СЕМЬ ИСКУССТВ

Это всё — враньё господина Розова. И бог с ним, и бог с интеллигенцией. Кстати, у Булгакова замечательно сказано в отношении сплетен: «Культурные люди стали на точку зрения следствия». Роскошный намёк! Культурные люди становятся на точку зрения следствия для спасения своего покоя. В этом, к сожалению, филистерство всех нас, слоя так называемой интеллигенции в России.

Илья Буркун

ВЕНИАМИНУ СМЕХОВУ — 85

В книге «Театр моей памяти» Вениамин Смехов написал:

«В театре моей памяти продолжается премьера. На сцену выходят избранные… Я листаю и листаю драгоценные кулисы… Никто не помешает ни светлой грусти, ни благодарной радости: на этой сцене всегда живые лица, живые голоса, а смерти нет, зато есть произвол моей памяти, моего театра».

Но иногда кажется, что история — это не цепь дат, а дыхание самой жизни. Она то учащается, то замирает, будто пытаясь понять, что с ней происходит. 1940 год был именно таким — годом сбившегося ритма, когда мир внезапно перестал верить в себя.

В Европе гасли огни, города падали, словно усталые гиганты, и цивилизация становилась домом, в котором выбило окна и распахнуло двери сквозняком войны. Время потемнело. Но даже в самую тёмную ночь где-то рождается свет.

10 августа 1940 года в московской квартире, куда война ещё не дошла, родился мальчик, которому было суждено вернуть многим людям голос — сначала актёра, потом автора и всегда — человека, умеющего слышать.

Его судьба — длинная дорога: через арбатские дворы детства, через тягучее послевоенное небо, через знаменитые стены Щукинского училища, через Таганку — её огонь и боль, через роли, где сердце проживает чужие жизни, через книги, где память становится спектаклем, и через города, между которыми пролегают океаны.

И один из этих городов — Мельбурн. Город, где ветер несёт запах соли, а закаты падают в воду так медленно, будто не хотят уходить. Здесь, на далёкой южной окраине мира, я записал нашу беседу — тихую, доверительную, почти камерную. Беседу о том, что человек несёт с собой, проходя через эпохи.

Есть судьбы, которые звучат не как биография, а как музыка. Они начинаются внезапно — иногда в час мировой тьмы — и идут по жизни своим внутренним ритмом. Смехов — из таких. Он говорит с миром так же, как выходит на сцену: спокойно, точно, честно, без масок, но с тайной.

В этой книге — не только интервью. В ней — путь. Линия света, проходящая сквозь десятилетия. Попытка услышать человека, который всю жизнь слышал других. Судьба иногда ставит свои акценты вопреки событиям. Мир в 1940-м терял себя. Но именно тогда появился человек, который однажды поможет многим вновь обрести себя — в слове, в памяти, в голосе.

Так начинается эта книга. Не с войны. Не с театра. А с рождения света. И теперь… начинается наш разговор с Вениамином Смеховым.

Итак:

— Читатели моего поколения знакомы с вами как с актёром театра и кино. Более молодому поколению и тем, кто давно живёт в Австралии, имя Вениамин Смехов говорит мало. Поэтому начнём сначала. Кому вы обязаны своим дарованием? Где учились? У кого учились?

— Я из совершенно нормальной семьи, у меня нет никакого головокружения. Не считаю себя каким-то особенным. Особенными могут считаться моя судьба и везение. Мои истоки — Москва. Родители. Отец — профессор экономики, воспитатель многих экономистов, известных в стране. Его ученики — Абалкин, Аганбегян, Нечаев, Уринсон, Гайдар, Явлинский. Отец относился к этому спокойно, без гордости. Мама была врачом, и приветы от её бывших больных я получаю во всех уголках мира. Часто после выступлений подходят зрители и говорят: «Мы у вашей мамы лечились в таком-то году».

— И нарушая традиции, окончив школу, поступили в училище имени Щукина?

