Услышав теорию Румера в изложении Эренфеста, Эйнштейн сказал: «Это действительно интересно. Кто этот человек?» Когда Эренфест объяснил Эйнштейну, что по поводу этого человека Борн написал ему письмо и прислал оттиск его работы, Эйнштейн невозмутимо ответил: «Ну, милый мой, неужели ты думаешь, что я читаю чужие работы? А теперь я более-менее знаю, чтo там, так что пришли мне человека».
ВРЕМЯ И ПРОСТРАНСТВО ЮРИЯ РУМЕРА
Главы из новой книги
(продолжение. Начало в № 1/2025 и сл.
Печатается с сокращениями)
КБ‑29, Омск
Э.И. Гракина[1]
13 июля 1941 г. из Москвы в Омск отправились три вагона-теплушки с зарешеченными окнами с зеками-работниками бывшего ЦКБ-29 НКВД, а в другом поезде, в купейном вагоне с семьей поехал А.Н. Туполев. Под проклятиями толп беженцев, которые принимали их за пленных немцев, без горячей пищи, в душных вагонах, не зная, куда едут — на этап или в эвакуацию, двигались ученые и конструкторы знаменитой туполевской «шарашки» на восток.
«Через восемь дней прибыли в Омск. Поначалу зеков свезли в местную очень грязную и вонючую тюрьму с невероятно свирепыми надзирателями, а через несколько дней разместили в здании школы, переоборудовать которую не успели: ни зоны, ни забора, ни даже решеток на окнах. Такая была толчея и неразбериха, что не то что убежать, можно было бы спокойно уйти среди бела дня». В Омске за Иртышом, в Куломзино, соединились все заключенные болшевской «шарашки». Здесь обосновались конструкторские бригады В.М. Мясищева, Р. Бартини, Д.Л. Томашевича.
В Омске на основе привезенного из Москвы оборудования срочно организовывался завод № 166, представлявший на первых порах «несколько маленьких, вовсе не авиационных корпусов, даже под крышу не подведенных… Вокруг них была большая зона и несколько сотен зеков, — главным образом несчастных рабочих, опоздавших на 20 минут к табельной доске, и несчастных крестьян, принесших горсть колосков с колхозного поля, — с утра до ночи работали на оборонной стройке».
Сюда же были эвакуированы ремонтные заводы из Смоленска, Севастополя, Завод № 45 из Ленинграда. Все эти коллективы объединялись под руководством прекрасно знавшего производство А.Н. Туполева и начали работать по 16–18 часов, чтобы наладить серийное производство ТУ-2.
Начальником завода № 166 был назначен А.В. Ляпидевский — знаменитый летчик — спасатель челюскинцев, которого затем сменил производственник Л.П. Соколов. Возглавляли цеха вольные работники, а заместителями у них стали заключенные. С.П. Королев стал заместителем Л.А. Италинского — начальника фюзеляжного цеха. Зеки жили по 3–5 чел. в небольших комнатах. Выдающийся ученый-механик чл.-корр. АН СССР и будущий академик А.И. Некрасов, которого арестовали как американского шпиона, жил в 8-метровой комнате, в которой он в заключении написал свой знаменитый труд по теории волн, удостоенный позднее Сталинской премии. До своего освобождения в 1943 г. будущий главный конструктор космических ракет С.П. Королев жил в одной комнате с энциклопедически образованным бывшим профессором математики Петербургского университета механиком Ю.А. Крутковым, главным инженером московского авиазавода Е.П. Шекуновым, лучшими специалистами по поточному производству М.Т. Геллером и А.С. Ивановым.
***
О Туполевском КБ[2]
Н.А. Желтухин
Меня арестовали в 37-м году, очень долго продолжалось следствие, суд и после ожидание ответа на кассационную жалобу. В 39-м году жалоба была отклонена, и меня направили в лагерь в Котлас, не в сам Котлас, а на сплав по реке Сухоне и по ее притокам. Территория, на которой мы работали, была огорожена. Наша работа состояла в том, что по проходам мы подгоняли баграми лес к машине, которая связывала этот лес в пучки.
Жили мы на барже, на реке. Берег огорожен, а кругом вода, стылая. Я понял тогда, что человек может вынести гораздо больше, чем может представить его разум. Я подал там заявку на некоторое изобретение, связанное с зажиганием
двигателя, главным образом авиационного, но можно и автомобильного. Эта моя заявка по тюремной администрации пошла в Москву, и там она была направлена Стечкину. Они посмотрели эти каракули, буквально каракули, потому что все было написано на листочках школьной тетради, а вместо чертежей рисуночки от руки. Понять эти каракули было трудно. Профессионал их писал или непрофессионал, но видно было, что человек в этой области что-то знает. И дали такое обтекаемое заключение, довольно рискованное по тем временам, что тюремное начальство вызвало меня в Москву. Заключение было подписано профессором Стечкиным и профессором Румером.
Н.А. Желтухин. 1985 г.[3]
Когда я приехал в Москву, то сразу вызвал подозрение начальства, слишком молодым был, мне было 23 года. Но меня все-таки отправили в Тушино. Здесь быстро разобрались, что я непрофессионал, но я был матерый чертежник. Студентом я подрабатывал на заводе в КБ, и у меня был твердый чертежный почерк. Меня оставили в Тушине и поставили на общий вид одного из двигателей. В Тушине делали два типа двигателей. Один разрабатывал Добротворский, специалист по карбюраторам, второй — Чаромский, известный конструктор, у которого работали Стечкин и Румер. Все они прибыли сюда из Болшева. Болшевский период кончился до моего прибытия. Когда я приехал, то было полно разговоров про Болшево. Как я понял, Болшево был некий промежуточный этап, где просто всех собирали, а приняв решение, кто что делает, распределяли по конкретным большим заводам и КБ. И началась большая работа.
