Алексей Николаевич, после некоторых колебаний решивший не разуваться, проследовал в гостиную. Ее обстановка вполне годилась бы для музея, представляющего быт эпохи развитого социализма: темная полированная «стенка», напротив нее слегка просиженный раскладной диван с боковыми валиками, над диваном узорчатый шерстяной ковер с косо висящей на нем саблей в украшенных латунью ножнах, под потолком хрустальная люстра.
SОMETHING
А что речи нужна позарез подоплека идей
И нешуточный повод — так это тебя обманули.
С. Гандлевский
…жизнь рождалась умереть…
В. Каган
1
Алексей Николаевич проснулся по своему обыкновению в полседьмого и первым делом, как был, в пижаме, вышел на балкон полить цветы. Конечно, никакой необходимости подниматься в такую рань у него не было. Еще семь лет назад, когда у Вари случился второй инсульт, он, чтобы ухаживать за ней, ушел на пенсию, разом и навсегда избавившись от обязательств перед институтом, ученым советом, научными фондами, аспирантами и всем прочим, что прежде служило организующей силой его жизни. А уж после того, как жены не стало, привычка рано вставать совсем потеряла смысл, но засевший у него в мозгу горнист, несмотря ни на что, продолжал исправно трубить побудку ровно в шесть тридцать. Поблажек себе Алексей Николаевич никаких не давал даже зимой, когда сам бог, обитающий где-то там, в утреннем мраке за окнами, велит поспать лишний часок, — что же говорить про лето.
Между тем воскресное утро перед стоящим на балконе седьмого этажа Алексеем Николаевичем разворачивалось наинежнейшее — с редкими кудрявыми облаками в небесной голубизне и ласковым ветерком, несущим с бульваров медовый запах цветущих лип. В такие утра, которые случаются в Москве посреди лета, когда воздух особенно прозрачен, а в четко очерченных тенях домов жмутся к стенам остатки ночной прохлады, в его душе просыпалась, казалось бы, давно исчезнувшая любовь к этому суетному и безжалостному городу.
Ящики с петуниями висели по обе стороны перил вдоль всего балкона вплотную друг к другу. Алексей Николаевич принялся неторопливо обходить их по часовой стрелке, аккуратно просовывая носик лейки между растениями, чтобы напоить корни каждого из них. Удовлетворенно взирал он на дела рук своих: петунии цвели буйным цветом, образуя над ящиками розовые, желтые и фиолетовые шапки. Лейка почти уже опустела, когда он заметил, что в последнем ящике венчики цветов с испода испещрены мелкими серо-зелеными крапинками. Движимый неприятными подозрениями, Алексей Николаевич сходил в спальню за очками и, вернувшись, убедился, что так и есть. Тля.
«Вот напасть! Только этой дряни мне не хватало, — огорченно подумал Алексей Николаевич. — И откуда только взялась? Вчера вроде не было… Инсектицид купить нужно».
Он вернулся в спальню, где на тумбочке лежал листок со списком предстоящих ему покупок, и приписал в конце: «Что-нибудь против тли».
«И слово-то какое мерзкое. Смертью смердит… Тля. Тлен. Тление», — пришло ему на ум…
Варя, жена Алексея Николаевича, надумала сажать цветы на балконе сразу, как только они переехали в эту квартиру. Он тогда легко согласился, как соглашался почти со всеми ее затеями, если только они не слишком искажали привычную траекторию его жизни. Доставшаяся им в наследство от тестя-академика квартира в «сталинке», прежде заселенной советской знатью, а теперь преимущественно скоробогатеями средней руки, требовала основательного ремонта. Но Варя решила начать обустройство их нового жилища именно с сооружения балконного цветника.
Цветы всегда были ее страстью, но после того как Ольга, их единственная дочь, вышла замуж за канадца и уехала жить к нему в Ванкувер, эта страсть совсем вышла из берегов. Под Вариными руками их немалый дачный участок чуть ли не целиком превратился в пестрый и благоухающий сад, наступление которого удалось выдержать лишь площадке для барбекюшницы да лужайке среди сосен, где Алексей Николаевич любил посиживать в раскладном кресле с книжкой в руках.
Исчерпав возможности дачи, Варя стала искать, на что бы еще направить свой цветоводческий пыл, и тут как раз подвернулся балкон. Он был невелик и не позволял по-настоящему развернуться, но это не охладило Варин энтузиазм.
Алексей Николаевич догадывался, что цветы как-то утишают ее печаль от разлуки с дочерью, с которой Варя прежде была необычайно близка. И не то чтобы ее разочаровал выбор дочери. Напротив, зять оказался вполне хорош: окончил приличный университет, работал сценаристом на киностудии, был, похоже, неглуп, да и собой красавец: высок, статен, светловолос и светлобород, с лицом решительным и твердым, как у хоккеиста из НХЛ. Но Варю ранила легкость, с которой ее Оленька разорвала казавшуюся столь прочной душевную привязанность, и рана эта заживать не хотела.
— Мне тяжело, — говорила она Алексею Николаевичу вскоре после Олиного отъезда. — Всегда была рядом, такая теплая, любящая, родная… А теперь черт-те где и, когда звонит, о нас спрашивает как-то впроброс, а рассказывает все больше о каких-то тамошних делах, в которых я ни бельмеса не понимаю. Мне даже разговор поддерживать сложно. Подаю реплики как артистка второго плана: «отлично», «рада за тебя», «Крис твой молодец», «какой ужас»… Она чувствует это и отдаляется… И звонки ее эти — только обязанность, я для нее рудимент прошлой жизни. Разве что на похороны приедет, да и то ради приличия.
Алексей Николаевич тоже был очень привязан к дочери, родившейся совсем нежданно. Варя была убеждена сама и убедила в том мужа, что бесплодна по причине инфантильности матки. Поэтому, когда она забеременела и, вопреки прогнозам московских светил гинекологии, еще и выносила девочку, это выглядело чудом. Молодой отец взирал на новорожденную с таким же радостным изумлением, с каким гости на свадьбе в Кане Галилейской — на претворение воды в вино.
Это изумление не покидало его всю пору роста и становления дочери. Тем более что девочка оказалась чудесная: обликом в мать, ласковая, любознательная, очень живая; болела не более, чем положено детям, была покладистой даже в пубертате и не слишком злоупотребляла свободой, которую ей в избытке предоставляли родители в соответствии со своими представлениями о прогрессивном воспитании. В общем, девочка-каких-не-бывает.
Но, глядя на взросление своей красивой и умной дочери, Алексей Николаевич все чаще задумывался о том дне, когда Оля отпочкуется от них с Варей и заживет отдельной жизнью. Понемногу он как-то свыкся с этими мыслями, поэтому переезд дочери на противоположную сторону земного шара к «антиподам» хоть и вверг его в грусть, но не уколол так сильно, как мать.
— Извини, Варенька, не понимаю. Что, собственно, произошло? — недоумевал он. — Девочка выросла, вышла замуж и увлечена своей семьей. Что здесь особенного? Может быть, рановато замужество это случилось, но уж ненамного раньше, чем твое. Или ты предпочла бы, чтобы она так и сидела при тебе до старости? И какая разница, переехала она в какое-нибудь там Орехово-Борисово (я даже не знаю, где это) или в Ванкувер? Все одно у черта на куличках. Или зять не нравится, потому что канадец? Раньше я за тобой ксенофобии что-то не замечал.