— Я окончил школу со всеми комплексами еврейской и прочей неполноценности. Были естественные послевоенные трудности. В 1957 году я поступил в Вахтанговский институт — училище им. Щукина, на курс Владимира Этуша. Через год мастер Этуш выгнал меня за «несоответствие профессии» — за леность, за закрытость. Просто сказал: «Идите в математики». Заступилась кафедра, и меня, как и Сашу Збруева, оставили вольнослушателем.

— Та вы всё-таки продолжили свой путь в театр. Это везение?

— Это был первый серьёзный жизненный урок. Я задал себе вопрос: что со мной произошло? Что помешало? Несмотря на молодость, сумел разобраться — и всё счастливо закончилось. С Этушем мы стали друзьями. А среди моих однокурсников оказались — Высоковский, Авшаров, Сабинин, Людмила Максакова, Ирина Бунина. Окончив институт, я уехал по собственному желанию и романтизму из Москвы, хотя получил три приглашения в разные театры.

— Почему же уехали? Испугались?

— Не знаю. Уехал в Куйбышев. И за год успел очень много

Вероятно, там состоялся мой сговор с небесами: я не сдался, не пал духом. За год прошёл экстерном школу жизни — фактически эмигрантскую. Один, со страшной ностальгией по Москве, хотя жил среди театрального мира. Сыграл девять ролей за год, снялся в восьми телевизионных картинах. Развивалось телевидение, я ставил спектакли, преподавал — всё за год.

— Почему же все бросили и вернулись?

— Да. Несмотря на успехи, из Куйбышева я удрал. Более того, хотел уйти из актёров. При внешнем успехе внутреннего успеха не было — было обучение жизнью. Возвращался я с молодой семьёй в Москву. Поступил в первый театр, который меня взял. Это был театр драмы и комедии у метро Таганка. Говорили, туда не ходят, потому что это «провинция Москвы».

— И когда же родилась Таганка?

— 1963 год. Постановка «Добрый человек из Сезуана», студенты, Любимов, Брехт, музыка, манера игры — всё потрясло театральную Москву. Так родился Театр на Таганке. Тогда я написал повесть «Сбудется!». И в те стены, где я уныло проработал год, въехала молодая команда Любимова. Это был период сомнений. Но я уже был влюблён в спектакль и школу Любимова, хотя не верил, что у меня будет своя судьба.

— В одном из Ваших интервью я прочел, что вас выручила поэзия?

— Да. Любимов поставил первый поэтический спектакль — новый жанр, где из поэзии, музыки, пластики и пантомимы рождается спектакль. «Антимиры» по Вознесенскому, затем «Павшие и живые» о поэтах военных лет. Прошёл год — и в меня поверил Любимов. Я стал ведущим артистом. Компания — Славина, Демидова, Золотухин, Высоцкий — переходила из спектакля в спектакль. Мы играли по сорок спектаклей в месяц. Это было счастье.

— В чём особенность любимовской школы?

— Это был театр соавторства: актёры были одновременно литераторами, бардами, музыкантами, танцорами, постановщиками пантомимы и цирка. Из этого театра вышло много известных актёров и режиссёров: Калягин, Любшин, Губенко, Спесивцев, Иванов, Филатов, Погребничко, Демидова, Славина, Золотухин и многие другие.

— Какие способности раскрылись у вас?

— Мои увлечения — режиссура и литература. Любимов поощрял и использовал их — в спектаклях «Послушайте!» по Евтушенко, «Час пик», «Бенефис» по Островскому. Каждый отдавал всё, на что способен. Счёты начались потом.

— Расскажите подробнее о Любимове.

— Обычному человеку трудно вместить масштаб неординарной личности. О таких людях — десятки книг. Иногда нелепых. То же можно сказать и о Любимове. Он мог казаться жёстким, неблагодарным, необразованным. Но проходит время — и мы понимаем: всё хорошее получено нами благодаря этому энергетическому вулкану.

— И в этот период в Вашей жизни появился Воланд. Как вы шли к этой роли?

— Об этом точнее всего сказано в моей книге «Театр моей памяти». И возвращение к Воланду происходит постоянно. Помните, в романе: «А вам скажу, что ваш роман вам принесёт ещё сюрпризы».

