СЕМЬ ИСКУССТВ

Для нас в данном контексте важнее другое — Чехов совершил революцию в русской литературе, выведя чайку из круга обычных представлений о морской птице, части морской стихии, изменил привычные ассоциации. В его «Чайке» птица твердо связана со среднерусской природой, с озером: «А меня тянет сюда к озеру, как чайку», «любит озеро, как чайка».

Максим Артемьев

ЧЕХОВ — ОТ МОРСКОЙ ЧАЙКИ К ОЗЕРНОЙ

Евгений Замятин в лекции «О сюжете и фабуле» так рассказывал о внезапном рождении сюжета: «Еще пример — «Чайка» Чехова. Однажды он был в Крыму вместе с художником Левитаном — на берегу моря. Над водой летали чайки. Левитан подстрелил одну из чаек и бросил наземь. Это было такое ясное зрелище — ненужной, зря умирающей, убитой красивой птицы, что оно поразило Чехова. Из этого мелкого факта, запомнившегося Чехову, — создалась пьеса «Чайка».

Приведенный писателем апокриф нам важен тем, что по Замятину Чехов с Левитаном могли увидеть чайку только на море. Ради этого придумано совместное пребывание Чехова и Левитана в Крыму до 1895 года, игнорируется логическое противоречие в рассказе — «Над водой летали чайки… подстрелил одну из чаек и бросил наземь». В приведенной легенде содержится в сжатом виде та орнитологическая фабула русской литературы, которая и завершилась в «Чайке», «комедии в четырех действиях» по характеристике автора.

Замятин в своей лекции апеллирует к известному письму А.П. Чехова А.С. Суворину от 8 апреля 1892 года из Мелихово:

«У меня гостит художник Левитан. Вчера вечером был с ним на тяге. Он выстрелил в вальдшнепа; сей, подстреленный в крыло, упал в лужу. Я поднял его: длинный нос, большие черные глаза и прекрасная одежа. Смотрит с удивлением. Что с ним делать? Левитан морщится, закрывает глаза и просит с дрожью в голосе: «Голубчик, ударь его головкой по ложу…» Я говорю: не могу. Он продолжает нервно пожимать плечами, вздрагивать головой и просить. А вальдшнеп продолжает смотреть с удивлением. Пришлось послушаться Левитана и убить его. Одним красивым, влюбленным созданием стало меньше, а два дурака вернулись домой и сели ужинать».

По мнению многих исследователей, например, З. Паперного, описываемый случай явился одним из побудительных поводов к написанию через три года «Чайки».

Но Чехов в пьесе использует не вальдшнепа, а чайку, ставшую эмблемой МХТ в изображении Федора Шехтеля. И этот выбор оказался новаторским в русской литературе. До Чехова чайка в русской классике использовалась только в связи с морем. Она не была птицей из повседневной жизни. И, например, в творчестве Пушкина и Тютчева, чайка вообще ни разу не упоминается. Приведем ряд примеров.

М.Ю. Лермонтов:

«не мелькнет ли там на бледной черте, отделяющей синюю пучину от серых тучек, желанный парус, сначала подобный крылу морской чайки».

А.А. Фет: «Старый парк»:

«А там, за соснами, как купол голубой, Стоит бесстрастное, безжалостное море. Как чайка, парус там белеет в высоте», «Вечер у взморья»: «Различишь прилежным взглядом, Как две чайки, сидя рядом, Там, на взморье плоскодонном, Спят на камне озаренном», «Приметы»: «То чайки скликались над морем усыпленным И, в воздухе кружась, летят к навесам скал», «Морская даль во мгле туманной»: «К ней чайка плавная спустилась».

А.Н. Майков: «И.А. Гончарову»:

«Белая чайка морская», «У Мраморного моря»: «Румяный парус там стоит, Что чайка на волнах ленивых», «Гадание» — «К синю морю он ползет…А над ним уж реют чайки».