— Это у меня-то ксенофобия, Алеша? Скорее ксенофилия. Жаль, что ты не понимаешь. Беда не в географическом расстоянии, а в том, что она меня к своей новой жизни никак пришпилить не может. Ну и зачем я ей тогда?
Варя, конечно, была к дочери несправедлива. На деле все было совсем не так ужасно. В Москву Оля прилетала довольно часто — и на дни рождения родителей, и чтобы познакомить их с народившейся внучкой, и навестить мать, когда та оказывалась в больнице, а то и просто повидаться. Она и к себе приглашала родителей, но Варя упрямо отказывалась ехать, а Алексей Николаевич, раз слетав в Канаду без жены, увидел, что это ее почему-то расстроило, и других попыток не предпринимал.
После первого инсульта Варя — восстановилась она тогда быстро — примирилась с отдельной судьбой дочери и потеплела к ней. Но одержимость цветами уже никуда не исчезла. Когда второй инсульт жены вынудил Алексея Николаевича продать дачу — надо было на что-то жить, не на пенсию же, — цветник на балконе сделался Вариной единственной отрадой.
Правда, ухаживать за цветами пришлось уже Алексею Николаевичу: ноги у Вари отказали, и она поднималась с кровати только для того, чтобы с помощью мужа перебросить свое нехорошо располневшее и одрябшее тело в инвалидное кресло. В погожие летние дни он выкатывал кресло на балкон, и там Варя под легким пледом и в пляжной панаме дремала среди петуний, окружавших ее с трех сторон на уровне макушки. Речь к ней не вернулась, несмотря на все усилия специального врача-логопеда, и, что бы она ни пыталась сказать, получалось только «я-да, я-да, я-да…».
С этими «я-да» она и умерла в своей постели ранним осенним утром, силясь что-то напоследок объяснить и слабо тыча здоровой рукой в сторону балконной двери. Сидевшему рядом, измученному ее страданиями мужу показалось, что она завещает ему пестовать цветы.
Пока Варя была здорова, ее поглощенность цветами, к которым Алексей Николаевич тогда был почти безразличен, временами будила в его душе нечто вроде ревности. Но теперь, когда жена умерла, в цветах на балконе воплотилась его память о ней, и он лелеял растения с нежностью, которая прежде изливалась на любившую их женщину…
2
Обдумывая блицкриг против тли, Алексей Николаевич принял душ, затем позавтракал, загрузил посудомоечную машину, навел порядок на кухне и в спальне и принялся готовиться к прогулке. Он предписал себе ходить каждый день километров по восемь-десять во имя борьбы с подступающей старостью и непреклонно соблюдал предписание, меняя лишь, чтобы не заскучать, маршруты.
День предстоял ясный и жаркий, и в такие дни Алексей Николаевич обычно выбирал для прогулок набережные Москвы-реки. Особенно он любил Воробьевскую и Андреевскую: и место красивое — у подножия кудрявящихся зеленью Воробьевых гор, и атмосфера замечательная — снуют вокруг красивые крепконогие юноши и девушки на роликовых коньках, скейтбордах, велосипедах. Алексею Николаевичу приятно было чувствовать себя хоть немного причастным к этому коловращению молодой жизни.
Одевался Алексей Николаевич на прогулку не то чтобы особенно тщательно, но опрятно. Он ненавидел жалкую неряшливую старость и не позволял себе в нее погружаться. Всенепременные с юности джинсы и несколько полинявшее когда-то вишневое поло были выстираны, а поло еще и выглажено, кроссовки тоже побывали в стиральной машине и смотрелись почти неношеными. Перед самым выходом, уже в прихожей, Алексей Николаевич для контроля взглянул в зеркало, в котором ожиданно отразился костистый, еще крепкий пожилой мужчина с крупными чертами слегка помятого временем лица. На носу у него сидели очки в толстой оправе, а на голове — оранжевая бейсболка.
— Сойдет, — произнесло отражение вслух, и Алексей Николаевич вышел на лестничную площадку.
Прогулка Алексею Николаевичу, как обычно, предстояла одинокая. Из друзей, с кем можно было бы ее разделить, в географической близости остались только его однокурсники Валька с Сашкой. Все прочие если не поумирали, то разлетелись по разным странам. Самый же близкий, Борис, так и не убедивший советскую власть соблюдать свою конституцию, успел не только перебраться в Штаты, но и умереть там.
Но и на остатную парочку надежды не было никакой.
Валька, и в молодости толстый, на излете жизни сделался необъятным одышливым стариком, вылезавшим из своей огромной запущенной квартиры только для удовлетворения потребностей, которые Маслоу поместил в основание своей пирамиды. Наделенный от рождения, как многие евреи, умом острым и изобретательным, Валька в лучшие свои годы выделялся еще и какой-то дьявольской интуицией, направлявшей движение его мысли. Уже его студенческие публикации настолько выдавались из ряда вон, что перевесили пресловутый «пятый пункт» и потянули Валькину научную карьеру вверх со всеми вытекающими отсюда приятностями материальной жизни, ценимыми не столько им, сколько его женой. Катастрофа настигла его в начале девяностых, когда первозданный российский капитализм снял науку с довольствия и отправил кормить самое себя. Валька, посчитавший, что достаточно поработал на репутацию и пора бы репутации поработать на него, принялся разыскивать вакансии в заграничных университетах и засылать туда свои резюме. Ответом было молчание, озадачившее Вальку и лишившее терпения прежде боготворившую его жену. Она ушла, сообщив ему напоследок, что по-прежнему убеждена в его гениальности, но достойно содержать семью в нынешних условиях он явно не способен, а это лишает их брак смысла. Ну, ушла бы и ушла, так нет, пришло ей в голову познакомить Вальку со своим новым избранником — фатоватым типом с гладко зачесанными назад длинными волосами, искусственным загаром и толстой золотой цепью на груди поверх водолазки. С явлением этого почти карикатурного представителя генерации «новых русских» могучий Валькин интеллект не справился. Когда из Америки, как свет далекой галактики, до Вальки дошло письмо, уведомившее о том, что К-й университет имеет честь предложить доктору Валентину Шенблату позицию приглашенного профессора, он уже вовсю торговал оптом орехами и сухофруктами. На этой стезе он тоже некоторое время преуспевал (опять же, еврейский талант), пока его не сожрал конкурент, однажды приславший двух неприятно вежливых плечистых мужиков с предложением, не предполагавшим отказа. Потеряв компанию, он осел дома, проживая отступные и оттачивая в телефонных разговорах с немногочисленными собеседниками, включая Алексея Николаевича, желчные комментарии по поводу современных нравов в политике и бизнесе.