1975-й год. Любимов собирает труппу, читает «Мастера и Маргариту» — читает блестяще. Когда вывесили приказ о ролях в «Мастере», я не поверил своим глазам: я — Воланд!?

Мы с Любимовым больше года не разговаривали после скандала перед прошлой премьерой. Но в этом — тоже Любимов. Он назначал и снимал с ролей независимо от «личных конфликтов».

Признаться, насколько я был взволнован и восхищён этой ролью, настолько я не представлял, как её нужно играть. Я не верил в возможность человека сыграть это существо. Но произошло какое-то чудо. И я надеюсь, что не только я полюбил эту роль — её полюбил зритель, в том числе пытливый и взыскательный.

Невозможно поставить «Ревизора» так, как он написан. Невозможно поставить «Самоубийцу» Эрдмана вровень с гениальностью произведения. Невозможно сыграть Воланда так, как его замыслил Булгаков. Но, вероятно, что-то удалось сделать. Я не очень избалован хорошими рецензиями — о Таганке вообще мало писали, — но в устной речи, в других работах, я прочитал и узнал о моём Воланде много приятного. Значит, не зря страдал. Я любил и люблю эту роль. И то, как Любимов организовал выход этой гениальной книги на сцену, — просто невероятно.

Тут к месту будет упомянуть: по Булгакову снимался фильм режиссёра Карра, где Гафт, прекраснейший актёр, играл Воланда, Лев Дуров — Левия Матвея, Михаил Ульянов — Понтия Пилата.

Я очень любил Льва Дурова, дружил; мы с ним «пересеклись» в Израиле. У него свои гастроли, у меня — свои. Тогда мы очень нежно встретились. Особенный актёр, одна из пяти–шести «само сгораемых» личностей.

Дуров с грустью сообщил, что фильм не выходит. Фильм не получился, потому что был сделан так, как написана книга.… Нельзя быть буквалистом ни в театре, ни в кино. Стремиться только к внешнему сходству, к тому, чтобы у всех легионеров были настоящие латы… Хотя и это неплохо, но это можно позволить себе только в Голливуде.

А я продолжал учиться, многому научился в роли Батона — Вадима Глебова — в «Доме на набережной». У Маяковского — в «Послушайте!». У моего героя — в «Часе пик». Я учился у моих партнёров, у Любимова, и потом, мистическим образом, — и у зрителя.

Помню разговоры с личностью исторической — легендарным мхатовцем, завлитом Павлом Александровичем Марковым, другом Булгакова и Эрдмана. Его замечание о том, что Булгаков относился к своему роману, к его тексту, как к поэтическому, и что моё исполнение этому соответствует. Для меня это было очень ценно. В этом, вероятно, секрет, как и в волшебстве поэзии.

— В своей книге вы приводите метафору: всё хорошее в искусстве начинается с любви. Таганка началась со слова, корень которого — «люб»: Любимов. Таганка закончилась именем человека, в корне которого — «губ»: Губенко. Вы много лет работали рядом. Талантливый актёр, режиссёр. Ведь он всё сделал для возвращения Любимова. Что же всё-таки с ним произошло?

— Я не доктор. Не могу ставить диагноз. Но, вероятно, причина существует и заключена в высоком начальственном кресле. Где место красит человека. Это произошло со многими нашими талантливыми режиссёрами: с Говорухиным, с Михалковым.

Не хочу отвечать на вопросы, в которых не очень разбираюсь. Эмоционально я понимаю, но слишком ответственно — быть судьёй. Мне не нравится, когда актёры исполняют роль властителей дум и в интервью дают советы главам правительства. Мне не нравится, когда болельщики дают советы футболистам, пациенты — врачам. Мы всё больше всего разбираемся в том, чего мы не знаем.

Моя профессия связана со словом в литературе и со словом на сцене. В этом я разбираюсь.

Я познакомился с Губенко, талантливым актёром, режиссёром, человеком удивительного темперамента и лицедейских возможностей, в 1964 году — на самом пороге его жизни на Таганке. Мы стали товарищами. Судьба нас очень сблизила в период трагедии театра на Таганке, когда театр должны были закрыть под видом его обновления. Сблизились и с Филатовым, и с Боровским.

