СЕМЬ ИСКУССТВ

В этой статье мы принимаем без каких либо доказательств и обоснований, что в рассмотренных нами текстах Пелевин и Т. Манн сознательно играют с числами, а Нароков и Кафка если и играют, то — бессознательно. Но если в будущем тема чисел повышенной значимости в литературе получит дальнейшее развитие, то, возможно, будут выработаны критерии определения сознательности/бессознательности работы авторов с числами.

Илья Корман

ЗНАЧИМЫЕ ЧИСЛА ПИСАТЕЛЕЙ

Нам уже приходилось писать о числах повышенной значимости в литературе — см., например, [1]. В этой статье мы продолжаем эту тему, но строго ограничиваем количество разбираемых авторов — их всего четыре (причём на одного из них — Т. Манна — любезно обратил наше внимание Евгений Беркович).

Мы начнём наш разговор с «Чисел» Пелевина, от них перейдём к значимым числам у Т. Манна, и далее — ко «Мнимым величинам» Николая Нарокова — и, наконец, доберёмся и до Франца Кафки.

Итак, переходим к «Числам» Пелевина.

Союз человека и семерки

Человек сказал числу:
«Пакт с тобою заключу».
почти по С. Маршаку

— Степан Михайлов, главный герой «Чисел», решил заключить пакт с семеркой. Но как сделать так, чтобы и семерка захотела заключить пакт со Стёпой?

«Семерка была всеобщей избранницей. К ней обращались все — британские суперагенты («агент 007» Яна Флеминга, — И.К.), сказочные герои (сказки «Волк и семеро козлят», «Сказка о мертвой царевне и о семи богатырях», «Семь Симеонов» … и т.д. — И.К.), города, стоящие на семи холмах, и даже ангельские иерархии, имевшие привязанность к седьмому небу. Семерка была избалованной и дорогой куртизанкой, и неудивительно, что скромные Степины ухаживания остались без ответа. Но она была не единственной цифрой на свете.

— Однако Степа … не спешил выбрать какую-то другую. Он догадывался, что, к какой цифре он ни повернись, в мире найдется много людей, сделавших тот же выбор. А чем больше у него будет конкурентов, тем меньше шанс, что выбранная цифра откликнется на его волхования или хотя бы догадается о его существовании. С другой стороны, логика подсказывала, что двузначные и трехзначные числа не так избалованы вниманием».

— «После долгих размышлений он остановил выбор на числе «34». В сумме четверка и тройка давали ту же самую семерку. Это наделяло число «34» подобием небесной генеалогии, как у греческих героев, возводивших свою родословную к богам. Степа не предавал свое изначальное божество, он находил более рациональный способ воззвать к нему».

— «Было много других соображений, которые Степа принял во внимание — например, «тридцатьчетверка» была лучшим русским танком второй мировой, и, значит, число «34» несло на себе отраженный свет удачи и победы. Выбор, который он сделал, вызревал в его уме так долго, что было даже не до конца ясно, он ли выбрал число «34» , или оно его».

— «Степа начал с того, что стал вставать не в шесть тридцать, как раньше, а в шесть тридцать четыре. Так же сдвинулись все остальные точки его расписания, которые зависели от него. Назначая встречу на половину шестого, он приходил на четыре минуты позже, специально задерживаясь в вестибюле метро, чтобы дать стрелке переползти на несколько делений вперед…»

— «Засыпая, он считал не до ста, а до тридцати четырех, потом опять до тридцати четырех, и так далее. Выбирая в кафе, за какой из столиков сесть, он начинал считать их по кругу, по нескольку раз каждый, пока не добирался до тридцати четырех. Перед тем, как нырнуть в море с пирса, он делал тридцать четыре быстрых вдоха. Каждый раз, когда надо было принять решение, он тем или иным способом привязывал его к священному числу».

