Жемчуг, китайка и золотое колечко, вопреки пролетарской ненависти советских людей к предметам роскоши, так пригодились бы несчастной Наташе! В конце фильма, в счет долгов ее умершего хозяина, молодую актрису продают. Ее судьба печальна. «Были бы богаты, купили бы меня», — говорит она заметно подросшему Пушкину (минуло три года, ему уже 18) и в слезах убегает.
ЮНЫЙ ПУШКИН И КРЕПОСТНАЯ АКТРИСА
Художественный фильм А. А. Народицкого «Юность поэта» (Ленфильм, 1937) был первой кинематографической ласточкой той титанической пушкинианы, усиленное строительство которой началось в 1935/36 гг. в связи с подготовкой празднования 100-летней годовщины со дня гибели поэта. Есть основания считать, что инициатива этого, ранее ни с чем подобным не сопоставимого выражения всенародной любви к герою предстоящих торжеств, принадлежала лично Сталину. Авторитетный киновед Майя Туровская справедливо замечает[*], что ошибочно было бы представлять, будто “Пушкин в это время был уже «наше всё»”. Отнюдь. Были недалеки времена, “когда его сбрасывали «c парохода современности»”, припоминая классовое происхождение, стихи, написанные в поддержку царского режима, и прочие «ошибки». Но все быстро менялось, и к середине 30-х “рабоче-крестьянское государство мутировало в социалистическую империю”. Происходила стремительная смена культурных кодов. Так, в мае 1934-го было принято постановление «О преподавании гражданской истории в школах СССР», ставившее задачу воспитания молодого поколения в духе патриотизма и отказа от романтических химер мировой революции и т. п. фантазий. Новой социалистической империи требовался не только свой, «без сучка и задоринки» Вождь, но и столь же безупречный Поэт. Трудность заключалась в том, что создание нового образа Пушкина деятелям культуры предстояло осуществлять в условиях разворачивающегося террора, когда малейшее отклонение от “правильной линии” (притом, что ее правильность определял один человек) могло иметь для них самые тяжелые последствия.
Абраму Народицкому и Александру Слонимскому (автору сценария) счастливым образом удалось избежать подобных «отклонений», и фильм о юном Пушкине был не только тепло принят зрителями, одобрен Властью, но даже направлен на Всемирную выставку 1937 г. в Париже, где получил золотую медаль. Недавно пересмотрев его в связи с прочтением интереснейшего исследования Дж. Бр. Платта «Здравствуй, Пушкин! Сталинская культурная политика и русский национальный поэт» (Спб., 2017), автор этих строк был поражен, насколько осторожно, внешне ненавязчиво и убедительно (разумеется, для тогдашнего советского зрителя) создателям картины удалось проложить путь между Сциллой исторической правды и Харибдой ее идеологического преображения. Правда, ради этого им пришлось пойти на немалые жертвы. Но то были, наверно, самые малые из тех, что ежечасно приносились в стране в ту пору.
Начались они прямо с титров. Так, у режиссера неожиданно поменялось имя — из Абрама он превратился в Аркадия: характерная гримаса нарождающегося советского патриотизма образца 1937-го. Начало фильма открывали еще одни титры: о праздновании победоносного возвращения императора в столицу в июне 1814 г. (дань новым взглядам на роль отдельных исторических фигур и событий). Кроме того, несложный расчет подсказывал зрителю, что юному герою, вскоре появившемуся на экране с гусиным пером в руке, недавно исполнилось 15 лет. Бóльшую часть картины Пушкин предстает в этом, скорее переходном, чем юношеском возрасте. Впрочем, и выглядит он в исполнении московского школьника Валентина Литовского лет на 13-14. Думаю, это неслучайно: создатели фильма показывают нам не рано сформировавшегося юношу, каким был Пушкин к 15 годам, а угловатого, неопрятного, обидчивого, колкого на язык подростка, по-детски влюбленного в хорошенькую крепостную актрису Наташу (ее играет 21-летняя киевская актриса Валентина Ивашева). Но такой — наивный, “шероховатый” и совершенно не приспособленный к светской жизни Пушкин был явно по душе тогдашнему зрителю — «простому советскому человеку». Он его и получил.
На самом деле, еще до поступления в Лицей 12-летний Пушкин, к примеру, отлично знал грубо-шутливую поэму своего дяди Василия Львовича «Опасный сосед» и довольно фамильярно обращался с его молоденькой сожительницей Анной Николаевной. Свою первую яркую влюбленность он пережил как раз в 15 лет, но ее объектом была вовсе не крепостная, а дворянская девушка. Это была 18-летняя Екатерина Бакунина, старшая сестра его лицейского друга, в недалеком будущем фрейлина императрицы. Пушкин восславил ее в стихотворении «К живописцу», причем слова были положены на музыку лицеистом Н. А. Корсаковым и позже сделались популярным романсом.