Я приехал в Тушино в июле или в августе 39-го года и сразу попал под опеку Юрия Борисовича Румера. Он занимался расчетами по дизельному двигателю Чаромского. Двигатель был четырехосный. Наличие такого количества осей приводило к возникновению большого числа колебательных процессов в этих валах. И Румер занимался расчетом крутильных колебаний валов. Он делал и другие работы, в частности со Стечкиным, но мне судьба этих работ неизвестна.
Т. е., за кем числятся эти работы, я не знаю, а то, что они успешно применялись, это, безусловно. Юрий Борисович очень хотел, чтобы я занялся расчетами, но такой потребности в КБ Добротворского по обычному многоцилиндровому карбюраторному двигателю не было, и я оставался на общих видах. Но Юрий Борисович все время обсуждал со мной свою работу, и потом, когда я уже занимался расчетами нового двигателя в Казани, я из его методов взял определенные подходы, и они пригодились. Но к тому времени мы друг друга потеряли. Кто знал, что много лет спустя мы будем жить в одном и том же городке и проживем вместе более двух десятков лет. И хотя мы пробыли в Тушине вместе не более полугода, оно всегда с нами.
А для меня Тушино просто было спасением. Меня ведь арестовали студентом третьего курса. В обвинении у меня было написано «антисоветская агитация», статья 58, часть 1. Мне дали восемь лет и пять лет поражение в правах. Но пока до этого дело дошло, меня держали в воронежской тюрьме, потом в Богучаре, в тюрьме, а уж когда пришел приговор, отправили в лагерь. И вот, после всего этого я попадаю в Тушино. Чистый двор, чистые деревянные постройки. Ухоженный одноэтажный дом, в котором находились спальни и рабочие помещения для конструкторов, где разрабатывали чертежи и делали расчеты. Рядом был завод, на котором делались наши двигатели, но я там никогда не был. Светлая, большая столовая, очень хорошая. Один большой стол, круглый, покрытый то ли скатертью, то ли клеенкой, очень чистый. Вкусная пища три-четыре раза в день — завтрак, обед и ужин, а между завтраком и обедом был чай. В это время и в стране было благополучно с питанием, и это отражалось на нашей столовой. О том, как хорошо нас кормили, свидетельствует то, что я там излечился от туберкулеза. Просто на одном питании. Я прибыл из лагеря больным туберкулезом, с процессом в легких… Я этого не знал, а просто кашлял и «доходил», как это называлось в лагере, худел, худел и худел. И когда попал в это КБ и в эту столовую со сливочным маслом, с кефиром, с мясными обедами и ужинами, то быстро поправился, и только уже спустя пять лет и дальше меня на медкомиссиях все спрашивали, когда же у меня прекратился процесс в легких. И я понял, вот тогда и было. Хорошо было и с «духовной пищей», вернее, с технической духовной пищей. На заводе была большая библиотека, и хотя на территорию завода нам нельзя было, но вход в библиотеку был для нас специально сделан. Художественная литература привозилась из Бутырок, правда, немного, и менялась она только через два-три месяца. А бутырская библиотека была отменной, она все время пополнялась при обысках и арестах.
То ли в конце 39-го, то ли в начале 40-го года Юрия Борисовича перевели в Москву, к Туполеву. Он написал заявление на имя тюремного начальства с просьбой, чтобы его из Тушинского моторостроительного КБ перевели в самолетостроительное КБ Туполева. И его просьбу удовлетворили. На моих глазах это была единственная просьба, которую удовлетворили. Только вот Юрия Борисовича. Очевидно, была какая-то просьба оттуда, из самого Бюро, и его перевели. Следом за ним я пытался тоже перевестись в авиационное КБ, главным образом, конечно, из-за Юрия Борисовича: профессор по физике, очень интересный, знающий человек, меня к нему тянуло, — но меня не пустили.
В Тушине мы пробыли до лета или до осени 40-го года. Было принято решение делать наш двигатель на казанском заводе. И группа Добротворского переехала в Казань. В этой же группе работал Глушко. Еще в Тушине на моих глазах Глушко подавал начальству предложение об организации отдельного КБ для ракетного двигателя. Вопрос этот рассматривали, но отклонили. Глушко не сдавался, хотя именно из-за ракетной техники пострадал следом за Тухачевским первым. Потом посадили Клейменова и Лангемака, которых расстреляли, потом посадили Королева. И все-таки Глушко своего добился. Уже в Казани было принято решение об организации отдельного КБ под началом Глушко. И меня, как способного к математике и имевшего определенное образование, перевели к Глушко и поставили на расчеты ЖРД. Расчеты нового двигателя — это настоящая наука. И хотя у меня было неполное высшее образование, я прошел такие университеты! Кругом были такие учителя — Стечкин, Румер, Глушко, профессор Пазухин, потом Королев! Мы работали по 12 часов. Каждый из них был не только блестящим ученым, но человеком, отдававшим всего себя делу, которым занимался. Вот у них я и учился. Так и стал членом-корреспондентом без диплома о высшем образовании.
КБ Глушко было организовано в 42-м году. К нам туда из Омска под конвоем в командировку приезжал Королев. Это было еще до решения о ракетном двигателе. Королев работал тогда у авиационников в КБ Туполева, там же работал Румер. Королев с Глушко о чем-то говорили, писали какие-то бумаги, по-видимому, они объединили усилия по организации ракетного КБ. Я говорю «по-видимому» потому, что никаких разговоров не было. Шла война. Работали очень много. Скоро Королев приехал в Казань на работу, но еще арестантом. За неполных два года КБ Глушко достигло больших успехов по ЖРД, испытания показали их работоспособность и перспективность. Вот тогда, в 44-м году, большую группу, несколько десятков человек, освободили, в том числе, конечно, Глушко и Королева. Я в этот список не попал. Но в Москве было принято решение ракетную технику развивать. Были выделены несколько заводов и КБ и разделены на две части: Королев отдельно, Глушко отдельно. Я попал к Глушко и проработал с ним до 59-го года.