— «Однажды в летнее воскресенье он сидел дома и рассеянно глядел в окно. Вдруг с улицы понеслись тяжелые удары — на стройке заработала машина, забивающая в грунт металлические сваи. Степа непроизвольно начал считать их. Ударов оказалось ровно тридцать четыре, потом машина остановилась и больше о себе не напоминала. В этом, возможно, не было бы ничего особенного, если бы за секунду до первого удара он не подумал, что так и не знает, удалось ли ему достучаться до сердца своего божества. Кроме того, это произошло в выходной, когда на стройках никто не работает, — последнее обстоятельство окончательно убедило Степу, что случившееся было знаком».

— «После этого случая стало окончательно ясно, что пакт, о котором он мечтал с детства, заключен. Приятной новостью было и то, что у числа «34» появились союзники — «17» и «68» (17 = 34 : 2; 68 = 34 х 2 — И.К.). Степа не назначал их на эту роль — все произошло само собой. Просто в какой-то момент он понял, что эти два числа служат тридцати четырем, являясь вестниками — еще не самим солнцем, а обещанием света, сиянием на кромке расступающихся облаков».

— «Однако не все в жизни было гладко. Постепенно на горизонте возникла туча, которая с каждым днем закрывала все большую часть некогда безоблачного простора. И пришла она из того же измерения, откуда перед этим появилось число «34».

Дело было в том, что из тех же цифр — тройки и четверки — можно было составить еще одно число, «43». Но если «34» вмещало в себя все лучшее, что было в Степиной жизни, то «43» было его антиподом, эдаким портретом Дориана Грея. Это сравнение казалось Степе уместным, потому что Дориан Грей и «43» находились в отдаленном родстве — «D» была четвертой буквой латинского алфавита, а согласных в слове «Дориан» было три.

Степа сознательно выбрал «34» в качестве своего ангела-хранителя. А «43» влезло в его жизнь без спроса, совершенно не интересуясь, хочет он этого или нет.

Мало-помалу Степа стал замечать неприятные вещи, связанные с этим числом. То, что цифры стояли в нем в обратном порядке, делало его как бы противоречащим мировой гармонии — или, во всяком случае, той части мировой гармонии, которая работала на Степу. У этого было историческое доказательство — в тысяча девятьсот сорок третьем году произошла одна из решающих битв великой войны, Курское танковое сражение, — и число «43» было до сих пор заряжено жутковатым эхом той даты. Во время этой битвы было уничтожено огромное количество «тридцатьчетверок». Число «43», несомненно, символизировало гибель всего того, что сулило Степе удачу и свет.

Степа стал обращать внимание на то, при каких обстоятельствах «43» появляется в его жизни. Этому всегда сопутствовало что-нибудь малоприятное. Встретив это число, Степа заранее настраивался на неудачу, а четвертого марта с самого утра помнил, что в этот день его ждут одни беды».

Но довольно о числах Пелевина! — перейдём к числам Т. Манна.

Писатель был очень чувствителен к числовой символике, и отнюдь не уклонялся от игры с числами. Вот, например, число 13. Оно появляется уже в ранней новелле «Маленький господин Фридеман» — и, конечно, в своей роли приносить несчастья: в театральной ложе номер 13 оказываются рядом господин Фридеман и роковая для него женщина, госпожа Риннлинген.

И в позднем романе «Доктор Фаустус» это число сохраняет свои пугающие, зловещие свойства. Глава, в которой речь идёт о чёрте, о ведьмах и инквизиции, об инкубах, суккубах и тому подобном — получает, конечно, номер ХIII, что бы там ни говорил на сей счёт повествователь, Серенус Цейтблом, в начале главы ХIV.

Давайте теперь, в параллель числам 7 и 34 у Пелевина, рассмотрим, вслед за Евг. Берковичем в [5], роль этих чисел у Т. Манна.

«Числом-символом для писателя, без сомнения, являлась семерка», — начинает Евг. Беркович. И продолжает: «В романах Томаса Манна число семь нередко определяет структуру произведения и дает повод для забавных, иногда ложно глубокомысленных, а иногда остроумных и неожиданных литературно-числовых игр, позволяющих по-новому взглянуть на авторский замысел… «Волшебная гора» состоит из семи глав… И без того семерка встречается в романе буквально на каждом шагу.