Я.П. Полонский, «Чайка»:

«‎Поднял корабль паруса; ‎В море спешит он…чайка села на волны».

Е.А. Баратынский «Пироскаф»:

Наедине мы с морскими волнами;
Только что чайка вьётся за нами
Белая, рея меж вод и небес.
Только вдали, океана жилица,
Чайке подобна, вод его птица,
Парус развив, как большое крыло,
С бурной стихией в томительном споре,
Лодка рыбачья качается в море…

Как видим у четырех поэтов (Лермонтов, Фет, Майков, Баратынский) чайка уподобляется парусу, что свидетельствует о банальности и книжности впечатлений, с ней связанных в то время.

Только у Н.А. Некрасова в написанной в семнадцатилетнем возрасте балладе «Рыцарь» имеется упоминание чайки в связке с филином — птицей, сугубо сухопутной: «Не жалобной чайки могильные крики, Не сонного филина грустный напев», однако через несколько строк он продолжает: «Не вихрь завывает, не море бушует». То есть перед нами традиционный романтический набор, не связанный с реальностью. В русской прозе XIX века С.Т. Аксакова можно назвать крупнейшим знатоком орнитофауны, «Записки ружейного охотника Оренбургской губернии» посвящены в основном охоте на различные виды птиц. О чайке в них говорится только один раз: «В Малороссии зовут ее луговка, потому что она живет в сенокосных лугах (*Называют также и чайкою); имена же чибиса и пигалицы, вероятно, получила она от своего крика», иными словами, речь идет не собственно о чайке, а об одном из видов чибисов, которых также называют этим именем. В воспоминаниях «Детские годы Багрова-внука» имеется косвенное упоминание чаек в описании Волги: «Стаи мартышек с криком вились над водой, падая иногда на нее и ныряя, чтоб поймать какую-нибудь рыбку». «Мартышками» в то время называли как чаек, так и родственных им крачек — объясняет «Толковый словарь живого великорусского языка» В. Даля: «Мартын м. мартышка ж. общее названье водяных птиц, родов: Larus, Sterna; чайка, рыболов. Рыболов, самое общее, а в частности, крупный вид; чайка, средней величины; мартышка, то же, или вид поменьше; крячок, самый малый. Мартынок ниж. мартышка, чайка». О вариативности и неустойчивости названий птиц в середине XIX века свидетельствует статья из того же словаря: «ЧАЙКА жен. лапчатая водяная птица Larus, разных видов, рыболов, южн., зап. рыбалка. Ч. большая, морская, поморник, разбойник, повор (вор?); Ч. чернокрылая, L. maritimus, naevius; серая, L. glaucus; сизая, L. canus; белая, L. eburneus; хохотуша (а не хохотливая), L. ridibundus; черноголовая, L. atricilla; малые чайки: чагравы, крячки, чайка ласточка и пр. …| Чайка, южн. птица луговка, пигалица, настовица, чибис. Чаичье, чайкино гнездо, перо».И.С. Тургенев в «Записках охотника» пишет о чайке дважды. «Певцы»: «Помнится, я видел однажды, вечером, во время отлива, на плоском песчаном берегу моря, грозно и тяжко шумевшего вдали, большую белую чайку: она сидела неподвижно, подставив шелковистую грудь алому сиянью зари, и только изредка медленно расширяла свои длинные крылья навстречу знакомому морю». «Живые мощи»: «Крылья у него по всему небу развернулись, длинные, как у чайки». В первом случае это авторская речь, во втором — прямая речь крестьянки Лукерьи. В рассказе 1850 года «Певцы» Тургенев пишет о чайке как о морской птице, и упоминает ее «длинные крылья». Через четверть века, в рассказе «Живые мощи» 1874 года (позднейшее дополнение в цикл «Записки охотника»), он вновь вспоминает знакомый образ длинных крыльев чайки устами Лукерьи. В последнем случае можно было бы предположить, что речь идет уже не о морской чайке, но Лукерья говорит о себе: «Я хоть грамоте знаю и читать завсегда охоча была». То есть вполне возможно, что она подчерпнула сведения о чайке из прочитанного. Хотя, повторимся, скорее всего, Тургенев просто вложил в речь персонажа понравившуюся ему описательную конструкцию, без рефлексий — насколько мотивировано для Лукерьи говорить таким образом?Л.Н. Толстой в детском рассказе «Прыжок» из «Четвертой русской книги для чтения» (1875) пишет: «В это время капитан корабля, отец мальчика, вышел из каюты. Он нес ружье, чтобы стрелять чаек». И делает примечание к слову «чаек» — «Морские птицы». Следовательно, его читатели — деревенские ребятишки и их родители, по мнению Толстого, могли не знать чаек, и он специально поясняет — кто это? Также как он во втором (первом по порядку) примечании к рассказу разъясняет слова «зацепившись задней рукой»: «У обезьян 4 руки». Характерно, что кто такая «обезьяна» он не поясняет. В этом смысле чайка предстает экзотичнее обезьяны. Также заметим, что в данном рассказе впервые до Чехова в русской классике речь идет о бессмысленной стрельбе по чайкам, их убивают ради забавы.Незадолго до первой постановки «Чайки», одноименное стихотворение опубликовал Константин Бальмонт в сборнике «Под северным небом» в 1894 году:

Чайка, серая чайка с печальными криками носится
Над холодной пучиной морской.
И откуда примчалась? Зачем? Почему её жалобы
Так полны безграничной тоской?

Бесконечная даль. Неприветное небо нахмурилось.
Закурчавилась пена седая на гребне волны.
Плачет северный ветер, и чайка рыдает, безумная,
Бесприютная чайка из дальней страны.

Как видим, и у младшего современника Чехова (Бальмонт родился в 1867 году), чайка — сугубо морская птица, причем чужая, раз «из дальней страны». В творчестве самого А.П. Чехова чайка, помимо «Чайки», используется единственный раз в рассказе конца 1890 года «Гусев» — «О лодку стукнулась другая лодка, пробежал паровой катер. А вот еще лодка: сидит в ней толстый китаец и ест палочками рис. Лениво колышется вода, лениво носятся над нею белые чайки». В том же году чайка упоминается в письме родным от 23 апреля: «Волга недурна; заливные луга, залитые солнцем монастыри, белые церкви; раздолье удивительное; куда ни взглянешь, всюду удобно сесть и начать удить. На берегу бродят классные дамы и щиплют зеленую травку, слышится изредка пастушеский рожок. Над водой носятся белые чайки, похожие на младшую Дришку». В данном случае речь, как и у Аксакова, но уже бесспорно, идет о чайке пресноводной, внутриконтинентальной птице, без привязки к морю. И, как мы видим, у писателя сперва следует наблюдение из жизни в письме семье, а через полгода оборот «носятся белые чайки» переходит в художественную прозу.В центральной России, где происходит действие «Чайки», обычными являются три вида чаек — озерная, сизая и малая. Залетают также и другие виды, кроме того таксономия чаек, как и почти всех остальных живых существ, в последние десятилетия вследствие бурного развития генетики, постоянно меняется, прежние виды разбиваются на новые, и, напротив, ранее разделенные сливаются в один. Чехов понимал «чайку» в самом общем виде, без привязки к какому-то конкретному виду.

Для нас в данном контексте важнее другое — Чехов совершил революцию в русской литературе, выведя чайку из круга обычных представлений о морской птице, части морской стихии, изменил привычные ассоциации. В его «Чайке» птица твердо связана со среднерусской природой, с озером: «А меня тянет сюда к озеру, как чайку», «любит озеро, как чайка». Отныне чайка стала просто чайкой, не экзотической птицей, а представителем местной орнитофауны. Разумеется, это произошло не сразу, и вступительный отрывок из лекции Замятина показывает устойчивость стереотипов.