А Сашка весь положенный ему летом двухмесячный отпуск безвылазно проводил на своей даче. Этот богатырского сложения внук сосланных в Сибирь кулаков, громогласно жизнерадостный и разнообразно талантливый, четыре первых курса института бил баклуши, предпочитая ловеласничать и совершенствоваться скорее в игре на гитаре, чем в учебных дисциплинах, пока на последнем курсе его не женила на себе Мила — девушка сколь приятная, столь и практичная, быстро наставившая мужа на путь истинный. Путь этот, проложенный не столько самим Сашкой, сколько Милиным влиятельным папашей, привел путника уже в зрелом возрасте на пост заместителя директора одного из институтов Академии наук. К тому времени жизнелюбия у него основательно поубавилось, а после инфаркта, слава богу, легкого, он сделался мнительным, держал всегда при себе тонометр и следовал диете, исключавшей сладкое, соленое, кислое и мучное. Он также не ел ничего красного, не пил спиртного (это Сашка-то!) и спать ложился в девять часов вечера. Если и взыгрывало в нем временами ретивое, то ни город, ни мир об этом ничего не ведали: Мила бдительности не теряла и пресекала на корню все порывы мужа-сердечника тряхнуть стариной.
Именно Сашка познакомил Алексея Николаевича — тогда, разумеется, просто Алексея — с Варей. Это случилось в Доме культуры одного московского вуза, куда рок-группу, в те времена довольно известную, в которой Сашка подвизался соло-гитаристом, пригласили поиграть на танцах. У Алексея не ладилась курсовая, и он пристроился к Сашке в надежде хоть на вечер забыть про исписанные математическими закорючками листки бумаги у себя на столе. Выведенные им уравнения выглядели настолько уродливыми, что в их ошибочности он не сомневался, но, раз за разом повторяя выкладки с настойчивостью вращающего жернова слепого осла, он так и не обнаружил, в каком месте проврался.
Оглушающе громкая ритмичная музыка, приправленная парой-тройкой глотков из Сашкиной фляжки с деревенским самогоном, обещала отдохновение утомленному мозгу. Кроме того, Алексей недавно расстался со своей очередной недолгой подружкой, и эту прореху тоже неплохо было бы залатать.
Музыканты группы обычно приезжали на выступление минут за сорок до начала, чтобы расставить и опробовать аппаратуру, но Сашка, а с ним и Алексей почему-то в этот день задержались. Когда они вошли в фойе Дома культуры, где, собственно, и намечались танцы, ритм-гитарист и басист уже строили гитары, а какая-то светловолосая девушка, в рыжих замшевых сапогах и свободной цветастой рубахе поверх замшевой же юбчонки, проверяла звучание микрофона: «Раз, раз, раз…»
— Это что еще за чудное создание? — спросил Алексей подходящим к случаю тоном пресыщенного мачо.
— Чаще нужно ходить на наши игры, чувачок. Солистка это наша новая, Варвара, ее Хайхэт привел месяца полтора назад.
Прозвище «Хайхэт» носил долговязый барабанщик группы.
— Не знаю, где он ее раскопал, но учится она в педе. Голос — зашибись, ну ты услышишь… Она и песни сочиняет вполне себе ничего. Честно говоря, музыку я предпочел бы позабористей, но тексты — полный улет! Самая что ни на есть психоделика.
— Ха! Женский вокал! Не ты ли мне говорил, что вы девушек в роке в упор не видите?
— Перековались. Мы теперь, как Jefferson Airplane… Не, она правда клевая. Пойдем познакомлю.
Когда Сашка ее окликнул, девушка, стоявшая к ним почти спиной, обернулась с дружелюбной улыбкой. Алексей, ожидавший увидеть физиономию отвязной хиппушки, был поражен нежным овалом и тонкими, чистыми чертами Варвариного лица. Обнаружив рядом с Сашкой незнакомца, девушка чуть пригасила улыбку, откинула волосы со лба и протянула руку в браслетах — один кожаный, другой серебряный:
— Варя.
— Алексей.
Он взял в горсть теплую узкую ладонь.
Девушка, в общем-то, была не совсем в его вкусе — худенькая, с узкими бедрами и маленькой грудью. Но что-то в ее движениях и лице заставило Алексея задержать ее руку в своей. Глядя на Варю, он чувствовал, что узнаёт ее, хотя никогда прежде не видел, ибо предназначенная ему от века женщина никакой иной быть не могла.
Варя, скорее почувствовав, чем заметив смятение Алексея, тоже задержала на его лице испытующий взгляд своих холодновато-серых глаз. Где-то за спиной Хайхэт, чтобы разогреться, застучал по барабанам, наращивая постепенно темп и грохот.
— Эй вы, очнитесь, — деланно забеспокоился Сашка, — хватит пялиться друг на друга. И руки отпустите, что вы, как дети маленькие, стоите? Мне-то наплевать, но Хайхэту вряд ли. Слышите, как барабанит? Эти бум-бум неспроста. И ты, Варь, на Лешку не западай, он тебе не подходит: во-первых, недостаточно любит Doors, а во-вторых, меняет девушек каждую неделю.
— Ты девушка Хайхэта? — спросил Алексей.
— Я девушка сама по себе, — очень спокойно ответила Варя, не отводя глаз. — Сегодня — Хайхэта, а завтра кого захочу.
— Может быть, меня? — принял подачу Алексей, уже ликуя в душе.
— Может быть. Дождись меня, когда отыграем, — так же спокойно произнесла Варя и отвернулась к микрофонной стойке.
Сашка уже нешуточно всполошился:
— Э, чуваки, что за дела? Ты, Варька, это всерьез? А как же?.. Ну, теперь начнется… Всё, капец группе!
Группе действительно скоро пришел капец, но не из-за Вари. Друзьям, хотя и с трудом, удалось уговорить Хайхэта пожертвовать своим мужским эго во имя искусства и не уходить из группы. Казалось, опасность миновала, но тут на авансцену вышла Мила, уже в роли Сашкиной законной супруги, и заявила, что не потерпит, чтобы ее муж пролетел мимо аспирантуры из-за бесконечных репетиций и выступлений, непременным финалом которых были попойки с участием сомнительных фанатов и еще более сомнительных фанаток.
Мила, возникшая когда-то на Сашкином горизонте именно как фанатка группы, знала, о чем говорила. Сашка, посопротивлявшись для приличия какое-то время, в конце концов повесил гитару на стену и снимал ее с тех пор лишь в минуты подпития, чтобы покрутить колки, потрогать струны и помычать над ней, склонив ухо к грифу и прикрыв глаза, нечто из прежнего своего репертуара. Электрическая гитара издавала жалкие, безжизненные звуки, но ему, видимо, слышалось нечто иное…
Тогда быстрой замены Сашке не нашлось, и группа распалась, тем более всем остальным музыкантам тоже нужно было писать дипломные работы и сдавать госы.
А Алексей с Варей с тех пор прожили вместе больше сорока лет, сначала как вольные любовники, а потом как столь же вольные муж и жена. За это время их союз пережил несколько кризисов, но каждый раз центростремительные силы брали верх над центробежными.