Уже во «Вступлении» автор рассуждает, сколько времени ему потребуется, чтобы создать историю главного героя: «Семи дней недели на нее не хватит, не хватит и семи месяцев. Самое лучшее — и не стараться уяснить себе заранее, сколько именно пройдет земного времени, пока она будет держать его в своих тенетах. Семи лет, даст бог, все же не понадобится» (III, 8). [Римской цифрой обозначен третий том собрания сочинений Т. Манна].

Здесь неявно обыгрываются те семь лет, которые провел в высокогорном санатории герой романа.

Полистаем роман. В возрасте семи лет у Ганса с его дедом состоялся важный для последующего содержания романа разговор о семи поколениях предков, крестившихся в одной серебряной купели, хранившейся в шкафу как семейная реликвия. На обратной стороне подставки к купели «были выведены пунктиром и разнообразными шрифтами имена всех тех, кто, в ходе времени, являлись владельцами этой тарелки. Их было уже семь» (III, 34).

В столовой санатория, куда спустился Ганс Касторп на свой первый завтрак, «стояло семь столов в продольном направлении» (III, 61).

Пойдем дальше. Семь недель провел Ганс в санатории, пока ему не сделали рентгеновское просвечивание (III, 305)….

Каждые семь дней, всегда по воскресеньям, «после обеда в вестибюле неукоснительно раздают почту» (III, 333). Раз столкнувшись на раздаче писем с прекрасной мадам Шоша, Ганс Касторп с нетерпением ожидал «через семь дней возвращения того же часа»…

Но не только к промежуткам времени имеет отношение любимая Томасом Манном семерка. В «Волшебной горе» она обозначает и важные пространственные объекты, например, номера комнат, в которых проживают герои романа. Мадам Шоша обитала в комнате 7, а Ганс Касторп въехал сразу в номер 34, собираясь пожить в нем недели три, а прожил долгих семь (!) лет. Второй подраздел первой главы романа так и называется: «Номер 34».

Число 34 встречается и в других произведениях Томаса Манна, из которых нужно упомянуть, прежде всего, «Доктора Фаустуса», где это число олицетворяет знаменитый магический квадрат — символ таинственной связи музыки и математики. С волшебной семеркой это число связано суммой его цифр».

При суммировании по строкам, по столбцам и по диагоналям суммой каждый раз оказывается 34. Кроме того, 34 оказывается суммой четвёрки чисел, составляющих каждый квадрат 2х2, размещённый в углу большого квадрата.

Возвращаясь к семёрке, можно отметить, что она определяет структуру и других романов Томаса Манна, например, тетралогии «Иосиф и его братья». «Каждый из четырех романов, образующих тетралогию, … включает ровно семь разделов. Не делается исключения даже для самого короткого романа «Юный Иосиф». То, что это не случайность, отмечает сам Томас Манн в … эссе «История „Доктора Фаустуса“»: «Я придумывал названия глав четвертого тома, занимался разбивкой текста на семь частей или „книг“…» (IX, 208).

На этом мы завершаем разговор о Т. Манне и переходим к Н. Нарокову. Во «Мнимых величинах» вообще явственно ощутимо влияние математики. Оно проявляется уже в эпиграфе. Оно — в движении по эллипсу обитателей камеры № 2: камеры смертников. И, наконец, оно — в повышенной значимости числа 2: единственного числа повышенной значимости, но зато какого активного!

«Опять двойка!»

— «Мнимые величины» — роман в двух частях.

— Главный герой романа пользуется двумя именами: своим подлинным именем Ефрем Игнатьевич Любкин — и выдуманным («мнимым») именем Павел Петрович Семёнов.

— Евлалия Григорьевна Шептарёва живёт в доме № 32 (= два в пятой степени) на четвёртом (= 2 х 2) этаже.

— «Его ещё два года тому назад арестовали» — это Е.Г.Ш. говорит Семёнову-Любкину о своём муже.

— И снова о её муже: «А месяца через четыре ей объявили: — «Ваш муж сослан за вредительство на восемь (= 2 х 2 х 2) лет без права переписки».

— «…Евлалия Григорьевна два раза в год обязательно заготовляла подарок Софье Дмитриевне».