Любимов вынужден был оставить страну. Уговорили Эфроса возглавить театр. И Губенко. Как показало время, это было ошибкой.

Горбачёвское время позволило вернуть Любимова; это совпало с трагедией, с гибелью Эфроса.

Писатель Розов уговорил интеллигенцию, что это сделал театр на Таганке. Большая политическая спекуляция и игра. На самом деле это сделали те же лица, которые вообще убивали в этой стране всё. Это они удалили Любимова, а Эфроса приговорили к смерти. На Таганке при внешней любви к нему процветал подхалимаж. Эфроса боялись, ведь он был властью. Розов написал в «Литературке»: «Таганка убила режиссёра, потому что там к нему плохо относились».

Если бы кто-то открыто проявил своё плохое отношение, он тут же был бы уволен. Театр был полон стукачей, агентов, а директор следил за всеми. Кто бы посмел выступить против Эфроса? Он был посланником всесильного Гришина — и этим всё сказано.

Это всё — враньё господина Розова. И бог с ним, и бог с интеллигенцией. Кстати, у Булгакова замечательно сказано в отношении сплетен: «Культурные люди стали на точку зрения следствия». Роскошный намёк! Культурные люди становятся на точку зрения следствия для спасения своего покоя. В этом, к сожалению, филистерство всех нас, слоя так называемой интеллигенции в России.

— Но вернёмся к Губенко. Вы верно заметили: он ведь был инициатором возвращения Любимова.

— Да, именно Губенко был мужественным бойцом за возвращение Любимова, за второе дыхание Таганки. Он добился невозможного.

Приехал Любимов, мы все вернулись в театр, восстановили спектакли. Но невозможно войти в одну и ту же воду дважды. Один из самых мудрых людей в моей жизни, Булат Окуджава, об этом сказал: «Было два года перерыва в его жизни на человечность». А в итоге мы потеряли прекрасного актёра и режиссёра, а что приобрели — все мы знаем.

Итак, Таганка выдержала испытание времени, запретов, цензуры, изгнание и возврат Любимова. И, как вы написали в своей книге, «сбросил цепи».
Я прожил в театре две, может быть, три жизни, и эти жизни продолжаются. Любить мой театр, сохранить его в душе нетронутым, цельным, целомудренным мне помогает… отсутствие в нём. Такое противоречие жизни, так я чувствую.

Любимов разрешал — я играл вновь Воланда. Но это был очень тяжёлый опыт. Через год отсутствия вновь выходить на сцену — большие нервные затраты.

И я нашёл компенсацию моей актёрской деятельности: записал всю книгу Булгакова. Для себя исчерпал охоту передать актёрским образом свою любовь к этой книге. Я сыграл всех персонажей — это семь часов звучания. Огромная работа и невероятная по совпадению обстоятельств.

Это была Прага, радиостанция «Свобода», после моей постановки «Пиковой дамы» в театре. Мистическая Прага, мистическая «Пиковая дама», мистический роман «Мастер и Маргарита» на мистической радиостанции «Свобода». Это всё — чудеса Булгакова.

Я записал и другие диски: Пушкин, Гоголь, Бабель, Афанасьевские сказки. Но Булгаков — это самое серьёзное. И на этом поставлена моя внутренняя актёрская точка.

Что касается Таганки, «цепи» были сданы в архив; работать в этих условиях в театре мне стало менее интересно, чем то, что я делаю, как я сейчас живу.

Мне очень повезло с той, кого я называю своей Родиной. Это моя жена Галина Аксёнова. Мой друг, мой брат, моя любовь, моя любовница, моя мать, моё счастье, моя судьба — всё, что хотите. Мне повезло с моими дочерями…

— Действительно, подобное редко случается. И сколько длится ваш роман?

— Длится уже 30 лет. Но чувствуем себя так, как будто только вчера познакомились.
Я, возможно, этого совершенно не заслужил, но это так. Мы вдвоём ездим по миру. У нас есть общие работы. Когда мне трудно, Галя мне очень помогает, как высокий профессионал.