В июне 45-го меня освободили. Обычно освобождали день в день, но меня освободили на три дня позже, т. е. получилось восемь лет и еще плюс три дня. Теперь я был в КБ вольнонаемником. В Москву переезжали долго. Окончательно переехали фактически в 46-м году. А у меня на лет пять вперед еще было поражение в правах, и по судебным законам я не имел права жить в Москве и ее окрестностях радиусом в сто километров. Москва ведь всегда режимный город, и для прописки московской нужны решения на каком-то уровне. А тут на самом высоком правительственном уровне было решено перевести какое-то КБ и перечислены все люди, которые туда входили, и среди них Желтухин Н.А., я то есть. В Москве мне дали сначала комнату, потом квартиру. До 50-го года я был лишен избирательных прав. В 49-м году женился, в 54-м родился сын. И все время я работал у Глушко, в ракетной секции.
За 5–10 лет наши КБ, КБ Королева и Глушко, сделали так много, что ничего похожего большие научные подразделения академии не имели. Это была не только техника, но и огромная научно-исследовательская работа. Разницы между серьезной научной работой и работой КБ в неизведанной области нет. Только в КБ это делается с такой целеустремленностью и напором, что рассказать нельзя, в этом надо участвовать. И все слова о том, что боялись и делали, — абсолютная неправда! На страх такого не сделаешь — хотели работать. И потом, было единство цели, отсутствие или почти полное отсутствие личного эгоизма, большая предварительная квалификация людей. Не было никакой озлобленности. Но что там внутри у человека, судить нельзя. Эти вопросы никогда у нас не обсуждались. Тут ведь у каждого свое, и об этом не принято было говорить. Тем более, что у многих были прямо «персоны», которые их посадили или способствовали аресту. В какой-то мере многие люди были вовлечены или по злобе, или из страха, или их заставили участвовать в этом процессе ложных обвинений. Мы не судили их и очень мало говорили об этом. Все жили такой общей подразумевающейся идеей, что все равно нас оправдают. Когда я единственный раз — не помню, зачем меня туда послали, — был на улице Радио в КБ Туполева, я встретил там Юрия Борисовича. Мы оба очень обрадовались встрече, и он мне с большим воодушевлением рассказывал об аэродинамических расчетах крыльев и паразитных колебаниях переднего колеса самолета. Там он меня познакомил с Крутковым и Бартини. Бартини, углубленный в себя, сидел за кульманом и производил впечатление какой-то экзотической птицы в клетке. А сами-то мы, Румер, Добротворский, Крутков, Желтухин и другие, были очень оптимистично настроены. Была интересная работа, и была все время надежда, что скоро нас выпустят. И если бы не финская война, скорее всего, это произошло бы быстро.
С Юрием Борисовичем мы встретились снова только спустя почти 20 лет после встречи на улице Радио. В 59-м году меня пригласил к себе на работу Христианович в только что созданный им институт в Новосибирском Академгородке, и я согласился. Юрий Борисович был тогда директором ИРЭ, Института радиофизики и электроники, в Новосибирске и тоже перебирался в Академгородок со своим институтом. Так я и остался навсегда в Академгородке, и Юрий Борисович тоже. Он умер в 84-м году[4]. Я знаю, что его все любили.
***
Письмо[5]
М.М. Зарипов
В начале весны 1946 г. я был направлен на работу в авиационное конструкторское бюро Главного конструктора Бартини Роберта Людвиговича. Там меня определили в бригаду вибраций самолета, начальником которой был профессор Румер Юрий Борисович. В Казанском университете, физико-математический факультет которого я окончил, имя Румера было хорошо известно: наши учителя горячо рекомендовали студентам монографию Ю.Б. Румера «Введение в волновую механику» и книгу Блеквуда и Хетчинсона «Очерки по физике атома», переведенную Фейнбергом, под редакцией Ю.Б. Румера. Зная, что Ю.Б. Румер — один из крупнейших физиков СССР, я предстал перед ним не без робости. Юрий Борисович расспросил меня обо всем, что касается анкетных и биографических данных. Далее он интересовался, у кого и чему я учился. Моими ответами на вопросы, касающиеся знаний по физике, он остался, кажется, не совсем довольным. Потом он объяснил мне мои обязанности как инженера бригады.
Как я выяснил с течением времени, бригада занималась не только расчетами вибрации самолета. Главный конструктор Бартини был ищущим человеком, интересующимся перспективой развития авиации, человеком, полным идей. Юрий Борисович был правой рукой и научным консультантом Главного конструктора. Но дело не ограничивалось одними консультациями, бригада занималась не только расчетами, но и исследованиями в области вибраций, в области аэродинамики и решением многих задач, возникающих в процессе проектирования. Я довольно легко включился в эту работу и с радостью узнал, что пять лет тайшетской тайги не стерли из моей памяти знания, полученные в Казанском университете, по механике и математике.
Не прошло еще много времени с начала моей работы в бригаде, как Юрий Борисович спросил меня, не хочу ли я заниматься теоретической физикой. Я, конечно, охотно согласился и начал заниматься изучением книги Ландау и Лифшица «Теория поля».
Времени для этого было предостаточно. Мы работали по 10 часов в день. КБ находилось на окраине города, на берегу залива. Территория завода примыкала к роще, называемой почему-то Карантином. В летнее время мы ходили в обеденный перерыв на берег купаться и загорать. В первый же год нам выделили небольшие земельные участки, где можно было выращивать овощи. Днем отдыха было воскресенье. Библиотека КБ была небогата, мало было журналов, хотя по настоянию Юрия Борисовича выписывали ряд физических журналов (в том числе ЖЭТФ и «Рhуs. Rеv.»).