— «Но в первые же два месяца чуть ли не половина денег у Евлалии Григорьевны разошлась…». (Кстати, слово «половина» тесно связана со словом «два»: половина есть одна вторая часть).

— «И ты, конечно, постарайся перепечатать это недели в две, потому что он и ещё работу даст».

— «Они по два рубля с листа платят».

— «Ефрем Игнатьевич Любкин был назначен начальником Областного управления НКВД недавно: месяца два тому назад».

— ««Своих людей» Любкин привёз только двоих…».

— «Приняв назначение, Любкин недели две ничем не обнаруживал себя и ни во что не вмешивался».

— «— Вот-вот-вот! Эта самая. Про кирпич. Сможете перевести? Недельки в две, а?».

— «А я вас, стало быть, на две недели освобожу, в свободной командировке вас буду числить».

— «А Ирочка Завьялова, хорошенькая и бойкая, которую Чубук раза два приглашал к себе по вечерам, чтобы «продиктовать важную бумагу», но про которую почему-то не вспоминал вот уже два месяца…».

— «За последние две недели он арестовал четырёх уполномоченных…».

— « Даю тебе ровно две недели сроку — угрозливо закончил Любкин. — Придёшь и доложишь (два действия — И.К.)».

— «Это был написанный от руки протокол показания председателя местного горсовета, Варискина, арестованного месяца два тому назад».

— «Григорий Михайлович взглянул, ничего не поняв, но увидел два слова, вписанные в печатный текст: «обыск» и «арест».

— «Прошли узеньким коридорчиком, в который выходило несколько дверей с «глазками», и остановились перед одной из них. На ней очень крупно было написано мелом: «№ 2». — Заходи!»

— Никитин (комендант тюрьмы) две ночи подряд приходит во «вторую». Каждый раз он дважды умышленно долго разворачивает бумагу со списком смертников.

— И оба раза, в ожидании прихода коменданта, впечатлительные смертники устраивают внутри камеры бег/хождение по эллипсису.

— «Смыкин минуты две постоял на месте, следя глазами за его бегом».

— «— Две недели тому назад я … Я сознался в том, что я — действительно Росскопф, а не Русаков! … И вот уже две недели, как я чувствую себя именно Росскопфом!» И так далее…

Особое внимание тут следует обратить на временнЫе интервалы. Единицы измерения времени — различны: минута, неделя, месяц… но во всех случаях (ну пусть не во всех, но в очень многих) время как бы отмеряется двойными — или половинными — порциями. И, наконец, упомянем замену двух пальцев. Варискин утверждает (ложно), что у Супрунова нет двух пальцев на руке. Варискин настолько уверовал в эту свою ложь, что даже не боится очной ставки с Супруновым. Это с одной стороны. А с другой — Варискин сидит в одиночной камере № 11. Так вот: эти две единицы камерного номера — не суть ли они «недостающие пальцы Супрунова»? Наконец-то мы достигли подлинной цели нашей статьи — значимых чисел у Кафки. Таких чисел нам известно три: 2, 3 и 11. Вот в таком порядке и будем о них говорить.

Значимое число 2

Двоичность, то есть особая роль этого числа, обнаруживается во всех трёх романах Кафки, а также в нескольких рассказах. Не претендуя на полноту охвата, сделаем краткий обзор.

«Америка»:

— у дяди Карла Росмана два друга, Грин и Полландер.

— У самого Росмана тоже два «друга», Робинсон и Деламарш.

— Два предмета, зонтик и чемодан, оставленные Росманом на корабле, очень сложным, едва ли не волшебным способом, возвращаются к своему владельцу.

«Процесс»:

— два дня рождения Йозефа К. (исполняется 30 лет и 31 год).

— В первый день рождения двое арестовывают Йозефа К.

— Во второй день рождения двое других — убивают.

— Существуют две судебные системы: официальная (Дворец правосудия) и неофициальная (в кладовых банка, в жилых комнатах и на чердаках).

— Два воскресных дня посвящает К. посещениям отдалённого жилого дома, на чердаке которого проходят (или не проходят) заседания суда.

— Некоторые персонажи «Процесса» выполняют двойные функции. Так, художник Титорелли фактически — работник суда; священник в соборе — тюремный капеллан … и т.д.