— Кто Галя по профессии?

— Журналист, театральный критик, историк театра и кино, кандидат наук, специалист по режиссуре Питера Брука. Очень важно в нашей «корпорации» то, что она создаёт одинаково счастливый режим и для работы, и для отдыха.

— Чем же Вы с Галей заняты?

— Работаем вместе в университетах Америки. Она преподаёт своё, я — своё. Я преподаю, ставлю спектакль для студентов. Учёба для всех и для меня. Так происходило во время постановки спектакля «Голый король» в театре Чикаго. Сейчас мы летим в Вермонт, где Галя должна читать лекции в университете. Затем — в университет города Канзас-Сити: у Гали лекции по истории кино России, а у меня — постановка спектакля по пьесе Н. Эрдмана «Самоубийца». После чего в университете штата Миссури мне предстоит ставить «Ревизор».

Через месяц после отбытия из сказочной Австралии я должен ставить «Фальстафа» Верди в г. Любеке. В последние годы я работал в Германии, поставил пять оперных спектаклей.

Кстати, в Сиднее мы видели замечательный спектакль «Фальстаф». Я понял, что здесь, в Австралии, очень хорошая культура оперы. Я был бы счастлив, вернуться в Австралию как режиссёр.

Пожелаю вам в этом удачи. А теперь вернёмся немного назад. Мне бы хотелось поговорить о Маяковском, сыгравшем большую роль в Вашей жизни. Ваше отношение к Маяковскому было изначально восторженным или повлияла дружба с Лилей Брик?

Моё отношение к Маяковскому с детства восторженное. Головокружение — от такого русского языка, от власти над словом, над образом. Нам всегда не хватало настоящего искусства; у нас искусство было сделано, назначено, спущено сверху. А ведь всё казённое — вообще не искусство! А Маяковский — это живая форма. Я очень люблю форму, с детства люблю игру слов. Власть Маяковского над словом, его чувство юмора и другие свойства его поэзии влюбили меня в неё на всю жизнь.

У меня был свой роман с Маяковским. Этот роман имеет много интересных ответвлений: на эстраде, на радио, на телевидении, где я поставил пять своих сценариев по Маяковскому — поэту, человеку, лирику, сатирику, драматургу.

В 1966 году Любимов хорошо прочёл в моих глазах этот знак любви и заказал мне написать сценарий. Это была большая совместная работа. Было много людей, которые помогали нам: и Эрдман, и Евтушенко, и Давид Самойлов. Так делались все спектакли Любимова. Но всё-таки сценарий был пропитан моей персональной любовью к раннему Маяковскому. Спектакль принёс много бед, но не меньше радости.

— Продолжая тему Маяковского. На протяжении семи лет вам посчастливилось дружить и близко общаться с женщиной-легендой, Лилей Брик. Хотелось бы немного услышать об этом.

— Эта тема бесконечна. Если кто-то очень интересуется, я рекомендую почитать книгу «Прикосновение к идолам» Василия Катаняна, приёмного сына Лили Брик.

Да, книгу читал. Прекрасно написана. Она в моей библиотеке.

Книга стала бестселлером во всех культурных российских уголках. Там, кстати, есть портреты Майи Плисецкой, Сергея Параджанова, многих других — и огромный портрет Лили Брик. Это домашний круг любви.

Кстати, на российском телевидении прошёл второй цикл моих программ «Театр моей памяти» — и начинают его с Лили Брик.

Тема бесконечна, как и жизнь Лили. Она делится на линию сплетен, слухов, вздора — и на линию жизни необыкновенной женщины, которая жила не по правилам. Не по правилам жили все неординарные женщины — начиная с Лауры или Марии Стюарт и кончая нашими современницами, такими как Маргарита Терехова, Марина Неёлова, Алла Демидова.

