поры, как ушли все цветы и деревья. Ему казалось, что под первым слоем, похожим на скорлупу, на бездыханную оболочку, скрывается сердцевина огромного животного, полного питающих соков, со своим жизненным циклом, своими предпочтениями, желаниями, собственными, не всегда понятными человеку прихотями, со своей душой. Земля ведь когда-то отвергла семена груши, посаженными неопытным мальчишкой, но почему-то приняла и питает ростки яблонь…

Симон терпеливо вспоминал то немногое, что знал о выращивании плодовых деревьев в саду. Он читал когда-то, что ветви яблонь должны быть расположены в солнечной части сада, чтобы плодоносить, когда вырастут. Но по весне надо думать, как уберечь деревья, особенно молодые саженцы, от вредителей. Эти мысли не давали Симону покоя всю зиму, в течение которой он все так же выходил в свой опустошенный сад, где жили, казалось, лишь два поднявшихся над землей стебелька. Ведь его яблони продолжали расти и крепнуть даже зимой, когда деревья и цветы обычно спят.

Он сидел в саду, всегда под вечер, когда солнце уже опускалось за горизонт, одетый в толстое пальто с сильно потертыми рукавами, с ярко-красным шарфом на шее. В дни снегопада он натягивал на себя старый черный дождевик с большим капюшоном, который наезжал на глаза. Каждый вечер Симон рассказывал своим саженцам добрую сказку на сон грядущий, как рассказывают родители детям, чтобы они выросли такими же, как герои этих сказок.

Когда его не станет, думал Симон без горечи, кто-нибудь другой поселится в этом доме. Век домов долгий, в несколько человеческих жизней. У новых обитателей окажется большая веселая семья. К ним вернутся деревья, цветы. Дом быстро забудет про них с женой. И это хорошо, правильно, что помнить его будут разве только эти яблони, если вырастут.

* * *

Прежде они любили приезжать вместе в город, чтобы сделать закупки на неделю, обычно ранним утром в воскресенье, когда солнце лишь поднималось над лесом, подступавшим к городу с юга. Они шли выпить кофе у Линды, где их уже ждала свежая выпечка, прямо из жара очага. Холодное масло быстро таяло на разломе, проникало вглубь булочки, и белый мякиш становился светло-желтым. Если кроме них в кафе никого не было, Линда, крупная полная женщина с красными щеками и улыбкой, в которой не хватало одного зуба сбоку, присоединялась к ним. Женщины обсуждали последние новости, говорили о том, что с уходом из города фабрики город умирает. К тому же летом становится жарче с каждым годом, и от этого трава на лугах выгорает рано, фермеры жалуются на климат, а молодые люди уезжают в столицу в поисках работы и более не возвращаются. От этого население города быстро стареет.

— Я уже не помню, когда в город приезжала новая молодая семья. Да и что им здесь делать теперь! — огорчалась Линда, снимая тесто с толстых пальцев с обломанными ногтями.

Когда жены Симона не стало, он перестал появляться в городе. Линда привозила их обычный недельный запас продуктов — такой, как они покупали, когда их было двое. Симон безучастно смотрел на нее, не пытаясь напомнить, что еды нужно теперь меньше.

— Надо жить дальше, — говорила Линда. Она искренне желала помочь Симону, но даже когда пыталась его мягко уговаривать, ее голос звучал оглушительно бодро, как сигнал к наступлению.

— Да зачем же? — искренне не понимал Симон.

Он не сердился на Линду, был ей скорее признателен, хотя не вполне понимал, что она от него хочет. Все казалось ему правильным: поскольку жить без жены он не хотел, было естественным просто ждать, когда можно будет наконец увидеться с ней. Симон не сомневался, что жена наверняка его уже ждет там, где она есть.