Со стороны трудно было понять, что их удерживает от распада, настолько они были разными. Алексей — рациональный, педантично-последовательный, любящий все сильное, здоровое, ясное. Варя — эмоциональная, порывистая, влекомая темной, сокровенной изнанкой мира. Он писал научные статьи, выводы которых были однозначны и непреложны, она — струящиеся стихи с ускользающим смыслом и щемящим послевкусием. Даже преподавание, которому они приобщились почти одновременно — Алексей еще в аспирантуре, а Варя после института, — развело их в противоположные стороны. Он в своей альма-матер вел семинары у смышленых и честолюбивых студентов, она же учила читать по слогам умственно отсталых интернатских детишек…
Однажды ночью, после объятий, коими было отмечено преодоление очередного кризиса, Варя, притулившаяся у мужнина плеча, попыталась вылущить суть их единения из шелухи ссор и примирений:
— Знаешь, Леш, мне кажется, что мы с тобой сплелись в какое-то существо, вроде андрогина… Случай, что нас свел, может, и не случай вовсе. Какой-то он подозрительно зрячий: слишком уж точно мы с тобой совместились, без зазора, словно соседние фрагменты пазла. Где у меня впадина, там у тебя непременно выступ — и наоборот.
— Эротичный у тебя получился образ, — улыбнулся в темноте Алексей.
— Да я не про это, не ерничай… Хотя и про это тоже… Наши кусочки пазла так тесно прижались, что прямо-таки проросли друг в друга. Вот я попыталась тебя выдрать из себя и тут же почувствовала, что ты какую-то часть меня самой на корнях уносишь…. Ты понимаешь, Леш, про что я?
— Понимаю. У меня похоже.
— А то, что нам так хорошо друг с другом в постели, это не ключ к нашей слиянности, а ее следствие.
Алексей возражать не стал, хотя поначалу-то «хорошо в постели», если не ключом, то уж клеем было точно. Влечение их друг к другу, возникшее мгновенно и безусловно, не оставляло их до тех пор, пока болезнь окончательно не искалечила Варю. Оно не было ровным, не превратилось в обыденный атрибут супружеской жизни, вроде яичницы на завтрак, а накатывало, почти всегда одновременно на обоих, туманящими голову волнами, рождаясь из ведомых только им одним взглядов, движений, улыбок, прикосновений.
Такая волна накрыла их с головой и на излете того томительно-душного июньского дня 2001 года, за которым траектория его жизни пошла на спуск.
Это была суббота. Еще накануне они сбежали из прожаренной солнцем Москвы на дачу. Варя, как всегда, с утра возилась с цветами, но к полудню зной загнал ее в дом. Там она забралась с ногами в любимое кресло и принялась что-то кропать в блокноте, время от времени откидывая голову и шевеля губами. Сквозняки, свободно гулявшие между настежь открытыми окнами и дверями, шевелили ее спадавшие на лоб волосы.
Около двух, когда, осоловев от жары и не находя себе разумного применения, Алексей решил было вздремнуть, неожиданно приехали Саша с Милой, привезли уже замаринованное мясо, вино, овощи.
— Мы соскучились, — заявили они. — Ведь не выгоните же. Купаться пойдем?
По пеклу побрели на речку. Теплая, припахивающая тиной вода лениво обтекала разгоряченные тела, но свежести почти не давала.
Пока возвращались, снова взмокли. Женщины достали из холодильника бутылку шардоне и расположились с бокалами у стола в затененном углу веранды. Потягивали вино, весело судачили о чем-то, поглядывая искоса на мужей, отважно затеявших барбекю. Те, голые по пояс, стояли у жаровни, обливаясь потом и гоняя кусками картона воздух над не желавшими разгораться углями. Наконец, когда у Алексея уже иссякли шутки про неприменимую на практике Сашкину диссертацию по теории горения, угли прогорели и покрылись белесым пеплом, под которым время от времени вспыхивал малиновый жар. Мясо было брошено на решетку и через некоторое время, уже готовое и сногсшибательно пахнущее, внесено на веранду на большом блюде. Над мясом вились потрясенные запахом осы.
Гордые делом рук своих, Алексей с Сашей наскоро, пока мясо не остыло, ополоснулись, поливая друг друга из шланга, надели рубашки и присоединились к женам. Выяснилось, что все ужасно проголодались. Ели с аппетитом, запивая вином, потом блаженно чаевничали, болтали вперемешку о всяком-разном. О том, что монография Алексея застряла в издательстве, а в Сашкином институте скоро останутся одни старперы. И что надо как-то Вальку затащить обратно в науку, иначе свихнется. И хорошо бы им следующим летом всем вместе куда-нибудь съездить, например в Венецию, где никто из них не был (Мила пообещала организовать)… Пришли к выводу, что России не везет с президентами — прежний был пьяница, а новый трезвенник, но человечишко мелкий… Обсудили вырождение НТВ, трогательную французскую комедию «Амели», свежий альбом Клэптона с Би Би Кингом (сошлись на том, что не шедевр), замысловатую загогулину в судьбе Хайхэта, исчезнувшего было из их жизни и обнаруженного недавно священником в калужской глуши… Потом снова перешли на политику и опять на музыку…
Двое только-только перешагнувших пятидесятилетие мужчин и две слегка не дотянувшие до этого рубежа женщины благодушествовали, наслаждаясь неспешной беседой и незаметно подступившим тихим вечером; все чувствовали, что день, в общем-то, удался, что они приятны друг другу и жизнь исполнила еще не все, что им обещала.
Постепенно разговор начал замирать. Стало слышно зудение комаров, стук колес на железной дороге за дачным поселком, крики детей на соседнем участке. Гости засобирались домой, от предложения еще посидеть или даже остаться ночевать отказались наотрез, сославшись на что-то неотложное в городе.
— Ну, ладно, — сказала Варя, — нет, так нет… Подождите только. У меня розы зацвели, пойду срежу вам букет.
Вышла, вернулась с цветами.
— Красота какая! Спасибо, Варенька! — Мила восторженно заохала, принимая охапку.
— Стой-ка! Эту я у тебя заберу, на нее тля села, сразу не заметила. — Варя вытянула одну розу из букета. — Надо заменить, а то четное число, нехорошо.
— Да ну, ерунда, не надо, и так чудесно…
Алексей с Варей проводили друзей до калитки, там обнялись с ними, сказали и выслушали приятные слова, помахали вслед и задержались полюбоваться закатом. Между дачными строениями было видно, как солнце медленно погружается в распластавшуюся вдоль горизонта сизую тучу, испятнанную и исчерканную огненно-алым.
— Кажется, в нашу сторону идет, дождь будет… — заметил Алексей. — То-то днем парило.
— Словно лава на нас катится… Небесная лава, — задумчиво произнесла Варя и неожиданно сменила тему: — Знаешь, а я опять стихи начала писать. После Олиного отъезда как отрезало, а сейчас возвращается.
— Я заметил, Варюша, и очень рад… Может, ты наконец бросишь сопротивляться и согласишься издать прежние?
— Леш, мы уже с тобой это обсуждали много раз. Да и кому сейчас нужны стихи, мои особенно…
— Ерунда. Если издательства не возьмут, за свой счет напечатаем. Там не такие уж большие деньги, могу у Вальки занять, отдадим понемногу.
— Не знаю, мне как-то трудно решиться. Самозванство это… Есть настоящие поэты, которых бог отметил, а есть самозванцы вроде меня.