Лиля Брик — муза русского авангарда. Загадкой является её жизнь и судьба. Миниатюрная, хрупкая, худенькая, узкие губы, большие глаза. Не красавица и не «вамп». Грубо говоря — интеллектуалка, и, что ещё хуже, — из московского еврейства. Оставшись одна в доме поэта-самоубийцы, холодея от приближения «карающего меча», маленькая женщина пишет отчаянное письмо Сталину. Это спасло честь и слово Маяковского.

Бесчисленные атаки бесчеловечного государства в 60-е годы. Вокруг — гнусность, ложь, семью лишают всех видов заработка. Всё она вынесла, не умалив чувства собственного достоинства.

Вся жизнь Лили была зарифмована с именем поэта, с поэзией. На 87-м году жизни случилось несчастье — перелом шейки бедра. Когда поняла, что впереди страдания и физическая беспомощность, приняла дозу нембутала.

Развеян прах — нет могилы. Только память, архив и вещи. Среди них — массивное кольцо Маяковского, с которым она никогда не расставалась. На нём инициалы Л.Ю.Б. Попробуйте прочесть по кругу: «ЛЮБ ЛЮБ ЛЮБ…»

— Вы дружили с Юрием Визбором. Вам он посвятил стихи. Несколько слов о нём?

— Да, Визбор ушёл из жизни очень рано. А интерес к нему, особенно среди знатоков, внимание и любовь к его стилю, к его слову, к его личности, мне кажется, возрастают и в стране, и за её пределами. У Визбора совершенно особый язык, стиль. Он обладал артистизмом, а главное — это его душа, от которой нам, мне и Гале, досталось очень много.

— Вениамин, мы не можем не поговорить о кино, хотя театральные актёры относятся к кино снисходительно, не считая это искусством. Но именно кино сделало вас всесоюзно известным. Атосом, которого помнят многие поколения?

— Прошло много лет после выхода на экраны «Трёх мушкетёров». Я научился более внимательно относиться к этому фильму. Раньше я почти никогда на своих встречах не касался кино. Мне было смешно, когда киноартисты говорят, как тяжело сниматься в кино, какая это безумная работа. Кино, по моим наблюдениям, больше похоже на санаторную жизнь. Всё расположено к актёру, всё сделано, чтобы актёр «получился». Его холят, лелеют. В театре такого не бывает — там актёр брошен на попечение автора и волю режиссёра: работай, вкалывай до изнеможения. А здесь ты загримирован — и сразу попадаешь в кадр. С тебя пылинки сдувают! Ну а если даже на лошади скачешь — то это тоже вид отдыха. Я немного преувеличиваю — есть, конечно, исключения.

В одной из книг я назвал Высоцкого киноспортсменом. Есть люди, которые без кино задыхались, и это был для них не курорт, а хлеб насущный. Такие, как Ролан Быков, Олег Табаков, Иннокентий Смоктуновский, Евгений Евстигнеев. Настоящие кинозвёзды.

У меня это получилось проездом из театра. Долгое время у меня вообще не получалось с кино никакого романа. Предполагаю, что это связано с моей национальной внешностью. За «чистотой рядов» советские руководители от кино следили внимательно.

В Сиднее я встретился с замечательным кинооператором Олегом Соколом. Он вспомнил, как в картине Александра Митты «Гори, гори, моя звезда», где Олег работал оператором, не утвердили на положительную роль Ролана Быкова. К положительным ролям не допускали прекрасного актёра Юрского. И я считал, что кино не для меня. И вдруг Литовская студия запускает фильм «Смок и Малыш» по Джеку Лондону. Меня в 35 лет утверждают в главной роли.

До этого были эпизоды, в том числе в замечательной картине «Служили два товарища». Тут целиком заслуга Высоцкого. Он даже пытался увеличить мою роль и договаривался об этом со сценаристами Валерием Фридом и Юлием Дунским, но из этого ничего не вышло. Вот у Высоцкого, я считаю, там роль выдающаяся. По моему мнению — № 1 в кино.

«Смок и Малыш» — мой первый большой трёх серийный фильм. Я не вылезал из кадра, не слезал с собачьих упряжек. Серьёзная экспедиция на Кольский полуостров. Съёмки в Ялте, в Литве.