Сам Чехов сознавал свое новаторство введения в широкий оборот чайки — как вида пернатых и как наименования. В письме Е. М. Шавровой-Юст от 7 ноября 1896 он писал: «Если «Чайку» поставят в Серпухове, то я утеряю в своем уезде всякий престиж. К тому же серпуховская публика, это нечто такое серое, аляповатое, грубое и безвкусное! Ей нужна не «Чайка» (даже слово это ей незнакомо), а Галка». Как видим, писатель подчеркивает, что «чайка» как название птицы было тогда мало распространено, и даже в Серпухове, в 100 верстах от Москвы такого слова не знали (что и подтверждает ранее упомянутое разъяснение значения «чайки» Толстым для читателей). Но после постановок чеховской пьесы, о ней узнали и в провинции. Ввиду триумфального шествия «Чайки» по русской сцене, уже не нужно было пояснять — что это за птица.

Чехов делает отечественную чайку символом счастья и свободы — «счастлива, и свободна, как чайка», чего ранее в русской литературе не было, чайка не связывалась с данными понятиями, о чем свидетельствуют выше приводимые цитаты. От этой новой констатации, возможно, отталкивается повесть Ричарда Баха «Чайка по имени Джонатан Ливингстон» — бестселлер 70-х годов XX века, но данная гипотеза требует отдельного рассмотрения и изучения в контексте англоязычной литературы и имеющихся в ней устойчивых коннотаций с чайкой. Заметим только, что традиционный перевод чеховской пьесы на английский язык как The Seagull, с его одним из корней «sea», может быть не совсем адекватным оригиналу в свете вышеуказанного. Скажем, название повести Баха по-английски — Jonathan Livingston Seagull вполне понятно, поскольку в первом же ее предложении говорится: It was morning, and the new sun sparkled gold across the ripples of a gentle sea. Но в английском seagull — лишь один из возможных вариантов названия, наряду с gull, mew, seamew, seabird. Упомянутые виды чаек, живущие в центральной России, по-английски называются, «малая» — little gull, «сизая» — common gull, «озерная» — black-headed gull.

В письме А.И. Урусову от 21 ноября 1895 Чехов пишет: «Кстати сказать, вчера я кончил новую пьесу, которая носит птичье название: «Чайка». Это ирония, но ирония показательная, писатель как бы оправдывается за название, которое предстает для тогдашнего читателя как «птичье». Отметим, что театр конца XIX — начала XX века нередко использовал подобные названия — «Дикая утка» (Vildanden) Г. Ибсена (со схожим сюжетом, что многократно анализировалось в литературоведении), «Красный петух» (Der rote Hahn) Г. Гауптмана, «Вороны» (Les Corbeaux) А. Бека, «Орленок» (L’Aiglon) и «Шантеклер» (Chantecler) Э. Ростана. Но их смысл всех случаях был вполне понятен публике. Здесь же приходилось иронизировать над собой, поскольку слово «чайка» само по себе ничего русскому зрителю изначально не говорило, а худшем случае, если увязывать его с маринистикой, уводило далеко в сторону.

Не случайно, когда у Суворина появился проект издания журнала, который бы редактировал Чехов, и он бы назывался «Чайка», А.П. Чехов в своем письме А.С. Суворину от 5 февраля 1893 г. возражал: «Между прочим, мне кажется теперь, что название «Чайка» не годится».Еще одно упоминание «чайки» у Чехова имеется в записке Т.Л. Щепкиной-Куперник от 15 октября 1894 г., также ироническое:

Наконец волны выбросили безумца на берег
. . . . . .
и простирал руки к двум белым чайкам

Таким образом, за год-два до написания пьесы, в 1893-94 гг., Чехов «играл» с чайкой, по разному ее осмысливая. Можно предположить, что выбор чайки и как символа и как названия вызревал постепенно, под влиянием различных побудительных толчков.

Говоря о прорыве, совершенным Чеховым «Чайкой» по отношению к одноименной птице в русской культуре, наделившим ее новыми, ранее неизвестными ассоциациями и смыслами, нельзя не упомянуть в чем-то схожего явления в польской поэзии того времени.