Итак, условия для занятий теоретической физикой были, и я начал с «Теории поля». Юрий Борисович был удивительным педагогом. Мое изучение курса Ландау сопровождалось экскурсами в историю физики. Попутно Юрий Борисович рассказывал и о своих исследованиях в этой области. Вскоре я узнал, что он уже давно занимается созданием единой теории поля. В тот период его жизни эта тема была главной в его научной деятельности.
Юрия Борисовича тяготило отсутствие среды, в которой он мог бы обсудить вопросы, над решением которых работал. Наконец, выход из этого положения он усмотрел в том, что может использовать меня в роли оппонента. Он рассказывал мне о решении той или иной задачи, над которой работал, и просил меня без стеснения задавать вопросы всякий раз, когда я чего-то не понимаю. Смело возражать, когда считал что-либо неправильным. Далее я излагал тему так, как понимал. Эти обсуждения велись вечерами, после работы. От меня требовалась самая острая придирчивость ко всему рассказываемому им, высказывание сомнений, вопросов. Юрий Борисович стремился к предельной ясности и строгой логической последовательности изложения. При работе над единой теорией поля я служил предметом апробирования. В силу моих возможностей я принимал участие в выводе ряда формул и решении задач. Юрий Борисович много и неустанно работал. Он был оптимистом и надеялся вернуться в строй, так как близился конец срока заключения, и он возвращался не с пустыми руками. Помнится, однажды он мне предложил готовить диссертационную работу. Его более чем удивил мой отказ и еще более мотивировка отказа. Будущее мне представлялось в минорных тонах. Это произвело на Юрия Борисовича угнетающее воздействие. Мне осталось лишь сожалеть, что так необдуманно нарушил его душевное равновесие. Несмотря на это, он пытался настроить меня оптимистически.
Он был исключительно начитанным человеком, в пользу оптимизма приводил множество примеров, даже из произведений восточных классиков. Он владел множеством языков, в том числе и восточных. Знал наизусть отрывки из шедевров восточных поэтов. Он пытался освоить и татарский (мой родной) язык и выучил несколько татарских песен.
Среди сотрудников КБ самым близким ему человеком был начальник бригады аэродинамики, математик Сциллард Карл Степанович. Он много общался с Бартини. Очень хорошо относился к талантливой молодежи, помогал ей.
Время шло… Подошел и конец срока заключения Юрия Борисовича. К сожалению, он не смог вернуться в свою родную Москву, а был сослан на поселение в Красноярский край. Я с ужасом думал о его судьбе, о том, как он будет жить в тайге (мне-то она была знакома). Далее наш коллектив был переведен в Москву, и я до конца 1951 г. работал там. По окончании срока я тоже был направлен на поселение в Красноярский край, в Бугучарский район. Узнав адрес Юрия Борисовича, я писал ему письма, получал ответы. Возвращаясь из поселения в Казань, в 1955 г. я остановился в Новосибирске и встретился с Юрием Борисовичем и Ольгой Кузьминичной. Их жизнь налаживалась, чему я был очень рад. Юрий Борисович звал меня к себе в аспирантуру, но в Казани меня ждали беспомощная мать и бабушка. Кроме того, я был уже женат, мы ждали ребенка. Надо было устраивать жизнь.
***
Геттинген. Юрий Борисович Румер[6]
К. А. Кикоин
Ю.Б. Румер (1901–1985) принадлежал к следующему поколению российских физиков[7]. Вся научная жизнь этого поколения прошла при советской власти. Но пора его студенчества пришлась аккурат на годы революции, Гражданской войны и сопровождавшей ее разрухи, которую внезапно сменил краткий период нэпа. И нет ничего странного в том, что в жизнеописаниях этих «ровесников века» встречаются весьма неожиданные страницы.
Однако биография Ю.Б. Румера поражает своим разнообразием даже на этом пестром фоне. Он был четвертым ребенком в семье московского купца Бориса Ефимовича Румера, успел закончить до революции реальное училище (экстерном) и поступить осенью 1917 года на математический факультет Петербургского университета. Но тут случился октябрьский переворот, и учение в университете превратилось в такую же полную приключений авантюру, как и любая другая попытка выжить в стихии войн и революций. В случае Румера этот процесс растянулся на семь лет и закончился только в 1924 году. Переведясь из Петербурга в Московский университет поближе к дому весной 1918 года, он, тем не менее, вынужден был прервать учебу, поскольку в условиях Гражданской войны регулярный учебный процесс был невозможен. Его послужной список в период с 1918 по 1921 годы включает работу в должности управделами Московского института ритмического воспитания, преподавание на военно-инженерных курсах, службу в Красной армии (рядовым), обучение на курсах восточных языков при Военной академии Генштаба, работу в качестве переводчика при дипломатической миссии в иранском городе Решт, сопровождение эшелона с оружием для Кемаля Ататюрка в Турцию и дипломатической почты в Москву. В 1921 году Румер возобновил учебу в МГУ и окончил его через три года, как раз в разгар массовой безработицы. Еще два года он провел, подрабатывая статистиком в Госстрахе и преподавателем на рабфаках[8].
В эти бурные годы Румер становится своим в литературных и театральных кругах. Юрий Борисович был связан семейными и дружескими отношениями с И. Эренбургом, Осипом и Лилей Брик.
Он частый посетитель знаменитого жилища Бриков и Маяковского в Гендриковом переулке. Один из его родных братьев, Исидор — филолог и философ по образованию — некоторое время работает референтом Троцкого, второй, Осип — поэт и профессиональный переводчик с европейских и восточных языков. Ю.Б. — свой человек за кулисами театра Вахтангова, где он удостаивается прозвища Лапапид Турандотович. Его пародии на Маяковского, Гумилева, Ахматову гуляют по литературным салонам[9].