Когда я попал в «Три мушкетёра», мне казалось, что Джек Лондон — это намного серьёзнее. К тому времени я уже сыграл Воланда, готовился к «Дому на набережной». На фоне таких работ съёмки в «Мушкетёрах» разве что в партнёрском отношении могли потягаться.

А партнёры замечательные. Но это — кино! Ты партнёра воображаешь, глядя в окошко кинокамеры. Но снимался я от души, с большой радостью. Хороший сценарий Розовского, замечательные стихи Ряшенцева, прекрасные песни Дунаевского, успешная работа режиссёра Юнгвальда-Хилькевича.

— Мне Говорухин когда-то рассказывал, что вы были его первым инструктором по вождению во время съёмок этой картины?

— Да, действительно. Во время съёмок «Трёх мушкетёров» на Одесской киностудии параллельно снималась картина «Эра милосердия», или «Место встречи изменить нельзя». Слава Говорухин был тогда нормальным человеком: только что купил новую машину, но водить не умел и хотел овладеть рулём. У меня был свободный от съёмок день. Я сел за руль, Слава — рядом, и целый день возил его по Одессе.

Я спросил тогда Славу: «Как же ты в будний день бросил студию?»

— «Там Володька, — ответил он. — Если ему разрешить, он вообще весь фильм снимет!»

— Тогда же началась дружба Володи Высоцкого со сценаристом Игорем Шевцовым, по сценарию которого на Одесской киностудии было снято много фильмов.

Мне рассказывал Игорь Шевцов, что сценарий «Зелёный фургон» он написал специально для Высоцкого, по его просьбе . Вы сотский— хотел выступить и режиссёром, и исполнителем главной роли. К сожалению, его не утвердили. И Игорь предложил сценарий «Зелёный фургон» одесскому режиссёру Александр Павловский.

— Да, это верно. Во время съёмок «Трёх мушкетёров» на Одесской студии режиссёр Павловский снимал «Зелёный фургон».

— В первую годовщину смерти Владимира Высоцкого в театре на Таганке прошёл спектакль его памяти. Мне посчастливилось быть на нём благодаря Игорю Шевцову. Я знаю, что Игорь был одним из главных участников в создании этого спектакля?

— Он имел прямое отношение к этому. Хотя сценарий создавался коллективно, Игорь сыграл большую роль, и в сценарии много его труда. Он прекрасный литератор, человек с огромным вкусом, профессиональный киносценарист.

Не зря Юра Сокол, создавая свою картину о царской семье здесь, в Австралии, пригласил Игоря как сценариста и литературного эксперта.

— Вениамин, накануне вашего приезда в Мельбурн мне позвонил президент Ассоциации «Шалом» Роман Миркус, организатор нашей встречи в театре «Феникс». Роман приехал в Австралию ребёнком, живёт здесь более 40 лет и не очень хорошо знаком с российской культурой этого периода. Он спросил меня: «Кто такой Смехов?» Если бы этот вопрос он адресовал вам, что бы вы ответили?

— Человек, которому в жизни очень повезло: с работой, с любовью, повезло с мамой и папой, с детьми, с путешествиями. Очень повезло с театром. И, конечно, с «Тремя мушкетёрами», благодаря которым я узнал не только несколько десятков тысяч людей, написавших мне письма, но и тысячи других, очень интересных и серьёзных людей во всех уголках мира. У них уже седые головы, но они по-прежнему помнят, как в детстве были влюблены в этот фильм, в его героев.

Илья, Вы задавали мне вопросы, я добросовестно на них отвечал. Разрешите несколько слов сказать по своей инициативе.

— Пожалуйста, буду рад.

— Если бы вы меня спросили, что мне больше всего понравилось в Австралии, я бы ответил: в Австралии мне больше всего понравилась Австралия, которой очень много, и, как справедливо заметила моя жена, если спросить, что такое рай, то Австралия ближе всего подходит к этому понятию.

