Деревушка всегда просыпается затемно, копошится в сенях.
Тень, как ссадина — это овинник крадётся.
Бормотанье ночное прищурится — тут и взовьётся
острокрылое солнце на рыжих своих куполах:
расклюют изумрудные курицы страха червлёные зёрна.
ИЗ КНИГИ «КРАЙ»
Пятистишия
1. Ода ослу
По каменистой тропке змеится время до кельи,
колет в бока, выгорает в цветастом хлопке,
срывается из-под копыт в трели
костлявых уступов, летящих за край от края,
до последнего отзвука, само на себя насупясь.
Незатейливый быт перетянут в тяжёлых вьюках.
Удлиняется тень к перевалу, от деда к внуку.
Под чарующим омутом, морду задрав, бывало —
из сиреневых устриц жемчужинка выплывала.
Хомуты и хлопоты — радость грусти.
На студёном рассвете сходят обид лу́ны.
Позади терпение — бич свободы.
Все наветы втуне, мудрят приметы.
Он же движет в гору тугие годы
в исступлении — к собственной бездне ближе.
Ни монах, ни погонщик, похлопывая по загривку,
утешают солёную боль и нежность,
а колючие травы под золотой оливкой
окаймляют юдоль ручейком тощим.
И стоит он во славе, выпуская пар из ноздрей потешно.
2. Деревушка
В глубине деревушки, затёртой в мечтах и разлуках,
где злословия похоть смиряется ранним трудом,
где наивная зависть чудит, замирая от каждого звука,
и коровушки по́ лугу тянутся млечным путём,
горевать хорошо, да отчаянье сносится плохо.
По растерянной памяти мечется голая мысль —
то взлетает стремглав, то таращится, тащится волоком,
подойдёт к рубежу, воздевая признание ввысь,
и гудит, как оса, как ударенный палицей колокол:
«Прав — не прав, осажу-накажу».
Деревушка всегда просыпается затемно, копошится в сенях.
Тень, как ссадина — это овинник крадётся.
Бормотанье ночное прищурится — тут и взовьётся
острокрылое солнце на рыжих своих куполах:
расклюют изумрудные курицы страха червлёные зёрна.
А в предгорье краса — в березняк пробирается золото,
на ресницах травы чуть замешкались бусинки сна.
На подворье возня, раззадоренный лай, колкий хохот,
заплетается смысл в голосах, — это время рассеяно, смолото.
Страсть, как солнце жестоко, как ласков сухой ковыль.
Только б кряжистый живности пастбища застили дол.
Только б кров был обилен и тучными полон годами.
Деревушка гадает на гуще от собственных зол:
и не верится даже, что жили-были.
За косматой церквушкой трава в человеческий рост
стережёт от чужого глаза её могилы.
На чернильных полях проступает зелёная вязь,
за погостом дымит сухотравье, топорщатся клёны.
У бесправья нет времени ждать, только дышат иконы
над зелёной лампадкой, где слёзы горят на губах,
там в беспамятстве лаз, там, как в детстве, — обидно и сладко.
3. Цвет
Белокурые яблони пчёл увлекают собой,
кто их счёл — обознался дорогой.
За скалой в перламутровых мхах
тень, как лань длиннонога,
И страх неуклюж, как хмельной великан.
Это тучи ворчат! Это солнце в сердцах скоморошит!
Оправданий рутинная чушь ожиданья пьяней.
Это время цветёт, провожая цветы из окошек
голубыми глазами волчат из рассохшихся дней.
Треск и всхлип причитаний — безумья торжественный свод.
Исток
1. Ключ
Лошадиным зрачком,
чёрным плеском
метит звуки,
моргает смычком,
и лаская,
лаская клинком,
ворожит зорким блеском студёным
до колючего света,
до спазма глотка,
где скользит отражение в глубь ободка
из хрустального неба в ладонях.
2. Ручеёк
То с листовою играет в кустах-закутках,
шебуршит чешуёй — пёстрой галькой,
то медянкой под склон, то зависнет в тисках
мхом окутанных пальцев
беспристрастных небесных скитальцев.
И чем ниже, тем вязче земельная плоть,
гуще сумрак, течение тише.
На закате деревня поёт — предстаёт
в спелом запахе вишен.
И ещё далеко до широкой судьбы,
до песчаных гнездовий,
где пернатое небо теряет следы
у луны в изголовье.