— Ты путаешь издателя с господом богом, Варя. Ты не самозваная, а призванная, уж извини за высокопарность. Самозванцы вымучивают вирши, от которых рабочим потом разит. А в твоих стихах есть искренность и свобода. Что тогда поэзия, если не это?
— Ты говоришь так, потому что ты мой муж. Еще скажи, что мои стихи амброзией благоухают… Но все равно спасибо, мне приятно.
Варя потянулась к нему, чтобы поцеловать. Вместе со вкусом ее губ и легким цветочным запахом кожи к Алексею пришло желание.
— Нет, я говорю так, потому что я люблю тебя и твои стихи, — сказал он, немного отстранившись от Вари, чтобы видеть ее лицо.
Залитое янтарным светом заходящего солнца было оно таким молодым и беспечальным, каким Алексей его давно не видел.
— Что-то у тебя глаза подозрительно блестят, — улыбнулась Варя.
— А ты не догадываешься?
— Я тоже тебя хочу… Так странно, уже полтинник скоро, а я все туда же.
— Почему странно, по-моему, замечательно!
Он снова обнял жену.
— От тебя дымом пахнет…
И нагота их еще крепких тел, и зрелая сила текущей по жилам крови, и теплый, шуршащий листьями сумрак за окном, и вкус вина на губах — все это смешалось, спуталось и оплело их счастьем в ту ночь… Иссякнув, уснули почти мгновенно…
Под утро пошел сильный дождь. Алексей сквозь сон услышал, как струи хлещут по подоконнику, и встал закрыть окно. Возвращаясь в постель, заметил, что Варя лежит на спине с открытыми глазами.
— Ты что не спишь, радость моя? Я тебя разбудил?
— Нет. Сама проснулась. Голова что-то разболелась.
— Погода меняется. Дать нурофен?
— Да… У меня она еще вечером побаливала, думала, от вина… А сейчас просто ломить стала… И тошнит.
Алексей включил лампу на тумбочке у кровати, достал из шкафа коробку с лекарствами и завозился в поисках нужного.
— Может, ты отравилась? Хотя чем? Мясо, по-моему, свежее было…
— Ой, не знаю, Алешенька, ой, худо мне, милый… Совсем худо, ну просто совсем…
Алексею показалось, что последние слова Варя произнесла уже с трудом, словно у нее стал распухать язык. Ему стало страшно.
— Держись, детка. Я сейчас скорую вызову…
По счастью, скорая тогда приехала быстро…
3
Не успел Алексей Николаевич запереть входную дверь, как из соседней квартиры вышла девушка, на вид лет двадцати, не больше, приветливо произнесла: «Здрасьте» — и тоже завозилась с замком. «Здрасьте, здрасьте», — повернув к ней голову, быстрым эхом отозвался Алексей Николаевич.
В лифт вошли вместе и встали лицом к дверям, как того требуют приличия, чтобы не смущать взглядами друг друга. Пока лифт спускался, Алексей Николаевич успел подумать о том, что девушка удивительно напоминает ему юную Варю, только у этой волосы темнее и она чуть выше и полнокровней. И еще одета, пожалуй, легкомысленней, чем Варя одевалась в ее возрасте. Вряд ли бы та, хотя и была в юности редкой оторвой, решилась нарядиться в такие ничтожные маечку и шортики — разве что на пляж. А в остальном… Но тут его мысли, в которых печаль воспоминаний отрадно смешивалась с очарованием момента, прервались, потому что лифт остановился и двери его открылись.
Алексей Николаевич жестом показал девушке, что пропускает ее вперед; та в ответ благодарно улыбнулась и вышла. Алексею Николаевичу вдруг захотелось с ней заговорить — хотя бы для того, чтобы просто услышать ее голос. Выходя из подъезда вслед за девушкой, он спросил:
— Могу я полюбопытствовать, почему вы, милая соседка, столь чудесный день проводите в городе, а не где-нибудь на природе, где птички поют, речка бежит и воздух свеж, как ваша юность?
И подумал про себя: «Удивительно беспардонно и пошло вышло… совсем одичал. Сейчас скажет, а тебе какое дело, старый дурак. И будет права».
— Кстати, меня зовут Алексей… Николаевич, — добавил он к вопросу необходимую щепотку вежливости.
Но девушка не возмутилась, а вполне дружелюбно ответила, придержав шаг:
— А меня Тина. Очень приятно… Знакомый просил Москву показать. Он из Кишинева, проездом. Самолет у него поздно вечером, сейчас заеду за ним в гостиницу и пойдем погуляем.
Голос был приятный и тоже чем-то похожий на Варин.
— Он первый раз в Москве?
— Ну да. Я с ним в Турции познакомилась, в одном отеле жили.
— Роман? — спросил Алексей Николаевич и снова подивился своей бесцеремонности.
— Нет, что вы! — Тина засмеялась так, будто Алексей Николаевич спросил ее, не видела ли она около дома пасущегося единорога. — Он не в моем вкусе и вообще женат. Просто приятный парень.
— Ну что ж, хорошей вам прогулки с приятным парнем… Кстати («опять это дурацкое кстати»), если вы вдруг надумаете показать ему Воробьевы горы, рискуете там наскочить на меня. Не знаю, как вы мне, а я вам буду очень рад… Шучу. Не собираюсь вам досаждать своим обществом. Но место очень московское, искренне рекомендую.
— Спасибо. Воробьевы — это мысль. Очень может быть, что и надумаю.
Во дворе Алексей Николаевич остановился возле своего старенького «пежо»:
— Гостиница приятного парня далеко?
— На Цветном.
— Хотите, подвезу?
— Нет, спасибо, я на метро… Хорошего дня…
Тина поселилась рядом с ним совсем недавно — и двух месяцев не прошло. Раньше в этой квартире жил нелюдимый генерал, о котором Алексей Николаевич знал только, что зовут его Федор Трофимович, но год назад генерал умер, и жилище пустовало, пока в него не въехала Тина. С тех пор Алексей Николаевич уже несколько раз сталкивался с ней то во дворе, то в подъезде и каждый раз ловил себя на том, что она вызывает в нем чувства, какие не следует испытывать пожилому джентльмену, если он, конечно, джентльмен, к девчонке чуть постарше его внучки. И хотя Алексею Николаевичу вроде бы положено было стыдиться этих чувств, но нет, он ничуть не стыдился, а, напротив, радовался тому, что душа его и тело усохли не окончательно.
Не думал Алексей Николаевич и о том, что предает память Вари. Во-первых, ему и в голову не приходило добиваться юной Тины — это было бы слишком нелепо. А во-вторых, даже если бы пришло, это не заставило бы его мучиться угрызениями совести, ибо он никогда не понимал сакрального смысла супружеской верности, тем более за гробом. Пока Варя была жива, ее единственность проистекала не из моральных принципов, а из неоспоримого чувства ненужности и даже невозможности ничего иного. Теперь же, после четырех лет тоскливого одиночества, когда воспоминания о жене утратили жгучесть и обратились в проливаемую над фотографиями грусть, тяготение к Тине обозначило для Алексея Николаевича наступление новой жизни — жизни «после Вари».