Однако несколько дней назад ему приснилось, что он быстро, в большом волнении идет по лугу, раздвигая руками высокую, почти в пояс, пожелтевшую от яростного летнего солнца траву. Ему жарко, он стирает пот со лба и видит неподалеку жену. На ней белая юбка и белая блузка с голубыми вставками. Затем, по мере его приближения, к жене присоединяется покойная мать Симона, которую он давно не вспоминал. Она, как всегда, одета в деловой костюм из темной ткани, без каких-либо украшений, кроме маленькой брошки с изображением Минервы, которую он помнил с детства. Мать, наверно, торопилась, и из ее строгой прически выбилась длинная русая прядь. Обе женщины поворачиваются в его сторону, смотрят на него с удивлением — и когда он уже совсем близко, разом отворачиваются и очень быстро удаляются от него прочь в сторону ярко горящего заката.

Сон смутил Симона, поскольку было понятно во сне, что жена, да и мать, не зовут его к себе, как он надеялся. И он впервые подумал, что, быть может, Линда была права.

Зима в тот год, поздно начавшись, длилась долго, с метелями и злыми ветрами, которые редко появлялись в их краях. Симон укрывал ростки одеялами и смахивал с них поутру иней. Иногда он отогревал одеяла в доме и вновь укутывал ими своих питомцев. Он не знал, можно ли так поступать, но спросить совета было не у кого: обитатели городка, близ которого они когда-то поселились, покинув большой город, в котором провели большую часть совместной жизни, яблонь в садах не выращивали.

Когда-то здесь на огромной фабрике создавали самый вкусный в мире горько-сладкий шоколад, который два раза в день, в полдень и в три часа пополудни, специальными поездами с вагонами, крашенными ярко-красным цветом, отправлялся в путешествие по стране и далеко за ее пределы. Фабрика работала в три смены, не останавливаясь ни днем, ни ночью, и весь город, казалось, все его здания, листва, одежда, даже дыхание людей были пропитаны этим сладким, с горчинкой, духом шоколадного рая. Окрестные фермеры уже с рассвета везли молоко в город, необходимое в больших количествах. Однако после смерти владельца фабрики, не оставившего потомства, новые хозяева решили перенести производство шоколада ближе к центру страны, и когда впервые за почти тридцать лет погасли три гигантские трубы фабрики, одетые в кирпичную оправу, город совсем захирел. А на железнодорожной станции, не дойдя до конечной остановки метров сто или двести по подъездным путям, застыл в задумчивом ожидании сладкого груза поезд с ярко-красными товарными вагонами, которые постепенно ржавели.

Снег полностью сошел лишь ко второй половине апреля, и стало понятно, что Симону удалось сохранить лишь одну яблоньку, которая уже опередила его в росте и даже оделась свежей корой. Второй же росток сник, а потом и вовсе съежился и оказался на земле. Симон приподнял его, но в нем уже не было живительных соков, лишь пустая оболочка.

У Симона острой болью сжалось сердце. Несколько мгновений он стоял, склонившись, не в силах пошевелиться. Затем осторожно опустил погибший росток наземь и распрямил его, чтобы тот лежал на земле во весь свой небольшой рост.

На следующее день Симон решил вновь отправиться к двум яблоням, что за рощей, в надежде получить другие плоды, полные семян. Утро оказалось холодным, с неприятным пронизывающим ветром, но ясным. Симон первым делом вышел в сад, полюбовался на зеленовато-серую гладкую кору своего единственного деревца и вернулся в дом. На небо выплыла бледно-серая туча, но не сладила с ветром и, разделившись от досады на две неравные части, уплыла в сторону далекого горизонта.

Симон походил из комнаты в комнату, позаглядывал во все углы, поискал под шкафами и даже залез на пыльный чердак, где лежали и стояли у стены какие-то предметы в аккуратных пластиковых мешках, предназначение которых было забыто много лет назад, еще при жизни жены. Однако своего спутника-паучка Симон не нашел и с некоторым сожалением отправился в путь к двум яблоням один. Отсутствие проводника казалось Симону своеобразным нарушением правил, оно как бы выводило его за пределы той непонятной ему череды случайностей, что привела быстро растущее чудо-деревце в его опустошенный сад.