Румер был связан дружескими узами и профессиональными интересами с математической школой Н.Н. Лузина в МГУ — знаменитой «Лузитанией», из которой вышли крупнейшие математики современности, начиная с А.Н. Колмогорова и П.С. Александрова.
Но вектор его собственных научных интересов постепенно разворачивается от математики к физике. Он начинает всерьез заниматься общей и специальной теорией относительности.
Мудрый папа Борис Ефимович с некоторой опаской наблюдал за бурной и разнообразной деятельностью сына. Сам он в это время пребывал на достаточно высоком посту в Наркомате промышленности и торговли, хотя занимался тем же самым делом, что и в царское время, — торговал льном[10]. Чувствуя, что послереволюционной вольнице приходит конец, и что литературный салон, где чекист сидит в качестве гостя и друга очаровательной хозяйки, отделяет от кабинета на Лубянке, где он полный властитель, всего лишь один неосторожный шаг, Румер старший счел за благо отправить своего третьего сына доучиваться за границу, все в ту же Германию. Произошло это незадолго до заката нэпа — в 1926 году[11]. Ю.Б. был командирован папиным наркоматом в Высшую политехническую школу в Ольденбурге, каковую и закончил в 1929 году. Однако после получения диплома он отправился не в Москву, а в Гeттинген, который в это время был местом сбора «кронпринцев и королей науки»[12].
Роль Гeттингенского университета в европейской культурной и научной традиции уникальна. Не самый старый среди германских университетов, он был порождением эпохи Просвещения. Его либеральный устав был разработан бароном Герлахом Адольфом фон Мюнхгаузеном (не путать с его знаменитым однофамильцем Карлом Фридрихом Иеронимом!). В течение двух столетий этот университет оставался цитаделью университетских свобод и прежде всего — свободного научного поиска. В Геттингене воспитывалась и обучалась интеллектуальная элита Европы. Именно оттуда бедный Ленский привез плоды учености и кудри черные до плеч. Первым знаменитым физиком, преподававшим в Геттингенском университете, был его питомец Георг Кристоф Лихтенберг. Ему мы обязаны техникой ксерокопирования, а во всевозможных сборниках типа «В мире мудрых мыслей» его блестящие афоризмы занимают одно из самых почетных мест.
Ю.Б. Румер появился в Геттингене в то время, когда кафедру физики там занимал Макс Борн, тоже выпускник этого университета. За три года до того вместе со своими ассистентами Гайзенбергом и Йорданом он разработал матричный формализм квантовой механики, которым мы пользуемся и по сей день. Но главное его творение — это великая геттингенская физическая школа. Кроме самого профессора и пяти ассистентов, составлявших ее костяк, туда входили многочисленные визитеры из ведущих европейских стран, США, Японии, эмигранты с неопределенным гражданством, такие как венгерские евреи фон Нейман (будущий создатель первого компьютера) и Теллер (в будущем — отец американской водородной бомбы), а также Георгий Гамов[13], недавно бежавший из СССР. Энрико Ферми, тогда еще правоверный подданный итальянского Дуче, расхаживал в черной униформе и наводил страх на своих робких соотечественников… Никто, впрочем, не придавал особенного значения политическим взглядам коллег, хотя залетному американскому профессору с официальной бумагой от губернатора его штата было немедленно указано на дверь, когда он отказался сидеть за столом с цветным — индусом Чандрасекаром, будущим знаменитым астрофизиком. Впрочем, американец показал себя невеждой и в своей основной специальности. Все эти молодые люди выдвигали новые идеи, горячо обсуждали их друг с другом, со своим профессором и со светилами с математического факультета, где в то время работал Давид Гильберт — один из величайших математиков всех времен и народов (в Геттингенском университете в то время не было математического факультета, а имелся большой философский факультет, в состав которого входило физико-математическое отделение — прим. ред.). Из обсуждений рождались работы, заложившие основы современной квантовой физики. Восхитительная атмосфера полной академической свободы поразила Румера, не видевшего ничего подобного у себя на родине.
Ю.Б. Румер заявил о себе этому сообществу работой по пятиоптике — обобщению теории относительности на пять измерений, затеянной еще в Ольденбурге. Борн ее прочитал и рекомендовал к напечатанию в «Известиях Геттингенской академии наук» (скорее, в Известиях научного общества — И.К.)[14]. После этого он сказал Румеру:
«Я думаю, что Вы — состоявшийся человек. Конечно, будут трудности с Вашим посольством и с Вашим государством. Но я думаю, что если я моего друга Альберта Эйнштейна попрошу съездить в посольство и поговорить с послом, то можно будет добиться, что Вы сможете у меня работать»[15].
Реакция Эйнштейна была более чем прохладной. Борну он написал, что работа эта его не интересует и не кажется уникальной, и он не считает возможным поехать в Советское посольство, чтобы просить там о человеке, которого никогда не видал. А автору он сообщил, обратившись к нему «дорогой господин коллега», что работа ему совершенно не нравится, и высказал несколько критических замечаний (по словам Румера, часть его замечаний относилась к утверждениям, которых в работе вовсе не было). Впрочем, Эйнштейн выразил готовность написать рекомендательное письмо, если «коллега» когда-либо будет претендовать на место ассистента или приват-доцента. Через некоторое время в Берлин к Эйнштейну приехал его друг Эренфест, знавший все, что происходило в теоретической физике, и имевший мнение о каждой заметной работе, которое никогда никем не оспаривалось. Среди прочих новинок текущей литературы, о которых Эренфест счел нужным поведать своему другу, оказалась и та самая работа Румера по пятиоптике.