В нежданном этом чувстве к Тине было больше любования, чем физического влечения, и оно совсем не походило на вожделение времен его молодого беспутства, утихомирить которое могло только обладание объектом. Когда Сашка, знакомя Варю с другом, сказал, что тот «меняет девушек каждую неделю», это было преувеличением, но не слишком грубым: подружки у Алексея тогда действительно надолго не задерживались.
Этот не знавший долгих пауз гон питался не столько избытком тестостерона, сколько животным страхом смерти, обуявшим Алексея в девятнадцать лет, когда несший его пестро-радостный поток жизни, казалось, не подавал ни малейших признаков того, что может иссякнуть. Ужас небытия, всегда гнездившийся где-то на задворках его сознания, вдруг набрал силу и принялся все чаще и чаще впиваться в мозг, парализуя все иные чувства и лишая способности мыслить. И всякий раз сжималась и леденела душа, неспособная принять неизбежность, а из глотки рвался еле сдерживаемый вопль безысходности.
Попытки найти опору в душеспасительных писаниях разных почтенных людей о смысле жизни Алексею не удались. К своему разочарованию, он обнаружил, что во всех разысканных им текстах обсуждение смысла жизни подменяется говорением о том, как обрести смысл в жизни. Он счел, что смог бы, наверно, сделать свою жизнь осмысленной и без этих книжных подпорок, а вот каким образом это должно примирить его с утратой навечно своего я, так и не понял. Видимо, нужны были другие книжки — о смысле смерти.
Этот смысл вкупе с загробным бессмертием в награду за праведную жизнь предлагало Евангелие. Алексей был очарован текстом, но отнес его к разряду чистой поэзии. Христианская концепция вечной жизни, причем не на Земле, а «где-то там», показалась ему не только неутешительной, но и неубедительной. Уверовать в это последнее упование людей, раздавленных кошмаром земного существования, у него не получалось никак.
В конце концов ему сделалось так скверно, что он решил прибегнуть к помощи профессионального мозгоправа. Психиатр в институтской поликлинике (психолога студентам не полагалось) — полная женщина лет сорока пяти с навек усталым лицом, — выслушав Алексея, сообщила, что патологии она не видит: такое нередко случается с молодыми людьми его возраста и со временем пройдет само. Она выписала лекарство, которое должно было «помочь справляться», а «чтобы не усугублять», рекомендовала «соблюдать мусульманскую умеренность во всем». Под «всем», как выяснил Алексей, она понимала потребление алкоголя, половую жизнь и рвение в учебе.
Обменяв в аптеке рецепт и некоторую сумму денег на баночку с мелкими розовыми таблетками, Алексей прямо на месте высыпал дозу в ладонь и махом заправил в рот. Последовавшие за этим два часа эйфории ему не понравились: вернувшись в исходное состояние, он почувствовал себя униженным химическим счастьем. В этом смысле таблетки были ничем не лучше наркотиков, которыми он всегда брезговал. Но идею Алексей усвоил, оставалось только найти более приемлемые для человека разумного, каким он себя самоуверенно полагал, способы забытья. Такое направление мысли противоречило рекомендациям врачихи, но Алексей отмел это препятствие как несущественное, тем более что он понятия не имел, в чем, собственно, состоит суть мусульманской умеренности. Увеличивать прием алкоголя ему показалось опасным, учился он и так как проклятый, поэтому оставалось подбросить дровишек в половую жизнь.
Собственно говоря, никакой половой жизни на тот момент у него и не было: летнее приключение с ровесницей, жившей на соседней даче, разочаровало обоих естествоиспытателей и продолжения не имело, а новых возможностей он не искал. Неопытность поначалу мешала, но очень скоро выяснилось, что соблазнение штука не такая уж и хитрая, если правильно подойти к делу. Когда Алексей осознал, что возня в постели хотя и вытесняет страх, но ненадолго, а приступы после этого становятся только сильнее, было уже поздно. Круговерть быстрых любовей уже сделалась частью его жизни и оставалась таковой, пока не появилась Варя и не принесла успокоение…
4.
После прогулки Алексей Николаевич домой возвращаться сразу не стал и по магазинам не поехал — уж больно день был хорош. Он пообедал на веранде кафешки в Парке культуры (позволил себе такую роскошь), потом дошел до Новой Третьяковки, там побродил среди знакомых картин, после посидел с книжкой на лавочке в «Музеоне» (чуть не уснул), выпил чашку кофе в хипстерской будке, нафантазированной среди парка каким-то «актуальным», прости, господи, архитектором, и на сем завершил воскресную программу. Обратно к своей машине, оставленной им около Дворца пионеров на Воробьевых, он тоже шел пешком, добирая полезные для здоровья километры, там сел за руль и, довольный разумно потраченным досугом, отправился восвояси.
Въехал во двор Алексей Николаевич, когда день уже шел к концу. Только вылез из автомобиля, как в арке, словно из воздуха, материализовалась Тина, совершенно не утратившая за день свежести и юного очарования.
— Добрый вечер, Алексей Николаевич, — произнесла она так, словно эта встреча была запланированным продолжением утренней.
— Добрый! Рад вас снова видеть, Тина. Очень эффектное появление. Наверно, вы прятались где-то поблизости в ожидании, когда я подъеду.
— У вас, наверно, много фанаток.
— Грех жаловаться. Но в прошлом… Как экскурсия, удалась? Вижу, вас наградили. — Алексей Николаевич кивнул в сторону пакета с надписью «Chișinău» в руках у Тины.
— Ага. Бутылкой вина и пастромой, — кажется, так называется. Виктор сказал, что это вкусно. Никогда не пробовала… Кстати, что будет, если я вас прямо сейчас приглашу на вино и пастрому?
«Вот у нее кстати так кстати», — подумал Алексей Николаевич, но виду, что ошарашен, не подал.
— Вы это всерьез? Хотите доиграть роль фанатки до конца?
— Уж не знаю, до конца ли, но приглашаю всерьез.
— Тогда благодарю, я с удовольствием.
— Чудесно! Мне полчасика нужно, чтобы привести себя в порядок, и заходите.
— Понял. Буду через полчаса. Но вы меня озадачили. Не могу понять, что требует приведения в порядок у совершенно идеальной девушки.
— Идеальных девушек не бывает. Я думала, вы знаете.
— Тина, вы меня сейчас лишили последних иллюзий.
— Сожалею. И обращайтесь ко мне на «ты», пожалуйста, мне так привычнее.
Улыбнулась плутовато и пошла к подъезду, а Алексей Николаевич направился в цветочный магазин за углом.
Ровно через тридцать минут Алексей Николаевич обнаружил, что звонок в Тинину квартиру не работает. На стук в дверь раздался крик: «Заходите, открыто!» — и гость с букетиком ирисов в руках ступил в прихожую. Хозяйка, в коротком ситцевом платье, босиком и с мокрыми после душа волосами, приняла цветы и со словами: «Спасибо, очень красивые. Проходите. Мне еще нужно пять минут» — исчезла в глубине квартиры.