Он шагал в сторону березовой рощи довольно быстро. Ветер дул в спину, но постепенно слабел. Солнце пригревало землю, которая тысячью запахов пробуждалась навстречу ритуальному шествию планеты от зимы к откровению весны, затем к лету с его урожаями и высохшими от жары травами, а позже — к закатным краскам осени и очередному периоду зимнего полусна.

Симон прошел по склону мимо кустов сирени. Его дом уже давно скрылся за поворотами, когда глазам вдруг открылась густо-серая, с темными прожилками, стена плотного тумана, что висела там, где, как ему помнилось, была березовая роща. Он осторожно двигался от дерева к дереву, почти на ощупь. Туман висел, крепко зацепившись за ветки. Симон чувствовал влагу на лице, на руках. Он пожалел, что вышел из дому без фонарика, но казалось странным и невозможным брать его с собой для обычной, как он предполагал, прогулки в середине ясного солнечного дня. К тому же в таком густом тумане от фонаря было бы не слишком много толку.

От сильного толчка у Симона перехватило дыхание. Он схватился за грудь, потом нащупал торчащую толстую ветку. Лишь немного выше — и удар пришелся бы ему в горло. Он остановился, стер влагу с лица и решил попробовать переждать туман, чтобы продолжить свой путь, когда увидел неподалеку размытое желтое пятно ручного фонаря и услышал голоса. Говорили двое: мужчина, видимо, немолодой, с сильной одышкой, переводя дыхание после каждой фразы, и женщина — голос молодой, звонкий.

— Какие страшные мрачные болота! Чудом ведь спаслись, — сказала женщина.

— Они продвигаются вперед. Как живые, — ответил мужчина. — Но, кажется, идут в обход города.

«О каких болотах они говорят?» — удивился Симон.

Свет фонаря на миг ослепил его, и он сначала отвернул голову, после обнаружив перед собой высокого мужчину и женщину в походных комбинезонах и брезентовых сапогах, заляпанных высыхающей грязью. У мужчины на щеке тоже оказалась грязь. Женщина была небольшого роста, крепко скроенная и немного похожая в комбинезоне на шар.

Симон знал в лицо всех или почти всех жителей городка, но эти путники не были ему знакомы. После дружелюбных приветствий он не удержался:

— Простите, я невольно услышал ваш разговор… О каких болотах вы говорили?

— Там, — сказала женщина и махнула рукой куда-то за спину. У нее был низкий, но приятный голос, хотя она была явно взволнована.

— В той стороне глухие страшные болота, — добавил мужчина и также показал куда-то в сторону выхода из рощи, куда и шел Симон.

— Но там, сразу за этой рощей, большая поляна и две высокие яблони. Вот только туман немного рассеется, и я двинусь к ним.

— Дальше идти нельзя, — возразил мужчина, останавливаясь после каждой фразы так, что его слова звучали еще более убедительно. — Там только непроходимые болота вокруг. Мы вот немного поплутали в тумане и еле выбрались. И никогда там ничего и не было. Может, и было что другое, но этого уже и не вспомнить сейчас.

— Это болота напускают такой туман, что днем кажется, будто темная ночь вокруг, — добавила женщина. Она взяла мужчину за руку. — Нам пора. Прощайте. И возвращайтесь, туда пути нет.

Симон вынырнул из липкого тумана на опушке рощи, двигаясь очень медленно, чтобы еще раз не налететь на дерево. Боль в груди усилилась. Плотная серая стена осталась позади, и, пройдя по склону и повернув вдоль неширокого ручья, рядом с которым стоял полуразрушенный сарай с дырой в крыше, он увидел свой сад, залитый солнечным светом.

«Быть может, — думал он, — деревья узнали о приближении болот, несущих погибель, поэтому семена так спешили оказаться в земле, чтобы спрятаться и сохранить память о той яблоне, которая вырастила плоды и ждала случая, чтобы предложить их прохожему путнику. В этот день им оказался я».

