СЕМЬ ИСКУССТВ

Жизнь длится спокойно, почти не спеша,
Размеренный стук уходящих колес,
Но мучает тот же нас вечный вопрос —
В каком полушарье осталась душа?..

[Дебют] Елена Дубровина

ЭТОЙ ПАМЯТИ ВСПЫШКИ…

* * * * *
В этом городе ночь, как магически-черный агат.
Небо — светло-зеленый, густой малахит.
А теченье реки — голубой лазурит,
И хранит в себе таинство дат
Каждой улицы резкий изгиб.

И святой Богородицы девственный лик
Смотрит в пропасть времен.
В этом городе дождь моросит за окном
Каждый день. Из туманных глубин
Вырастает над аркой святой херувим.

В этом городе свет драгоценных камней,
Тех, что ночью однажды открыл Галилей.
Я по улицам города снова прошла.
Путь был долгим, я шла не спеша
Через Аничков мост. Уходила пешком

Через площадь Восстания в юность. Потом
Вместе с юностью свой я искала сапфир —
Ярко-синий, глубинно-загадочный мир.
Только памятью детство под утро болит,
Когда гаснет на небе звезда-родолит.

Заблудилась я утром в лучах янтаря,
На пороге зимы и в снегах января.
Освещает мой путь одинокий алмаз,
Но с рассветом исчезла звезда, и погас
Свет, опять растворившись во мгле.

Может быть, это все мне приснилось во сне?
Или день превратился в кровавый гранат,
Или ночь стала черной, как черный агат?
Только где-то сверкнув, как звезда-изумруд,
Этой памяти вспышки, проснувшись, умрут.

* * * * *

И уводит девический след
Башмачков остроносых назад,
Прямо в прошлое — в Летний сад.
Ирина Одоевцева

Что если однажды я снова вернусь
по небу не ангелом — птицей бескрылой,
по Невскому призраком белым пройдусь,
легко пролечу над забытой могилой?

Но я не вернусь. Не хочу. Не могу.
Там прячется память за аркой фасада,
там детство встречает меня на углу
девчонкой с косичкой у Летнего сада.

Но память сонливо плетется назад,
вдоль темной Невы, вдоль ее парапета,
и снова осенний тревожит закат,
и юность, ушедшая в прошлое лето.

А время безбожно, иной листопад
в сны входит и будит, мешает покою,
и снова дорога ведет в Летний сад
на эту последнюю встречу с судьбою.

Но я не вернусь! Не могу! Не хочу!
Не птицей бескрылой, не ангелом белым,
я только в мечтах над тобой пролечу
девчонкой с косичкой и женщиной зрелой.

Я с памятью спорю, но время легло
тяжелой печатью на годы и лица,
и то, что сбылось или сбыться могло
уже никогда, никогда не случится.

* * * * *
По комнате мечутся снежные блики.
В извилинах складок затеряны рифмы.
И памяти странно-скользящие лики
Звучат музыкально-замедленным ритмом.

Сон раненой птицей повис над вселенной.
Глаза, словно звезды, их взгляд неподвижен.
Две тени скрестились на белой постели.
Их шепот и шорох чуть в сумерках слышен.

И я возвращаюсь. По памяти скользкой,
По тонкому льду зазеркального детства
Спешу к незнакомому городу в гости.
Но память упрямо застыла на месте.

Как сморщилось утро, совсем постарело.
Осунулись улицы, лица прохожих.
И города сонное, легкое тело
На пропасти черное тело похоже.

А в сумерках тает янтарная лунность.
Как в кадре из фильма, бледнеют виденья.
Гуляет по Невскому старая юность,
Обняв голубое свое приведенье.

Прощаюсь навечно. И грустно, и горько.
Пора просыпаться, но тянет обратно,
Где память и юность, и детства осколки…
Все это куда-то ушло безвозвратно…

ГОРОДУ ПЕТРА

Наверное, в Питере ветер по-свойски
Метет желтый лист вдоль пустой мостовой.
И мостик кривой, по-осеннему скользкий,
Согнулся дугой над тоскливой Невой.