Алексей Николаевич, после некоторых колебаний решивший не разуваться, проследовал в гостиную. Ее обстановка вполне годилась бы для музея, представляющего быт эпохи развитого социализма: темная полированная «стенка», напротив нее слегка просиженный раскладной диван с боковыми валиками, над диваном узорчатый шерстяной ковер с косо висящей на нем саблей в украшенных латунью ножнах, под потолком хрустальная люстра. За застекленными дверцами посудного шкафа среди чашек с пасторалями на отливающих перламутром боках застыли в парадном строю фарфоровые пастушки. Покрытый скатертью круглый стол на слегка изогнутых ножках окружен четырьмя тяжелыми даже на вид стульями; судя по светлым пятнам на паркете, раньше он стоял у окна, но сейчас был сдвинут в угол к преждевременно включенному торшеру. В мрачноватую стилистику комнаты не вписывались лишь несколько меломанских штучек: проигрыватель с тускло-металлическим тонармом, две высокие, направленные на диван напольные колонки да металлическая этажерка, набитая винилом.
Алексей Николаевич подошел к этажерке и, чтобы занять себя, начал перебирать альбомы. О, Abbey Road, уже интересно! Раритет… Rolling Stones… Pink Floyd… Uriah Heep… Led Zeppelin… Иконостас семидесятых! Deep Purple… ну а как же без них… Эрик Клэптон, Бадди Гай… даже Jethro Tull… Неожиданное увлечение для девочки ее возраста.
— Это в основном папина коллекция. — Тина бесшумно вошла с вином и нарезанной ломтиками пастромой на тарелке. — Я на этой музыке, можно сказать, выросла. Он мне на восемнадцатилетие подарил. Если хотите посмотреть, садитесь на диван и придвиньте полку, она на колесиках… Ну все, сейчас сыр принесу — и за стол.
Только Алексей Николаевич сел на диван, как вновь явилась Тина — с сыром и штопором, которым вооружила Алексея Николаевича. Перешли за стол. Алексей Николаевич взял бутылку и, прежде чем открыть, стал рассматривать этикетку.
— «Негру де Пуркарь», — прочел он вслух. — Надо же. Не пил с советских времен. Тогда оно было редкостью и считалось чуть ли не лучшим. Импортного-то не было.
Алексей Николаевич ввинтил штопор в пробку, открыл бутылку и разлил вино по бокалам.
— За тебя, Тина, за твою молодость и красоту! — произнес он не слишком оригинальный тост.
Тина ответила благодарной улыбкой.
«Как же она все-таки похожа на Варю, — подумал Алексей Николаевич и тут же одернул себя: — Не надо сравнивать».
Вкус вина показался ему действительно хорошим, но несколько необычным. Попробовали пастрому. Покивали друг другу головой в знак того, что вкусно, и Алексей Николаевич вернул разговор к пластинкам.
— Именно папина коллекция, не дедушкина? Ведь папы твоего, наверно, и на свете не было, когда от этой музыки такие девушки, как ты сейчас, с ума сходили.
— Именно папина. Сколько себя помню, он только ее и слушал. Знаете, какое у меня чуть ли не самое первое в жизни воспоминание? Мне года четыре, мы с мамой откуда-то пришли домой, открываем дверь из прихожей в комнату, а там папа — ничего не видит и не слышит, сидит себе в кресле в наушниках, с закрытыми глазами, и лицо у него счастливое такое. Я подбежала, забралась к нему на колени, он наушники снял и к моему уху одну чашку приложил, мол, послушай… А дед — не думаю, что он вообще музыку слушал. Разве что военные марши.
— Так ты внучка Федора Трофимовича, вот оно что! Мог бы догадаться. Одно оправдание — совсем не похожа на деда. Но что-то я тебя здесь, пока он был жив, ни разу не видел.
— А он ни папу, ни меня родственниками не признавал и на порог не пускал. Мама его дочка, он с ней еще иногда общался, а с нами нет.
На какое-то мгновение из лица Тины ушла жизнь, и потянуло от него странным холодом. Но только на мгновение.
— Как так?
— А вот так. Мама вышла замуж за папу против дедовой воли. Он ее паспорт прятал, а она выкрала. Где-то под Москвой зарегистрировались… Дед так до конца жизни и не смог смириться, что мама — умница, красавица и генеральская дочка — взяла и выскочила за какого-то мастера-отделочника из Одинцова… Она и познакомилась-то с папой, когда он эту квартиру ремонтировал. Мама рассказывала, что сразу влюбилась, он очень красивый был… Он и сейчас классный и нас с мамой любит… Иногда мне кажется, что маму даже больше, чем меня.
— Знаешь, твой замечательный отец не одинок. Меня тесть тоже не жаловал. Теща ко мне была довольно благосклонна, а тот поначалу через губу разговаривал. И по той же причине — не ровня, видишь ли, я был его дочери. У нее папа академик, философ, это вам не хухры-мухры… Птица высокого полета! А я из обычной семьи, мама — учительница, отец — инженер. Правда, по материнской линии я из дворян, а его дед половым в московском трактире служил, но все равно он себя аристократом считал, а меня плебеем. Смешно. Какой он был академик, я не знаю, пробовал читать его писанину — по-моему, словоблудие… Но человек был заносчивый и неумный. Считал, что с дочкой ему не повезло: с хипарями спуталась, травку покуривает, черт-те какую музыку слушает, учиться пошла в занюханный педагогический… И чему учиться — обучению дефективных… А вишенкой на торте — связалась с каким-то студентишкой из низов. Потом, когда он понял, что я не совсем бездарен, перестал физиономию кривить, а поначалу зятем брезговал.
— А где ваша жена?
— Умерла.
— Простите. Я не хотела… Вы ее любили?
— Да, очень.
— Вам это не мешает пить со мной вино?
В этот момент Алексей Николаевич заметил, что он как-то слишком сильно опьянел от одного бокала. И в глазах Тины тоже появился хмельной блеск.
— Если бы мешало, я бы не пил… Ты на нее чем-то похожа. Даже слишком.
— А жена ваша музыку любила?
— Любила. И сама сочиняла. И даже недолго пела в одной рок-группе.
— Как называется?
— Неважно. Сейчас ее никто уже не помнит.
— Хотите, я поставлю что-нибудь, что она любила?
— Даже не знаю… У тебя много музыки, которую она любила… Я там Abbey Road видел, поставь «Something». Мы под нее танцевать любили ночью, когда были совсем молодыми. Целовались-миловались, потом вылезали из постели и танцевали в чем мать родила… Она подпевала… Мне нравилось, как она поет…
«Зачем я все это ей рассказываю? Неужели так набрался?»
Тина засмеялась.
— Представляю. Классно. Давайте еще по бокалу, и я поставлю.
Алексей Николаевич разлил. Чокнулись, выпили. На этот раз вино показалось ему еще более хмельным, а его вкус еще более странным. Что-то с этим вином не так, но вот что? Не кислое, не забродившее, и запах хороший…
Тина встала, немного повозилась с проигрывателем, поставила пластинку. Пока звучали первые аккорды, выключила торшер. Комнату сразу наполнил прозрачный вечерний сумрак.
— Потанцуем? — протянула она руку Алексею Николаевичу.
«Варин жест», — кольнуло воспоминание.
— Боюсь, разучился.
— Я напомню. Не бойтесь.