3. Низовье
У подножья степи заплетает узлы
на подворье осоки,
но проворные травы — его должники,
так беспечно высо́ки,
что теряя сомненья уют,
на лету,
с горяча
превращается в реку,
валунами ворочать,
ворча.
Клубок
1. Зарево
Большое видится:
на цыпочках зрачков больничный взгляд
охватывает время,
стрекочут расстояния, как фон
густого сада в свете саксофона,
неймётся детству, юностью горчит,
ворчит судьба на привязи у страсти
зелёных снов по властному туману.
Дышать, дышать — туда, где вьётся рана,
где слов не счесть, где в поцелуе Пана
свирель простоволосая бежит,
где всё дрожит, и плещет от обмана
ручей и зарево.
2. Теперь он дома
В дырявом облаке, как в партитуре Баха,
страх кличет кровь, последнюю рубаху
протягивая в лунную дыру.
Нет выдоха и выхода для боли,
кровь коченеет катушками соли,
просверкивая окалённый круг.
Звук проступает снежной плащаницей:
Теперь он дома — оплывают лица
на кончиках заплаканных свечей.
Теперь он дома — звуку нет укрытья!
Дробиться, гаснет, кутаясь в событья,
под зорким куполом с улыбкой на плече.
3. Сиделка-память
Сиделка-память проверяет сон,
раскладывая пыльные тетрадки
по буковкам, по закорючкам цифр
от четверти до четверти, как чайка
посёлок за посёлком вдоль отлива
по очертаньям пыльным различает.
Одесса больше сна, в ней пропадает Киев
в сиреневых разливах над Днепром,
Гавана с черноморскою волною,
барашки беглых мыслей о друзьях
и тех, кто ближе, но уже не в силах
взгляд удержать на скомканном лице.
Беги, беги любовью и обидой,
кроши слова разбитым насмерть клювом,
как люди лгут, как зеркала терзают,
как всё на свете «до» на дне октавы
и дочери пытливая забота.
4. Песенка
Песня, песня, ты стоишь
У больного изголовья.
Песня, песня, ты услышь
Слово доброе в злословье.
Песня, песня, отведи
Васильковыми лугами
То, что прячет впереди
Время с кроткими глазами.
То, что будет не со мной,
Что меня совсем не будет.
Песня, песенка, постой,
Посмотри, как плачут люди.
Песня, песенка моя,
Богородицыны слёзы,
В каждой звёздочке маяк,
Отвернёшься — бьётся оземь.
5. Покрова
Обознаешься и вытянут на свет
по тревоге сквозь больничное ушко.
Эскулап кружит планету в голове.
Медсестра проводит жизнь твою пешком
до развилки, до слепого маяка,
где в потрескавшийся берег плещет йод,
где мерещится, как запах молока
голос матери, что солнышком встаёт,
прижимает тельце к ласковой груди,
пеленает, успокаивает кровь
и стихает, оставляя позади
перетянутый косыми швами ров.
Под ступнями мнётся глинистая мгла.
В пальцах тяжесть, словно лезешь на канат.
Даль проворна — из туманного стекла
бьётся сердце в осыпающийся сад.
Почему же за осенний этот край
переваливает тело стыд и боль?
Как виновник — кого хочешь выбирай,
и винись, пока ты светел, слаб и гол.
Тень качнулась, и забулькали слова.
Всё затянется, сулят врачи-грачи,
скоро выпишут, моргает голова —
почему ж от этой радости горчит?
Вот и капельницы выходили срок,
и надежда уморилась хлопотать,
укрывает снегом матери платок,
разлетаются пугливые лета.
6. Клубок
Не елей, не воск еловый, не слеза —
слово за слово, как жизнь — глаза в глаза,
сердце за сердце, а горю — горний свет,
так и трудится молитва тыщи лет.
С нею трудятся лампадки у икон,
у гранита и у мраморных колонн,
у подножья корабельных, вековых
гулких сводов упованьем налитых.
От свечи свеча сплавляет шёпот в хор,
озаряется в узилище простор,
от письма к письму, от сроков-сороков, —
то любовь меняет контуры оков.
А в трагической задумке бытия
смысл артачится в пределах забытья,
выбирая то, что будет, что уже
растворилось в мираже и мятеже.
Время — пряжа, слово за слово — виток,
нить потянешь — поведёт кружить клубок,
словно кто-то проговаривает жизнь,
да без удержу — за буковки держись,
словно кто-то кличет издревле тебя,
былью-небылью признанье торопя.
Не елей, не воск еловый, не слеза —
слово за слово, как жизнь глаза в глаза.