И дождь, как всегда, ледяной, моросящий,
Купается в лужах и бьется в стекло.
Осеннее небо — предвестник несчастий,
Раскрылось зонтом, но укрыть не смогло

Прохожих, спешащий на поздний автобус,
Влюбленных, всё ищущих места для встреч.
Так движется время и крутится глобус,
И падают годы с согнувшихся плеч.

И память, как дождь моросящий, проходит.
Останутся вспышки сознанья едва,
И Питер холодный в ненастной погоде
Стирается в памяти день ото дня.

И только туманное чувство разлуки,
Как юности блики, болит иногда.
И только в порыве безрадостной скуки
Возникнет из памяти город Петра.

БЕЛЫЕ НОЧИ

Сиреневый воздух. Обводный канал.
Никольская церковь. Но день опоздал —
Остался один на широком мосту,
Как страж у ворот он опять на посту.

Подмога не скоро. Ночь утра белей,
И город стоит как в камнях Колизей.
Спит время, как пьяница, в белой ночи,
Забыв на скамейке от счастья ключи.

Вот утро проснулось, и воздух дрожит,
И город уже на ладони лежит.
Заря расцвела и раскрылась зонтом,
И блещет Исакий в дыму золотом.

Бледнеют полотна. И красок мазки
Чуть тронули неба седые виски…

* * * * *
Замерзли на асфальте лужи,
Покрылись тонкой пленкой льда,
И зимний город весь простужен,
Мороз на крышах, как слюда.

На перекошенных дорожках
Скользят прохожие домой,
И утро в новеньких сапожках,
Играет в пасьянс с зимой.

Фонарь качается на грани
Вчерашней ночи и утра,
Дома плывут в ночном тумане,
В далеком городе Петра…

Скамейка под широким дубом,
Сад за решеткой Корбюзье.
Прижались тесно мы друг к другу
B последний миг на той земле…

Такой рисунок на картине,
Не нарисованной пока,
Он в памяти живет поныне —
Сад, Питер, вечер ты и я.

* * * * *
Прикрывшись рукой и зажмурив глаза,
Нам мир представляется черным квадратом,
Но где-то по рельсам стучат поезда,
Несутся туда, куда нет нам возврата.

Там детство и юность играли в лапту,
Учились играть на рояле сонаты,
Учили поэмы почти налету,
Любили, дружили, встречали закаты.

Там были ненастья, дожди по ночам,
Разлуки, разрывы, паденья и ссоры,
А чаще всего — о любви разговоры
По сути… и все-таки по мелочам.

Стоим на развилке — все тот же вокзал,
Другие торопятся в новую вечность…
Вагон наш сломался, мотор отказал,
И длится минута в пути бесконечно…

Тот поезд увез эту память навек,
Навек? — невозможно. Но дело не в том,
что время плывет по течению рек,
а мы все стоим на пути запасном…

Жизнь длится спокойно, почти не спеша,
Размеренный стук уходящих колес,
Но мучает тот же нас вечный вопрос —
В каком полушарье осталась душа?…

ВОКЗАЛ

Как капля в море и иголка в сене,
Я затерялась в городских кварталах,
Среди людей — турист в холодной Вене,
Бродячий клоун в опустевшем зале.
Несу любовь и чемоданы красок
С теплом души, запрятанной средь писем,
Среди людей, среди застывших масок,
Где мир жесток и все же живописен.
Я жду чудес, высокого венчанья
Моей судьбы с какой-то вечной тайной,
Но длится время — время ожиданья,
О, как оно безмерно и печально!
Как одиноко на пустой платформе —
Звук ржавых рельс, дыханье вечной ночи.
Как этот мир, как эта жизнь — непрочны!
И тот же день — бесцветен и бесформен!
И тот рассвет, что в юности встречали,
Стал облаком туманным и закатом,
И в грусти детства, юности печали
Пустой вокзал остался виноватым…

* * * * *
Повеяло осенним холодком,
как будто ангел крыльями взмахнул,
тяжелый дождь стучал как молотком,
и лунный свет в тумане утонул,

а мы сидели в полной темноте,
шуршали листья, падая в провал,
мы пили чай, согревшись в тесноте,
закат за горизонтом закипал

и проливал последней капли ртуть
пятном чернильным в старую тетрадь,
мы познавали новой жизни суть,
и возвращались в прошлое опять,

молчанье стало темой ни о чём,
мелькали тени бледные везде,
и кто-то тихо миф открыл ключом
о тайне сотворенья на земле.