Поначалу его движения, поднявшиеся со дна телесной памяти, были корявыми, но Тина быстро добавила ему уверенности. Вдруг она остановилась и, лукаво взглянув на Алексея Николаевича, несколькими ловкими движениями стянула с себя то немногое, что было на ней надето. И тут же он почувствовал, как пальцы девушки решительно расправляются с брючным ремнем и пуговицами на поло. «Хорошо, что света нет, — подумал он. — Надо бы ее остановить… Или не надо?»
— Ну что вы встали, — тихо засмеялась Тина, освободив Алексея Николаевича от одежды. — Может, вам не нравится со мной танцевать?
— Отчего же? Нравится, — ответил он, уже не способный сопротивляться.
Тина прижалась к нему в танце, склонив голову на плечо, и он услышал, как она подпевает Харрисону:
You’re asking me will my love grow
I don’t know, I don’t know
You stick around and it may show
I don’t know, I don’t know.
Интонации и тембр негромкого голоса были в точности Вариными. «Реинкарнация», — мелькнула в голове Алексея Николаевича мысль о невозможном. Наивные слова песенки, написанной полвека назад и почти забытой, неожиданно вызвали у него слезы. Он удивился, что его, достаточно, казалось бы, пожившего, чтобы кое-что понять в любви и поэзии, так растрогали эти рассчитанные на тинейджеров стишки. «Сентиментальный поддатый старик», — поставил он себе грустный диагноз.
Еще звучал последний припев:
I don’t want to leave her now
You know I believe and how,
когда Тина потянула Алексея Николаевича к дивану. Он вдруг вспомнил, что дальше на пластинке должен быть «Maxwell’s Silver Hammer», но это было никому не нужное знание, поскольку в следующий момент все, что не было Тиной, перестало для него существовать.
Сначала ему показалось, что ничего не получится, но потом понял, что получится. «Как же это я так долго жил без этого? — пронеслось у него в мозгу. — …Почти забыл… и Тина, Тина… такая чудесная… он чувствует ее всю… она отвечает ему… такая девушка, а он такой старый… нет, вовсе не старый, а молодой… гибкий и сильный, как раньше… забудь про раньше… о Тина, Тина, ты прекрасна… о, как нежно она стонет… и кусается… какая страстная девочка… но это не больно… почти… что же это… почему он больше не может двигаться… ему нужно двигаться, ведь Тина еще не…»
Тина осторожно освободилась от объятий мертвеца, спустилась на пол и принялась деловито, будто совершая некий ритуал, укладывать безжизненное тело на диване. Она бережно повернула его на бок, согнула ноги в коленях и притянула их к животу, сложила ладони лодочкой, как для молитвы, и аккуратно просунула их под щеку. Встала на колени и долго, слегка склонив голову набок, всматривалась в лицо Алексея Николаевича, словно хотела запомнить. Потрогала пальцем ранку на шее покойника, поднялась со вздохом, отошла к окну и замерла перед ним, глядя в ночное московское небо с выводком бледных звезд.
Если бы кто-то мог видеть Тину в этот момент, он поразился бы ее каменной неподвижности. Но вот тело девушки ожило и начало стремительно меняться. Его прелестная женственность исчезла, плечи сделались покатыми, руки и ноги истончились и заострились в суставах, кисти рук и стопы превратились в цепкие лапки, шея раздалась и слилась с туловищем. Само же туловище толстой каплей стекло вниз, на месте талии проросли еще две конечности, из спины выпростались полупрозрачные, с темными прожилками крылья. Лицо тоже перестало быть человеческим. Оно вытянулось вперед, нос и рот соединились в подвижный хоботок, а на лбу выросли длинные усики-антенны. Существо, еще минуту назад бывшее Тиной, покрутило головой с круглыми, разъехавшимися в стороны фасеточными глазами, легко заползло на подоконник и, расправив крылья, кинулось в ночь…
5
В среду Валентин, который уже два дня не мог дозвониться до Алексея, начал беспокоиться. Сначала после нескольких гудков включался автоответчик, а затем безо всяких гудков стал долдонить робот: «Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети». Разумеется, телефон Алексея мог просто потеряться или выйти из строя, но за фразой робота могли стоять и куда более огорчительные обстоятельства. Охватившая Валентина тревога усиливалась с каждой новой попыткой дозвониться, пока не сделалась нестерпимой, и тогда он, преодолев всегдашнюю неохоту двигаться, вызвал такси.
Жили они с Алексеем не так чтобы очень далеко друг от друга, но из-за вечерних пробок ехал он мучительно долго. Кондиционер в такси не работал, и, когда Валентин вылез из автомобиля у перегораживающего въезд во двор шлагбаума, он уже был совершенно мокрым от пота. Прошел, отдуваясь, через жаркий двор к знакомому подъезду. На звонок с домофона в Алексееву квартиру никто не отозвался. Вызвонил консьержку, убедил впустить его в подъезд. С тяжелым сердцем поднялся на лифте. Звонки в квартиру ожидаемо ничего не дали. Решил было ехать в полицию, но подумал, что Алексей может держать запасные ключи у соседей. Это был последний шанс выяснить самостоятельно хоть что-то.
В ближайшей квартире звонок не работал, на стук тоже никто не вышел. Движимый неясным чувством, Валентин нажал на ручку входной двери и обнаружил, что она не заперта. Зайдя на пару шагов в прихожую, позвал хозяев — раз, два. Никого. Находиться в чужой безлюдной квартире было неловко, но то же чувство погнало его дальше. В большой, безвкусно меблированной гостиной, на диване, свернувшись по-детски калачиком и положив ладони под щеку, лежал его друг. Совершенно голый и, несомненно, мертвый. Теперь уж точно нужно было вызывать полицию…
Следователю, прибывшему на место происшествия, общая картина случившегося стала понятна сразу. Все в комнате указывало на романтический ужин, закончившийся смертью мужчины. Но некоторые важные детали требовали прояснения. «Вряд ли это убийство, — рассуждал следователь. — Следов насилия на теле нет, повреждение на шее явно не смертельно, отравление теоретически возможно (надо проверить остатки вина и закусок), но поза покойника как-то не вяжется со смертью от отравления… Похоже, он умер неожиданно, женщина испугалась, придала трупу пристойный вид и сбежала. Платье и трусы на полу? Переоделась, значит. Ну, не голяком же… Правда, что за женщина, пока непонятно, в квартире-то никто не прописан. Соседи сказали, что наследники за нее судятся, надо проверить… Судя по одежонке, молодая. Зачем ей нужен был этот старик? Проститутка? Сейчас отпечатки соберем — их тут полно — и посмотрим, кто нарисуется… А может, кто-то третий? Но бокалов-то на столе два… Если же все-таки отравление, то зачем? Деньги? Ну какие деньги у пенсионера… Да и портмоне в заднем кармане джинсов, похоже, никто не трогал… Что тут у нас?.. Тысяча четыреста рублей и карточка Сбербанка. Думаю, больше и не было… А это что за бумажка?» Следователь вытащил из портмоне вчетверо сложенный листок, развернул его и обнаружил список продуктов и всякой хозяйственной всячины. Последним в списке значилось: «Что-нибудь против тли».
Список следователя не заинтересовал.
Рига, октябрь 2023