«Замок»:

— Всё художественное пространство романа состоит из двух частей: Замок и Деревня.

— Два прежних помощника землемера К. (они несколько раз упоминаются в тексте, но так и не появляются).

— Два новых помощника, Артур и Иеремия — назначенные Замком.

— Из предоставленной землемеру каморки на постоялом дворе — выселяют двух служанок.

— Двум персонажам романа — К. и Фриде — предоставляются в качестве жилья два класса в школе.

— В гостинице два служителя распределяют документы по комнатам постояльцев — чиновников Замка.

И т.д.

«Сельский врач»:

— В рассказе два фонаря, один переносной, в руках служанки, и один стационарный, в помещении бывшего свинарника.

— Из этого помещения выходят две волшебных лошади.

— След «поцелуя» конюха на щеке служанки: «на щеке её красными рубцами отпечатались два ряда зубов».

Но особенно густо встречается число два (и порядковые производные от него, например: второй) в рассказе «Блюмфельд, старый холостяк».

1. Название рассказа состоит из двух частей, разделяемых запятой;
2. Первая часть (слева от запятой), в свою очередь, состоит из двух частей: Блюмфельд = Блюм (цветок) + фельд (поле). «Поле цветов» или «Полевой цветок»;
3. первые два абзаца посвящены мыслям Блюмфельда на тему: не взять ли ему второго жильца — например, собаку;
4. но у собак есть два недостатка: неопрятность и болезни;
5. в комнате Блюмфельда обнаруживаются два прыгающих шарика;
6. каждый шарик — двуцветный: белое с синим;
7. «пару раз он бросает взгляд через плечо на эти шарики»;
8. внутри каждого шарика есть ещё какое-то содержимое, производящее шум — быть может, такие же шарики;
9. два тампончика для ушей (чтобы не слышать шариков);
10. иллюстрация в журнале: встреча двух государственных деятелей — императора России и президента Франции;
11. за спиной каждого деятеля — двое сопровождающих;
12. Блюмфельд пододвигает под кровать (под прыгающие шарики) два коврика;
13. из-за шариков Блюмфельд отступает от двух своих привычек: выкурить трубку и выпить настойки;
14. Черты домработницы повторяются в её сыне;
15. ключ от шкафа, где заперты шарики, Блюмфельд отдаёт двум девочкам;
16. второй же ключ, от комнаты, девочки должны взять у домработницы;
17. «Так что он уже во второй раз за это утро выходит на свободу» (из дома);
18. в кабинете Блюмфельда, на работе, стоят две конторки для двух практикантов;
19. Само здание фабрики, где работает Блюмфельд — по всей видимости, двухэтажное, причём Блюмфельд работает на первом этаже, а на втором — «бездельники»: «Всё это было выдумкой бездельников со второго этажа;
20. двоичность, господствующая в рассказе, подразделяется на два типа: пункты 4–19 указывают на двоичность предметов и явлений внешнего мира, описываемого в тексте, а пункты 1–3 указывают на двоичность в самóм описывающем тексте (= двоичность в описании).

Толкование двоичности

Что же означает эта повышенная роль числа 2?

Поскольку Блюмфельд — «старый холостяк», то главное назначение двоичности — указать ему, Блюмфельду, что полнота жизни достигается в браке, что он, Блюмфельд, лишён своей «второй половины». В частности, пункт 8 может быть истолкован как намёк на потомство — детей и внуков.

Значимое число 3

Переходим к числу три. И прежде всего отметим, что значимость числа три у Кафки обнаружил Владимир Набоков. В «Лекциях о зарубежной литературе» одну лекцию, шестую (см. [8]) он посвятил Кафке — рассказу «Превращение». И вот что, среди прочего, обнаружил:

«Значительную роль в рассказе играет число три. Рассказ разделен на три части. В комнате Грегора три двери. Его семья состоит из трех человек. По ходу рассказа появляются три служанки. У трех жильцов три бороды. Три Замзы пишут три письма».