* * * * *
Я все еще вижу. Я все еще слышу
дыхание моря и музыку звезд.
Вот ветер осенний на промысел вышел
и листьев лавину пустил под откос.

На фоне туманно-седого пейзажа
дождинки блестят на оконном стекле,
ночное пространство темнее, чем сажа,
с прожилками звезд на ночном полотне.

Мне б выйти из дома, глотнуть, не пьянея
осеннего воздуха горький бокал,
на небо смотреть, как оно синевеет,
как туча раскрыла глубокий оскал.

Под утро развеялись ночи сомненья,
осеннее солнце — живой эликсир,
и вдруг наступает такое прозренье —
что смерть — это выход в невидимый мир.

ЗИМНЯЯ ЗАРИСОВКА

Здесь воздух был прозрачней хрусталя,
клонились ветки под наплывом снежным,
их принимала бережно земля,
и с каждым дуновением небрежным
слепили хлопья снежные глаза.

Был тихим вечер. А к утру гроза
Казалась птицей, пойманною в сети.
Который день весны зима ждала,
как обреченный ждет прихода смерти.

За день стекло покрылось синевой,
завесой из узорчатых снежинок.
Снег снова шел, уже сплошной стеной,
Вернувшись после утренних поминок.

А к вечеру, пригретые теплом,
расплылись лужи по глухим дорогам,
и небеса покрылись серебром,
скользящим светом по ночным сугробам.

* * * * *
Здесь всё мое — и этот стол, и эти вещи,
И этот дом, в котором окна на восток,
И страх на миг — удар в висок,
А этот миг — как будто вечность.

Здесь тишина поет в углу об опозданье
Всего на несколько минут,
А стрелки от часов бегут,
И, кажется, что век прошел в моем сознанье.

Не повернуть часы назад в судьбе-усадьбе,
Не отлюбить, не позабыть,
А просто плакать, просто выть,
Как плакала тогда — на свадьбе.

Будильник тикает вперед — не обернуться,
И гулко отдается зов —
И скинуть с вечности засов,
Дверь распахнуть и… задохнуться.

Разбитых чашек тонкий звук —
Осколками на этой карте. Такой маршрут —
Из детства в дом, в котором никого не ждут.
И как вода, текут года из детских рук.

* * * * *
Нет, не рассеялся мираж,
И сон не крепче,
Взбираюсь на восьмой этаж,
Бегу от смерти.

Бегу я от себя и — выше
Звезды-блудницы,
Уже видны в тумане крыши,
И рядом птицы

Летят на юг, к теплу — погреться,
И я летаю,
Бегу на юг, бегу от смерти,
Жизнь огибаю.

Вот блюдо с яством,
Бокал — в осколках.
Мой путь неясный…
И жизней сколько

Прожить осталось
Звездою встречной.
Быть может, малость,
А, может, — вечность.

К КАРТИНЕ ГУСТАВА КЛИМТА «МУЗЫКА»

От музыки как душу уберечь,
когда она так глубоко вплетает
то звуки томные — они спадают с плеч
и на губах, как снег холодный тают,
то плач скрипичный, тонкий, как струна,
натянутой на звездные обломки,
а он — то нежный, то сухой, то ломкий,
поет о том, что жизнь уже прошла.
От музыки как душу сохранить,
чтобы она скользила вдоль вселенной,
и только мне протягивала нить
с волной соленой и морскою пеной.
От музыки как спрятаться в себя
и затаиться, чтоб никто не слышал,
как катится безмерная слеза
по небесам и по холодным крышам,
и исчезает в тайниках души,
где спрятаны удачи и болезни,
где звуки сердца всё еще слышны,
и музыка рождается из бездны.

* * * * *
Еврейский мальчик с синими глазами,
как небо в светлый день перед грозой,
и девочка с седыми волосами
и длинною пушистою косой —

едва познавши свет, шагнули в бездну,
день превратился в ночь, а ночь — в кошмар,
казалось, жизнь вдруг стала бесполезной,
а шар земной стал как воздушный шар.

Закрыть глаза и выпустить на волю
тот рвущийся из рук зеленый шар.
Но он горит! Огонь, война, пожар,
и детские глаза — уже со взрослой болью.