Услышав теорию Румера в изложении Эренфеста, Эйнштейн сказал: «Это действительно интересно. Кто этот человек?» Когда Эренфест объяснил Эйнштейну, что по поводу этого человека Борн написал ему письмо и прислал оттиск его работы, Эйнштейн невозмутимо ответил: «Ну, милый мой, неужели ты думаешь, что я читаю чужие работы? А теперь я более-менее знаю, чтo там, так что пришли мне человека». Эренфест так и поступил, сопроводив приглашение переводом на 200 гульденов на дорогу, поскольку он подозревал, что в кармане у русского стажера лишних денег не водится.
Сочные детали визита Румера в Берлин к Эйнштейну, включая увиденный им в доме профессора огромный портрет Герцля и две копилки, в которые все посетители были обязаны что-нибудь опустить, «в зависимости от состояния», описаны в воспоминаниях[16]. Эйнштейн и Эренфест учинили Ю.Б. Румеру перекрестный научный «допрос», и он вроде бы успешно защитил свою работу. Через некоторое время в Геттинген пришло письмо из Лейдена, подписанное Эйнштейном и Эренфестом, с извещением о том, что Ю.Б. Румер на 2,5 года прикомандировывается к профессору М. Борну. В качестве полноправного сотрудника университета, ассистента Борна, Румер сделал в соавторстве с будущими классиками квантовой физики Г. Вейлем, В. Гайтлером и Э. Теллером цикл работ по квантовой теории валентности[17]. Эти работы он также хотел показать Эйнштейну, но второй визит в профессорский дом оказался неудачным. Эйнштейн заявил Румеру: «Эта работа — рядовая работа. Там была идея, здесь идеи нет. И я не пойму — что вы от меня хотите. Это меня не интересует». Работы, которые тогда не заинтересовали Эйнштейна, лежат в основе всей современной квантовой химии.
Стипендия Лоренца, полученная Румером по рекомендации двух великих физиков, окончилась в 1932 году, и он вернулся в Москву в «гeттингенском облике». Новый этап жизни Ю.Б. начался блестяще. Он был избран профессором МГУ по рекомендации Эйнштейна, Эренфеста, Борна и Шредингера[18] и параллельно был принят на работу в тот же ФИАН. Еще в Гeттингене он познакомился с Л.Д. Ландау[19], и это знакомство превратилось в сотрудничество,
когда Ландау из Харькова перебрался в Москву. Ю.Б. и Ландау успели сделать две совместных работы, и тут разразилась катастрофа. 28 апреля 1938 года арестовали Ландау по делу об антисталинской листовке, а за компанию взяли и Румера. Ландау был выпущен из лубянских застенков через год благодаря мужественному и умелому заступничеству П.Л. Капицы, а Румер отсидел все положенные ему десять лет. Правда, срок свой он провел не в лагере, а в знаменитой «шарашке» — авиапроектном КБ, где отбывали свои срока А.Н. Туполев, С.П. Королев, И.Г. Неман, Б.С. Стечкин, В.П. Глушко, В.М. Петляков, Р.Л. Бартини и другие будущие гранды отечественного авиа- и ракетостроения. Блестящее общество, не хуже гeттингенского. Потом пять лет ссылки, после реабилитации разрешение поселиться в Новосибирске, а после создания знаменитого Академгородка Румер был принят на работу как «местный кадр» и даже стал директором одного из академических институтов.
Свое «гeттингенство» Ю.Б. пронес через все годы заключений и ссылки. Он не прекращал работы по пятиоптике, когда-то получившие одобрительный отзыв Эйнштейна. Еще досиживая свои пять лет в Енисейске[20], он получил вызов в Москву. Теоретические рукописи Румера стараниями его жены попали в руки Ландау в 1948 году, и его московским друзьям удалось организовать их публикацию в Журнале экспериментальной и теоретической физики и обсуждение на семинаре. Увы, физическое сообщество во главе с Ландау не признало конструкцию Румера истинным прорывом в теории поля[21]. Румер оставил надежду вновь войти в элиту теоретической физики и не вернулся в Москву после реабилитации. Остаток жизни он провел в Новосибирском Академгородке. Счастливчики, слышавшие в 60-е годы его необыкновенные истории в «Кофейном клубе» или в тесных комнатках студенческих и аспирантских общежитий, имели редчайший шанс напрямую ощутить подлинный гeттингенский дух (Zeitgeist) в те времена, когда в самой Германии от него не осталось и следа.
09.10.2009 г.
Ришон ле-Цион, Израиль
***
Мои репрессированные учителя[22]
Юрий Борисович Румер (1901–1985)
М.А. Ковнер
Ю.Б. родился в Москве в семье коммерсанта. Окончил реальное училище и в 1918 г. поступил на математический факультет МГУ. С 1927 г. по 1932 г.
проходил стажировку в Геттингенском университете[23]. В этот период В. Гайтлер и Румер [1, 2] разработали некоторые принципиальные положения квантовой химии, а в 1932 г. Ю.Б. сделал свое фундаментальное открытие [3] канонических структур молекул, о котором много написано в учебниках физической химии.
В сентябре 1932 г. Ю.Б. возвратился в Москву и стал доцентом кафедры теоретической физики МГУ, а в январе 1933 г., по рекомендации Э. Шредингера и Л. Мандельштама, был назначен профессором той же кафедры. Ю.Б. начал читать лекции по различным разделам теоретической физики, которые быстро стали популярными. Блестящий талант педагога, свободное владение математическим аппаратом и глубокая эрудиция во многих вопросах теоретической физики той эпохи привлекали в его аудиторию не только специалистов, но и математиков, химиков и даже филологов. Особенно запомнились мне его лекции по теории электромагнитного поля и по волновой механике — ясность изложения, прекрасный контакт со студенческой аудиторией. Я до сих пор с гордостью вспоминаю, что по обоим этим предметам имею отличные оценки. На основе прочитанных лекций Ю.Б. написал книгу «Введение в волновую механику», вышедшую в 1935 г. Среди многих книг на эту тему она выделяется оригинальным изложением проблемы корпускулярно-волнового дуализма вещества и света.