И далее Набоков делает ещё несколько любопытных замечаний:

«Троица, триплет, триада, триптих — очевидные формы искусства, как, например, три картины: юность, зрелость, старость — или любой другой троичный, трехчастный сюжет. Триптих означает строенную картину или рельеф — и как раз такого эффекта достигает Кафка, давая, например, три комнаты в начале рассказа — гостиную, комнату Грегора и комнату сестры, с комнатой Грегора в центре. Кроме того, трехчастное строение ассоциируется с тремя актами пьесы».

Отметим, однако, что Набоков назвал не все тройки «Превращения»: например, он пропустил три ночных удара башенных часов — время смерти Грегора.

Пусть он чего-то не назвал, но мы отдаём должное Набокову, фактически ставшему «пионером» в раскрытии темы «значимые числа в прозе Кафки». Но при этом отметим с сожалением, что, заинтересовавшись числом три, писатель не предпринял широких поисков, которые могли бы обнаружить указанное число ещё как минимум в двух романах и двух рассказах. А именно:

— в «Процессе» (три «степных заката», вручённых художником Титорелли Йозефу К.),

— в «Замке» (три вызова молодой Гардены к Кламму — и, соответственно, «три вещи на память о нём»: «И платок у меня от Кламма. И чепчик тоже. Фотография, платок и чепчик — вот три вещи на память о нём… должна сознаться: без этих трёх вещей я бы тут так долго не выдержала, да что я говорю — я бы и дня тут не выдержала»).

— в «Сельском враче»: врач трижды осматривает больного мальчика. Это утверждение может показаться неправдоподобным (неужели «рану в ладонь величиной» нельзя обнаружить при первом же осмотре?), но его легко проиллюстрировать, то есть — доказать.

Первый осмотр: «Это худенький мальчик, без рубашки, температура нормальная, не высокая и не низкая, глаза пустые, он высовывается из-под пуховой перинки, обнимает меня за шею и шепчет на ухо: — Доктор, позволь мне умереть».

Второй осмотр: «Мать стоит у постели и манит меня; я послушно прикладываю голову к груди больного, — между тем как одна из лошадей звонко ржет, задрав морду к потолку, — и мальчик вздрагивает от прикосновения моей мокрой бороды. Все так, как я и предвидел: мальчик здоров, разве что слегка малокровен, заботливая мамаша чересчур усердно накачивает его кофе; тем не менее он здоров, следовало бы тумаком гнать его из постели».

Третий осмотр: «у меня возникает сомнение, а не болен ли в самом деле мальчик? Я подхожу, он улыбается мне навстречу, словно я несу ему крепчайшего бульону, — ах, а теперь заржали обе лошади, возможно, они призваны свыше наставить меня при осмотре больного — и тут я вижу: мальчик действительно болен. На правом боку, в области бедра, у него открытая рана в ладонь величиной. Отливая всеми оттенками розового, темная в глубине и постепенно светлея к краям, с мелко-пупырчатой тканью и неравномерными сгустками крови, она зияет, как рудничный карьер. Но это лишь на расстоянии. Вблизи я вижу, что у больного осложнение. Тут такое творится, что только руками разведешь. Черви длиной и толщиной в мизинец, розовые, да ещё и вымазанные в крови, копошатся в глубине раны, извиваясь на своих многочисленных ножках и поднимая к свету белые головки. Бедный мальчик, тебе нельзя помочь!»

— в «Блюмфельде, старом холостяке». Рассказ, написанный сразу после «Процесса», содержит три мотива, перешедших из романа: «Девочки на лестнице», «Ключ», «Кровать».

1. Девочки на лестнице. В романе стайка девочек сопровождает Йозефа К., поднимающегося по лестнице к художнику Титорелли. В рассказе Блюмфельд посылает девочек подняться по лестнице в его квартиру.
2. Ключ. Титорелли жалуется К.: «Они подделали ключ к моей двери и передают друг дружке. Вы просто не представляете себе, как они мне надоели». В рассказе — см. выше пункты 15 и 16.
3. Кровать. Титорелли: «Или, например, вчера: …вернулся я домой поздно, хотел лечь в постель, и вдруг кто-то щиплет меня за ногу. Лезу под кровать и вытаскиваю одну из этих негодниц!» В рассказе: Блюмфельд ложится в постель, а шарики прыгают под кроватью. (О «Сельском враче» и о «Блюмфельде…» мы говорили выше в связи с числом два. Таким образом, эти два рассказа содержат оба значимых числа: и два и три).