Что же касается крепостной Наташи, то очевидно, сценарист или консультанты, преображая неудобные факты в духе соцреализма (придавая им облик, полезный для воспитания подрастающего поколения), “творчески” переработали историю из воспоминаний пушкинского друга Пущина:
“Иногда мы проходили к музыке дворцовым коридором, в который, между другими помещениями, был выход и из комнат, занимаемых фрейлинами императрицы Елизаветы Алексеевны. Этих фрейлин было тогда три: Плюскова, Валуева и кн. Волконская. У Волконской была премиленькая горничная Наташа (выделение моё — Н. О.) Случалось, встретясь с нею в темных переходах коридора, и полюбезничать — она многих из нас знала, да и кто не знал Лицея, который мозолил глаза всем в саду? Однажды идем мы, растянувшись по этому коридору маленькими группами. Пушкин на беду был один, слышит в темноте шорох платья, воображает, что это непременно Наташа, бросается поцеловать ее самым невинным образом. Как нарочно, в эту минуту отворяется дверь из комнаты и освещает сцену: перед ним сама кн. Волконская. Что делать ему? Бежать без оглядки; но этого мало, надобно поправить дело, а дело неладно! Он тотчас рассказал мне про это, присоединясь к нам, стоявшим у оркестра. Я ему посоветовал открыться Энгельгардту и просить его защиты. Пушкин никак не соглашался довериться директору и хотел написать княжне извинительное письмо. Между тем она успела пожаловаться брату своему, П. М. Волконскому, а Волконский — государю”.
К счастью, от наказания Пушкина избавило заступничество Энгельгардта и юмористическое отношение к случившемуся императора Александра.
Кинематографическая Наташа — типично русская красавица и, разумеется, скромница. Ее крепостное положение и зрелый относительно Пушкина возраст ничуть не осложняют ситуацию, а лишь придают шарму в духе т. н. “народности”. Когда юный поэт поздним вечером застает ее у открытого окна, она хорошо поставленным голосом поет песню о рябинушке, на самом интересном месте обрываемую появлением Пушкина. Пропетое представляет собой начало народной песни (правда, на музыку, специально сочиненную композитором Ю. Кочуровым). Когда Наташа доходит до строк: “Под садовой, под рябиною, / Ах, не мак цветёт, не огонь горит”, то слегка измененный в ее интерпретации народный текст окончательно уступает место новому, авторскому. И вместо строк: “Там горит душа молодецкая, / Да, молодецкая, ну, атаманская…” Наташа поет: “Ах, горит мое сердце девичье…” — И тут является Пушкин. Так разбойничья песня времен Стеньки Разина преображается в чистую, почти романсовую лирику.
Можно много говорить о подобных подменах и “улучшениях” реальности, не вписывающейся в отлакированное празднование пушкинского юбилея. Но произведенное с песней Наташи выглядит как-то уж слишком странно. Неужели нельзя было для столь важного эпизода подобрать хорошую лирическую песню (заказать, в конце концов, Шостаковичу или Дунаевскому) и дать прозвучать полностью — на радость советским людям, привыкшим к подобным кинематографическим подаркам? Как бы она украсила фильм! Вспоминается в этой связи известная Пушкину народная песня «Во саду ли, в огороде» (в «Сказке о царе Салтане» он вложил ее в уста чудо-белки), где поется о гуляющей в саду девице-круглоличке, за которой детинушка бел-кудрявый ходит и ничего не молвит. Между ними происходит диалог:
«Что ж ты, молодец кудрявый, / Ко мне редко ходишь?» /«Ой, и рад бы я ходить, /Да нечем дарити…/ Подарю тебя, милая, / Дорогим подарком, / Дорогим, душа, подарком, / Жемчугом, китайкой». /«Жемчугу я не хочу, / Китайки не надо, / Когда любишь, мил, то купишь / Золото колечко; / Золотое я колечко / Прижму ко сердечку…»
Жемчуг, китайка и золотое колечко, вопреки пролетарской ненависти советских людей к предметам роскоши, так пригодились бы несчастной Наташе! В конце фильма, в счет долгов ее умершего хозяина, молодую актрису продают. Ее судьба печальна.
«Были бы богаты, купили бы меня», — говорит она заметно подросшему Пушкину (минуло три года, ему уже 18) и в слезах убегает. Парадоксальным образом в это самое время в доме Чаадаева, куда Наташа пришла, чтобы с ним проститься, Пушкин заканчивал знаменитую «Оду к вольности».
Дожидаться некоего подобия вольности русскому народу предстояло еще долгие десятилетия. А для советских людей, в феврале 1937-го с умилением смотревших заключительную сцену, где Пушкин с товарищами мчатся в тройке навстречу будущему, она, обещанная в 1917-м вольность, завершалась мрачными показательными процессами и наступлением Большого террора.
Сон разума всегда рождает чудовищ.
Примечание
[*] М. Туровская. Зубы дракона, М., 2015