1933 год. Я — студент третьего курса физического факультета МГУ. Предстоит решить трудный вопрос — выбрать узкую специализацию: теплофизику, металлофизику, оптику, акустику, физику вакуума, радиофизику или — самую загадочную — теоретическую физику. Все профессора рассказывали студентам о своих научных проблемах, призывая молодежь включаться в научно-исследовательскую работу. При распределении студентов по специальностям сформировалась группа физиков-теоретиков, в которую вошли будущие члены-корреспонденты АН СССР М.В. Волькенштейн (1912–1992) и Е.Л. Фейнберг (р. 1911 г.), будущий директор ИИЕТ АН СССР И.В. Кузнецов (1911–1970), я, пишущий эти строки, и др. К моменту выбора тем дипломных работ у каждого студента «теоретика» уже сформировался определенный круг наиболее волновавших его физических проблем. Мы распределились по научным руководителям. В результате дипломниками Ю.Б. стали М.В. Волькенштейн, И.В. Кузнецов и я. Научный диапазон Ю.Б. был необычайно широк, и об этом свидетельствует тематика дипломных работ его учеников: И.В. Кузнецов выбрал философские проблемы физики, М.В. Волькенштейн — молекулярные спектры, а я — квантовую химию.
В своем докладе в 1934 г. на юбилейном Менделеевском съезде [4] Ю.Б. определил цель квантовой химии как новой науки — выяснить те факторы, которые влияют на поведение атомов и молекул, и охватить те явления, объяснить которые не могла классическая химия. К ним в первую очередь относятся эффекты активации и катализа. Ю.Б. говорил: «Наша цель — сделать из квантовой химии науку, которая помогла бы химику искать пути и средства к улучшению и ускорению химических процессов». В одной из бесед со мной Ю.Б. высказал идею о том, что перед квантовой механикой стоит грандиозная задача: теоретически осмыслить накопленный в течение столетий экспериментальный материал в области химии, сделать понятным механизм действия катализаторов, дать новую интерпретацию классических представлений о валентности, реакционной способности, сродстве к электрону, электроотрицательности и других фундаментальных химических концепций.
Я хорошо знал химию, и идеи Ю.Б. произвели на меня глубокое впечатление, увлекли так, что квантовая химия стала моей любимой специальностью на всю жизнь. По предложению Ю.Б. я избрал темой моей дипломной работы сравнение двух главных расчетных методов квантовой химии: метода валентных связей Гайтлера–Лондона–Слэйтера–Полинга и метода молекулярных орбиталей Хунда–Герцберга–Малликена. Оба метода оказались достаточно сложными, и проблема соотношения между ними, их достоинств и недостатков продолжала дебатироваться еще в течение многих лет. Несмотря на то, что все студенты нашей группы получили у замечательного профессора Ю.Л. Рабиновича прекрасную математическую подготовку, математические трудности квантовой химии оказались почти непреодолимыми. Так, например, чрезвычайно сложны встречающиеся в квантово-механических расчетах интегралы. В связи с этим вспоминается наша беседа:
М.А.: Юрий Борисович! Я не могу вычислить этот интеграл.
Ю Б.: Тов. Ковнер! Я в предфашистской Германии сумел сделать крупное открытие (имеются в виду его канонические структуры. — М.К.), а Вы в Советском Союзе, при таких благоприятных условиях, не можете вычислить какой-то интеграл. Стыдно!
М.А.: Юрий Борисович! А Вы можете вычислить этот интеграл? Ю.Б.: Конечно, не могу. Его вообще невозможно вычислить.
Ю.Б. в высшей степени было свойственно чувство «научного» юмора. Его постоянные шутки вполне можно было бы включить в сборник «Физики шутят». (В действительности трудно было привыкнуть к тому, что в квантовой химии многие интегралы тогда вообще не вычислялись, а просто обозначались одной буквой и численно оценивались путем сравнения результатов расчетов с экспериментальными термохимическими или спектроскопическими данными, причем численные значения, полученные при помощи этих двух методов, не согласовывались между собой.) Одним из важнейших результатов квантовой химии было создание теории направленных валентностей. Сосредоточившись на этой теории, я выполнил под руководством Ю.Б. в 1935 г. дипломную работу на тему «Углы между связями в многоатомных молекулах».
После окончания МГУ я получил назначение на кафедру теоретической физики Воронежского университета. Сразу пришлось читать лекции по многим разделам теоретической физики и, в частности, теорию электромагнитного поля и волновую механику. Вот и оказались конспекты лекций Ю.Б. по этим вопросам ценнейшим пособием. В дальнейшем я поддерживал связь со своим учителем.
В 1938 г. он был арестован, и больше нам уже не пришлось увидеться. Даже в тюрьме и в сибирской ссылке он не оставлял своих научных занятий. Обо всем этом, о жизни и о работе Ю.Б. подробно рассказано в [5, 6]. После освобождения и до конца жизни Ю.Б. жил в Сибири. С 1948 г. он был преподавателем Енисейского учительского института, в 1953–1957 гг. заведовал отделом технической физики Западно-Сибирского филиала АН СССР в Новосибирске, в 1957–1964 гг. был директором Института радиотехники и электроники СО АН СССР, а с 1967 г. — завсектором в Институте ядерной физики СО АН СССР. В конце 1954 г. Ю.Б. получил справку от Военной коллегии Верховного суда СССР:
«Дело по обвинению Румера Юрия Борисовича пересмотрено Военной коллегией Верховного суда Союза ССР 10 июля 1954 г. Приговор Военной коллегии от 29 мая 1940 г. по вновь открывшимся обстоятельствам отменен, и дело производством прекращено».