Значимое число 11 (на поверхности)

Начнём мы, конечно, с рассказа «Одиннадцать сыновей», где числительное вынесено в заголовок — единственный случай у Кафки. Отметим для начала несколько странностей рассказа.

Во-первых, 11 сыновей — и ни одной дочери. Такое, конечно, возможно, но всё же маловероятно.

Во-вторых, ничего не говорится об их матери (или матерях) — как будто отец сам их родил и воспитал (или, вернее, они сами как-то «воспитались»).

В-третьих, хотя все сыновья — люди уже взрослые, но ни об одном из них отец не сообщает, какова его профессия и есть ли у него семья. Похоже, ни у кого нет ни того, ни другого — и отца это не волнует.

Мы эти странности трактуем следующим образом: речь в рассказе идёт не о биологическом родстве, а о духовном, творческом — ну, например, это писатель рассказывает о своих одиннадцати рассказах.

Если принять такое толкование, то стоит сделать три замечания. Во-первых, в немецком языке слово Erzählung (рассказ) — мужского рода. Вот, может быть, почему у отца нет дочерей. Во-вторых, уж там случайно или нет, в сборнике «Сельский врач» рассказ «Одиннадцать сыновей» — одиннадцатый по счёту. И возникает искушение считать описание каждого сына своеобразной авторской минирецензией на соответствующий рассказ сборника. Мы пробовали пойти таким путём, но убедились, что он — тупиковый. Впрочем, каждый читатель волен сам испытать этот путь. И в-третьих, сам Кафка сказал однажды Максу Броду: «Одиннадцать сыновей — это просто одиннадцать рассказов, над которыми я как раз сейчас работаю», см. [10].

Значимое число 11 (под землёй)

Заканчивая разговор об «Одиннадцати сыновьях», отметим, что число одиннадцать (вернее, его порядковый эквивалент) скрыто присутствует ещё раньше, в седьмом по счёту рассказе сборника — «Посещение рудника». Так как присутствие — скрытое, а эквивалент — порядковый, то для его выявления нам придётся обильно цитировать.

«Сегодня к нам пожаловали наши старшие инженеры. Дирекцией, как видно, получено распоряжение проложить новые штольни, вот инженеры и спустились вниз, чтобы провести первые измерения. До чего же это молодой народ, и какие они все разные…

Один, черноволосый, быстрый, так и шарит вокруг глазами, как бы чего не пропустить.

У второго записная книжка, он делает на ходу наброски, оглядывается по сторонам, сравнивает, записывает…»

Далее кратко описываются третий, четвёртый, пятый, пара шестой-седьмой (эти шагают под руку)…

Затем:

«И все же нельзя отрицать, что, к примеру, восьмой инженер куда больше занят делом, чем эта пара, да и кого ни возьми из его сослуживцев. Ему бы все подержать в руках и обстучать своим молоточком, который он то достает из кармана, то снова прячет в карман…

Девятый толкает перед собой что-то вроде детской колясочки, куда сложены измерительные приборы. Это очень ценные приборы, они завернуты в тончайшую вату. Колясочку мог бы везти слуга, но ему не доверяют; тут опять понадобился инженер, и он, видно, охотно выполняет это поручение. Правда, он здесь самый младший, со многими приборами он, должно быть, и сам незнаком, однако глаз с них не спускает — того и гляди от большого усердия грохнет колясочку о стену.