Тадеуш Мициньский (1873-1918), видный польский поэт, прозаик, драматург символистского направления, в своем единственном сборнике стихов «Во мраке звезд» (1902) поместил стихотворение «Ноктюрн»:

Nokturn

Las płaczących brzóz
śniegiem osypany,
pościnał mi mróz
moje tulipany.
Leży u mych stóp
konająca mewa —
patrzą na jej trup
zamyślone drzewa.
Śniegiem zmywam krew,
lecz jej nic nie zgłuszy —
słyszę dziwny śpiew
w czarnym zamku duszy[1].

Стихотворение типично символистское: «черный замок души», «странное пение» и т.п. Но важнее образ «умирающей чайки», лежащей у ног героя. Сразу вспоминается чеховское: «Я имел подлость убить сегодня эту чайку. Кладу у ваших ног». Из стихотворения Мициньского непонятно — кто убил чайку. И подобно Чехову чайка никак не связана с морем — вокруг березы, занесенные снегом, где-то рядом растут тюльпаны (что несколько необычно). Если у Чехова действие происходит летом, то у Мициньского снег упоминается дважды.

В польской литературе чайка также традиционно морская птица. К. Пшерва-Тетмайер, крупнейший поэт-символист, старший современник Мициньского, часто пишет о ней именно в подобном контексте: Jak mewy prują morze skrzydeł swoich końcem — «Как чайки, разрезающие море концом своих крыльев», Podobna z nad mórz wzlatującej mewie «Подобная с моря взлетающей чайке», Te nad morzem obłąkane mewy Zdają mi się, jak myśli człowieka «Эти сумасшедшие чайки над морем кажутся мне мыслями человека» и т.д. Можно вспомнить стихотворение Циприана Камиля Норвида «К гражданину Джону Брауну», где песнь, посылаемая через океан, сравнивается с чайкой.

Любопытным отклонением от этого предстает великий поэт-романтик Юлиуш Словацкий, у которого во всех трех произведениях, где говорится о чайке (X песнь «Бенёвского», драма в стихах «Кордиан» и поэма в прозе «Ангелли»), эта птица связывается с… Сибирью. Но в любом случае это не родная Польша, а далекая и чуждая Сибирь, которая омывается Ледовитым океаном.

И у Мициньского два других упоминания чайки в сборнике стандартны: Morze się pieni, ryczy jak lew — nademną stado znużonych mew, «Море пенится, ревет как лев — надо мной стая усталых чаек», z mórz polarnych mewa aureolą się toczy nad name — «чайка из полярных морей ярким нимбом кружится над нами». Тем примечательнее его перемена в «Ноктюрне», где чайка — часть окружающей действительности, как и у Чехова. Мициньский жил в русской части Польши, знал русский язык. Теоретически нельзя исключать возможности его знакомства с чеховской «Чайкой» (в этом стихотворении просматривается еще одна аллюзия с русской классикой — «Как я молил весенние морозы Не трогать их холодною рукой!» из «Розы» И.Мятлева). Но интереснее другое сопоставление — его фигуру символиста, «поэта-мага», «поклонника тайн», с интересом к мистике, поискам новых путей, можно представить своего рода польским Треплевым. При первой постановке «Чайки» ему было примерно столько же лет, сколько и Константину Гавриловичу в пьесе. И в этом смысле его «Ноктюрн» читается как польское дополнение к «Чайке», своего рода поэтическое продолжение символистской мистерии Треплева, которую исполняет Нина Заречная.

Примечание

[1] Лес плакучих берез покрыт снегом, мороз срезал мои тюльпаны. Умирающая чайка лежит у моих ног — смотрят на ее труп задумчивые деревья. Снегом смываю кровь, но ничто ее не заглушает — слышу странную песню в черном замке души. (Перевод здесь и далее — мой, М.А.)