Симон теперь проводил в саду близ своей яблоньки целые дни в страхе, что возможные вредители или яркое солнце повредят молодому дереву даже после того, как он старательно покрасил кору белой известью, отражающей свет. Он решил, что даже если покойница жена теперь позовет его к себе, то не послушает ее, как хотел прежде, а дождется появления первых плодов.

Симон снова сам ездил в город за покупками на неделю. Обычно он приезжал пораньше, чтобы зайти сначала к Линде и поспеть к утренней выпечке ее замечательных коржиков и булочек с маком. Линда, казалось, не менялась со временем: все так же красны были ее щеки и щербата дружелюбная улыбка.

— Я рада, что ты немного оправился, — говорила она и хлопала Симона по плечу тяжелой рукой со сломанными ногтями и следами теста между пальцев.

Он пытался осторожно выспросить у нее, не слышала ли она о таинственных болотах, которые двигаются в сторону города, но словоохотливая всезнайка Линда не знала ничего о болотах.

Так прошел месяц и другой после встречи в тумане, и всякий раз Симон, прислушиваясь к разговорам знакомых горожан и случайных встречных, которые изредка появлялись в городе, убеждался в том, что никто из них не бывал в той березовой роще, за которой должны были простираться гибельные болота.

Как-то после очередной поездки в город Симон сидел в саду дольше обычного. Ночь выдалась теплой и звездной. На боковой ветке своей яблоньки он заметил несколько зеленых плодов, которых накануне еще не было. Он встал и подошел к дереву, рассматривая эти маленькие крепкие яблоки со смешанным чувством восхищения могуществом природы, позволившей из нескольких маленьких семечек быстро взойти целому дереву, и мудростью той давней яблони, почти заставившей его взять свои плоды.

— Надо попробовать найти те яблони. Если мне удастся вырастить еще одно дерево, вместе у них будет больше шансов стать крепкими, здоровыми и жить долго. Завтра пойду опять, — твердо решил Симон.

Он долго ворочался — ему вдруг неудобной сделалась подушка, потом стало душно под одеялом, и он вовсе сбросил его на пол, плотнее натянул на себя клетчатую простыню и повернулся лицом к окну, чтобы утром его могло разбудить солнце.

Ранним утром из-под кресла, придвинутого к двери, выглянул паучок. Он подполз ближе к кровати, где крепко спал Симон, и остановился в ожидании его пробуждения.

Тем временем у калитки в сад появились юноша и девушка. Девушка держала за руку малыша, который другой рукой тер заспанные глаза и собирался заплакать.

— Эй, хозяева! — позвал юноша. — Есть кто живой?

Он осторожно приоткрыл калитку и вошел в сад.

— Хочу это! — сказал малыш и подбежал к дереву.

— Оно еще неспелое, — сказала девушка.

— Я все равно хочу! — ответил ее сын.

— Он тебе никого не напоминает? — улыбнулся отец малыша.

Словно пытаясь разрешить их спор, яблоня опустила на миг ветку, и ребенок сумел сорвать плод, который сам лег ему на руку. Он откусил, скривился и бросил яблоко наземь со словами:

— Фу, какое противное — кислое-прекислое.

Маленькое яблоко покатилось по земле и зацепилось черенком за густую траву, заполнившую яму, где прежде жили корни высокого куста черемухи.

— Не торопись, сын, — ответил отец. — И не торопи дерево. Оно еще окрепнет и даст вкус и сладость хрустящей мякоти своих плодов.

Юноша и девушка подошли ближе к окну дома, что вело в сад. За занавеской можно было разглядеть спящего Симона.

— А вдруг он умер? Я не хочу, чтобы наш сын его видел! — сказала с испугом девушка. В этот момент Симон повернулся с боку на бок.

— Лучше подождем, пока он проснется, — сказал юноша. — Быть может, он тот, кого мы видели спящим когда-то в лесу, когда ты меня поцеловала. Ведь он принес нам счастье.

— Просто тогда мне надоело ждать, когда ты решишься сделать это сам, — улыбнулась девушка.

Симон спал. Он причмокнул губами. Рядом с кроватью терпеливо ждал паучок.

День обещал быть нежарким, без дождей.