И ещё. Я стараюсь быть благодарным. Это очень важно в жизни: быть благодарным родителям, судьбе, Богу и друзьям. И за то, что мы получили такую Австралию, мы благодарны Нелли Говор. Очаровательная женщина, учится быть продюсером и не скрывает, что ещё только учится. Мы с Галей признательны ей за интересные встречи, включая беседу с вами, Илья..

Благодарны всем за замечательный приём в Сиднее, Мельбурне и Аделаиде — и до новых встреч.

Эпилог

В театре «Феникс», что на Glen Huntly в Мельбурне, — премьера. На сцену выходит Воланд — на наших глазах происходят чудеса. Оживают давным-давно знакомые лица: Владимир Маяковский и Лиля Брик, Николай Эрдман и Иосиф Бродский, Владимир Высоцкий и Юрий Визбор.… Воссоздать их облик, услышать голоса, почувствовать их присутствие помог нам Воланд — Вениамин Смехов на подмостках театра своей памяти.

…Но если бы тогда, в конце разговора, когда мы сидели в маленькой гостиной под мягким светом ламп, кто-то сказал нам, что впереди — новый, тяжелый, почти невозможный для осмысления разлом, мы бы решили, что говорит сумасшедший… Казалось, что история уже выучила свои уроки. Что театр, литература, культура — всё то, что спасало людей в самых темных эпохах — не может снова оказаться под ударом.

Но двадцать первый век показал: может.

И не просто под ударом — под катком.

Кровавая бойня, развязанная Россией против Украины, расколола мир, расколола семьи, расколола память и надежду. И, что самое горькое, — расколола культуру. Не по идеям, не по эстетике, не по стилю — по нервам, по сердцу, по живому.

Теперь каждый разговор о театре неизбежно касается не сцен, а беженцев.

Каждый разговор о поэзии — не рифм, а погибших.

Каждое приглашение на гастроли звучит так, как будто человек спрашивает: «Ты еще веришь в то, что мы — люди?»

И когда мы говорим о Таганке, о Любимове, о Высоцком, о тех жертвах, интригах, изгнаниях, о непокорности, — вдруг осознаём, что всё это стало пророчеством. Что история снова вытащила из тени те же лица, те же страхи, ту же хищную привычку власти ломать тех, кто несёт правду.

Сегодня страдают не только книги, спектакли и фильмы.

Страдают те, кто их создаёт, такие как Евгения Беркович. Те, кто не может вернуться домой.

Те, кому закрыли доступ на сцену или заглушили голос в эфире. Те, кого заставляют молчать — и те, кто молчать не соглашается.

Но, всё-таки — культура продолжает жить. Она всегда жила — вопреки.

Как Лиля Брик, пережившая репрессии. Как Булгаков, писавший «Мастера и Маргариту» в полутьме.

Как Бабель, описавший ужасы творящиеся в конармии. Еврейские погромы в Одессе. Описавший правду рвущую язык в кровь, чтобы говорить правду. Как Театр на Таганке, который столько раз хоронили…

И может быть, сегодня, когда сирены звучат чаще, чем аплодисменты, когда поэты пишут не ради искусствоведов, а чтобы не сойти с ума — именно сейчас становится особенно ясно: культура не роскошь. Настоящая культура, которую нес Жванецкий — это сопротивление. Это последняя форма человеческого достоинства.

И потому так важно: чтобы сохранились голоса. Чтобы сохранились имена.

Чтобы сохранилась память — не архивная, а живая, человеческая.

Как сказал Смехов в нашем разговоре: «Мне в жизни очень повезло». Пусть повезет и нам… Но, к сожалению, вновь мир делят на «своих» и «чужих».

Миллионы людей потеряли дом, язык, родину, близких — когда особенно важно простое слово: повезло. Повезло остаться человеком. Повезло иметь голос. Повезло говорить на языке культуры, а не ненависти.

И если меня сегодня спросят — кто такой Смехов? Я отвечу иначе, чем тогда. Смехов — это человек, который всю жизнь служил слову. А слово — это последнее, что ещё способно удержать мир от окончательного безумия.

Спектакль продолжается. И мы, зрители, — в ожидании новых встреч, новых премьер.