Не зря к нему приставлен другой инженер (десятый — И.К.); он идет рядом с колясочкой и следит в оба. Этот, видать, до тонкости знает приборы, он, судя по всему, их хранитель. Время от времени, не останавливая колясочки, он вынимает какую-нибудь часть, просматривает на свет, развинчивает или завинчивает, встряхивает, обстукивает, подносит к уху и слушает; и наконец со всей осторожностью возвращает эту маленькую, почти незаметную на расстоянии штуковину обратно в колясочку…

За этими двумя господами шествует бездельник слуга (одиннадцатый — И.К.). Сами инженеры, люди больших знаний, давно, разумеется, отбросили всякое чванство, а слуга, похоже, его подобрал. Заложив одну руку за спину и поглаживая другой золоченые пуговицы и тонкое сукно своей ливреи, он кивает направо и налево, будто мы ему поклонились, а он нам отвечает… Мы, конечно, ему не кланяемся… Мы даже смеемся за его спиной, но так как и удар грома не заставит его обернуться, то он все же остается для нас в некотором роде загадкой…».

Таким образом, мы получаем словесную реализацию формулы «11 = 10 + 1», а именно: 11 посетителей рудника = 10 инженеров + чванливый слуга. И тут самое время вспомнить, что в немецком языке слово Elf (одиннадцать) имеет ещё одно значение: футбольная команда. И, значит, слугу можно считать вратарём — вот почему он как бы противопоставляется первым десяти игрокам.

Заключение № 1 (слегка ироническое)

Словно встретились во мгле полюса,
Прозвенели над огнём топоры,
Оживают в тишине голоса
Телефонов довоенной поры.
Александр Галич

Подведём итоги.

1) Некоторые писатели — например, Пелевин и Т. Манн — способны сознательно манипулировать числами, играть ими в своих текстах. Однако другие — их подавляющее большинство — числами не манипулируют и, по-видимому, о них мало думают.

2) Однако в текстах некоторых из них (Кафки и Нарокова, например) могут возникать как бы сами по себе, «явочным порядком», — числа и соотношения между ними (числовые закономерности).

Итак, что же получается? Мы — после Набокова и с его помощью — обнаружили в художественной прозе Кафки три значимых числа: два (2), три (03) и одиннадцать (11). (Но почему мы приписали к тройке — нолик? Потому что, как сказано выше, «заинтересовавшись числом три, писатель не предпринял широких поисков, которые могли бы …». Отсутствие широких поисков мы обозначили ноликом).

Соединяя теперь три цифровых записи в одну, мы получаем нечто вроде телефонного номера, довоенного московского: 2-03-11 (или 2-30-11). Быть может, эти номера ещё живые? И если позвонить, то кто-то, какой-то имярек, ответит?

И сможем ли мы ему/ей объяснить (и сможет ли он/она понять), что этот неожиданно-радостный (для него/неё) звонок смог прозвучать исключительно благодаря значимым числам Франца Кафки?

Заключение № 2

В этой статье мы принимаем без каких либо доказательств и обоснований, что в рассмотренных нами текстах Пелевин и Т. Манн сознательно играют с числами, а Нароков и Кафка если и играют, то — бессознательно. Но если в будущем тема чисел повышенной значимости в литературе получит дальнейшее развитие, то, возможно, будут выработаны критерии определения сознательности/бессознательности (и даже шире: критерии и методы определения степени сознательности — от нулевой до полной) — работы авторов с числами.

Ссылки

1. Илья Корман. Вот так номер! http://7iskusstv.com/2012/Nomer8/Korman1.php
2. Виктор Пелевин. Числа. http://pelevin.nov.ru/romans/pe-chisla/
3. Томас Манн. Маленький господин Фридеман. imwerden.de/pdf/thomas_mann_der_kleine_herr_friedemann.pdf
4. Томас Манн. Доктор Фаустус. imwerden.de/pdf/thomas_mann_doktor_faustus.pdf
5. Евгений Беркович. Томас Манн глазами математика. https://7iskusstv.com/2015/Nomer9/Berkovich1.php
6. Николай Нароков. Мнимые величины. https://vtoraya-literatura.com/pdf/narokov_mnimye_velichiny_1952__ocr.pdf
7. Франц Кафка. Блюмфельд, старый холостяк. https://kafka.ru/rasskasy/read/blumfeld
8. Владимир Набоков. Лекции о зарубежной литературе. https://imwerden.de/publ-3174
9. Франц Кафка. Посещение рудника. https://kafka.ru/rasskasy/read/rudnik/
10. «Макс Брод о Франце Кафке». Санкт-Петербург, Академический проект, 2000, стр. 161