Список литературы
- Heitler W., Rumer G. Reduzierung der Säkulargleichung nach der resultierenden Spin // Göttingener 1930. S. 277.
- Heitler , Rumer G. Quantentheorie der chemischer Bindung für mehratomige Moleküle. Zschr. f. Physik. Bd. 68. 1931. S. 12–41.
- Rumer G. Bestimmung der unabhängigen Spininvarianten. Göttingener Nachrichten. S. 337–352.
- Румер Ю.Б. Наглядные модели атомов и молекул в квантовой химии // Юбилейный Менделеевский съезд. Ленинград. 10–13 сентября 1934 г. С. 1–10.
- Рютова-Кемокладзе М.П. «Приезжайте, Эйнштейн вас примет…» // Сибирские огни. № 1. С. 116–129. № 2. С. 111–130.
- Кемокладзе М.П. Квантовый возраст. М.
Примечания
[1] Гракина Э.И. Ученые России в годы войны. 1941–1945. М.: Изд-во: РАН. Ин-т рос. истории в сотруд. с ун-том им. Меллена. 2000. С. 114–115. Автор воспроизводит здесь рассказ Я. Голованова из его книги «Королев. Факты и мифы». М.: Наука, 1994. С. 305–308.
[2] Впервые опубликовано в книге М.П. Кемоклидзе Квантовый возраст. М.: Наука, 1989. С. 199 – Публикуется здесь с любезного разрешения автора.
[3] http://www.soran1957.ru/?id=PA_folders60-99_0002_0590
[4] Неточность, Ю.Б. Румер скончался 1 февраля 1985 года.
[5] Впервые опубликовано в книге М.П. Кемоклидзе «Квантовый возраст». М.: Наука, 1989. С. 220 –222. Публикуется здесь с любезного разрешения автора.
[6] Публикуется с любезного разрешения составителей по книге Кикоин К. Иоффе, Рентген и другие. Русское еврейство в зарубежье. Иерусалим, 2008. Т. 16. С. 223–238 (ред.-сост. К. Кикоин и М. Пархомовский).
[7] Предыдущие очерки К.А. Кикоина в работе «Иоффе, Рентген и другие» посвящены Л.И. Мандельштаму (1879–1944) и А. Ф. Иоффе (1880–1960).
[8] И.Ф. Гинзбург, М.Ю. Михайлов и В.Л. Покровский. Юрий Борисович Румер (к 100-летию со дня рождения) // Успехи физических наук. 2001. Т. 171. С. 1131–1136.
[9] …Он вошел неслышней улитки, / Под пасхальный веселый звон, / Как люблю я белые нитки, / От зачем-то снятых погон.
[10] См. Ч. 2. Гл. 4.
[11] В 1927 г. Прим. сост.
[12] И.Ф. Гинзбург, М.Ю. Михайлов (Румер) и В.Л. Покровский. Юрий Борисович Румер (к 100-летию со дня рождения). С. 1132.
[13] Г.А. Гамов покинул СССР в 1933 г.
[14] Rumer G. Über eine erweiterung der allgemeinen relativitätstheorie // Nachrichten von der Gesellschaft der Wissenschaften zu Göttingen.1929. N 2. S. 92–99.
[15] Рассказы Юрия Борисовича Румера. Публ. И.Ф. Гинзбурга и М.Ю. Михайлова // Успехи физических наук. 2001. Т. 171. С. 1137–1142.
[16] Известны варианты рассказов Ю.Б. о посещении А. Эйнштейна, в частности, один из них опубликован в небольшой книжке его устных рассказов «Пластинки» к 100-летию со дня рождения ученого: «В назначенный срок я поднимаюсь к обычному доходному дому. Там маленькая дощечка «Профессор А. Эйнштейн». Звоню, говорю прислуге, что получил от Эренфеста телеграмму к такому-то дню, в такой-то час прибыть. Меня просят пройти в гостиную. Я вхожу и поражаюсь структуре этой гостиной. Огромный портрет Теодора Герцля, основателя сионизма. Страшно поразившая меня мелкобуржуазная обстановка, довольно безвкусная. Стоят две огромные копилки…». Вариант рассказа со слов Ю.Б. Румера зафиксирован также в книге Анны Ливановой «Физики о физиках». М.: Молодая гвардия, 1968. С. 37–50.
[17] Те же идеи в несколько упрощенной форме развил Лайнус Полинг в своей знаменитой теории резонансов, которую нещадно громили как лженауку в 50-е годы ревнители марксистского ортодоксального материализма и реабилитировали после смерти Сталина, когда она удостоилась Нобелевской премии по химии (1954). Чуть раньше был реабилитирован Ю.Б. Румер, как раз к тому времени отбывший пять лет ссылки в Енисейске.
[18] Вероятно, рекомендации носили устный характер, поскольку документальных подтверждений им нет.
[19] По воспоминаниям Ю.Б. Румера, встреча с Л.Д. Ландау состоялась в Берлине на коллоквиуме по теоретической физике. Юрий Борисович Румер: Физика, XX век. С. 373.
[20] Ю.Б. Румер перебрался в Новосибирск летом 1951 г.
[21] Идеи 20-х годов о наличии скрытых измерений пространства-времени получили свое развитие в современной теории струн. Правда, дополнительных измерений в этой теории насчитывается гораздо больше — 7 или 22 в различных ее вариантах. В обзорных работах по калибровочным теориям работы Ю.Б. Румера упоминаются наряду с трудами других теоретиков — Калуцы, Клейна, Фока.
[22] Ковнер М.А. Мои репрессированные учителя // Вопросы истории естествознания и техники. 1997. № 4. С. 108–114. Печатается с любезного разрешения редакции.
[23] Неточность: 1929–1932.
