СЕМЬ ИСКУССТВ

Его творчество, в целом, очень глубоко и серьезно. Он заглядывает прежде всего в самого себя, а через это понимает других людей. Он действительно всю вторую половину жизни посвятил поиску чего-то высшего и нашел его блистательным инноваторским способом множество раз. Его искусство уникально в своем жизнеустремляющем стремлении, оно способно дарить надежду и возвышать в любой ситуации.

Игорь Мандель

ЗЕМЛЯ И НЕБО АЛЕКСАНДРА МАХОВА

(окончание. Начало в № 7/2025)

Многократно на протяжении многих лет Махов обращался к теме, которую весьма условно можно назвать «стремление к мудрости» или даже «стремление к чему-то высшему» в целом. Оно осуществляется или действительно мудрецами, или персонажами, мудрость которых находится на грани обычного представления о ней — блаженными или вообще клоунами, которые иногда неразличимы. Один из ранних (конец 1970-х, предположительно) образцов показан на левой панели рис. 43: человек не просто стремится к чему-то, но и оглядывается на летящего рядом ангела. Несколько драматично, но возвышенно. Персонаж справа не летит, но может взлететь в любой момент — ножки у него птичьи, ему нетрудно. То есть эти две вещи — размышлять и летать — у художника тесно связаны, что видно и из других работ (см. рис. 37, 42 и др.). Две другие работы на рис. 44 показывают «человека в лучах Вселенной» уже в знакомой стилистике. А очень выразительная фигура мудреца-пророка (рис. 45) повторяет с небольшими различиями таковую на рис. 35, в которой вместо ребенка на коленях находится книга. Тут, однако, прорастающие через тело растения и отсутствие молнии подчеркивают более земной характер мыслителя.

Помимо «крупных направлений», описанных выше (любовь, дети, мудрость, движение, погруженность во вселенную), художник создал множество полотен самого разного типа. Вот удивительно лиричная серия «Неотправленное письмо«, которая растянулась как мининимум на 11 лет. Первая известная мне версия (уже помеченная как «вторая”) была сделана в 2005 году (рис. 46). Это завораживающая работа, в которой сгибы листа бумаги продолжают уже известную линию пучков света, пронизывающих пространство. Вместо текста — печальное лицо женщины; к ней ведет лестница (ср. с рис. 30); пейзаж переходит из внешнего мира в текст; края бумаги оборваны; занавесочки на краю напоминают вышивки 60-70 годов, которые лежали на полках во многих домах. Кто кому написал, но не отправил письмо и тем самым лишился в жизни счастья? Я был всегда уверен, что мужчина; вот он находит листок бумаги и любимый потерянный образ всплывает перед его глазами. Но однажды мне с уверенностью сказали, что, конечно же, женщина сделала это и вспоминает свою глупость многолетней давности. И я засомневался. Трудно найти более лиричный и грустный образ.

Тема опять всплыла через шесть и одинадцать лет (рис. 47). В этих размышлениях Махов поменял ракурс; образ ускользнувшего счастья сначала представлен в виде улетающей птицы, а потом — и ангела. Косвенно это подтверждает мою версию — мужчина, мужчина вспоминает свою жизнь, и я знаю, как его звать…

Другая тема, к которой художник часто возвращается — образы поэтов и писателей (рис. 48-52; есть еще портреты Пастернака и Бродского, но художественно они не так интересны). Все они близки ему по разным причинам; к каждому Махов подходит очень своебразно.

Его портрет Пушкина (по словам Ильи Мучника, их было четыре), на мой взгляд — выдающееся произведение; в нем впервые поэт представлен как мыслящее и страдающее существо, а не как изображенное по мотивам классического возвышенного облика Кипренского. Это Пушкин «дара напрасного, дара случайного…», а не Евгения Онегина.

В первой версии портрета Лермонтова (рис. 49, слева), одухотворенное, но полностью скованное лицо поэта (эффект, усиленный кубистической манерой исполнения) описывает персонажа вполне себе демонического. В третьей же, через много лет, не только лицо стало куда более человечным, но и рука любви протянута поэту на фоне всеоживляющей маховской полосы света — того, чего ему так не хватало…

Маяковский — нечто совершенно особое и незаурядное. Напрямую сопоставив «трибуна революции» с теми, ради которых она, предположительно, затевалась — с ревущей и бесмысленной толпой — да еще в 1969 году, на закате оттепели, он, конечно, очень рисковал (ср. с еще более выразительной работой в этом духе на рис. 20). Но тут не только это важно — черно-красные тона подчеркивают трагичность облика; одинокий стул на эстраде — отъединенность поэта от тех, перед кем он только что выступал… Если сравнить с работой на рис. 17, написанной в то же время, то можно заключить, что сознательная грубость образа выражена там и там одинаковыми средствами — тревожащим противопоставлением красных и черных цветов. То есть Маяковский Махова — не просто «гений против толпы», но и часть толпы, причем, возможно, в самой ее глубинной и мрачной саморазрушительной ипостаси (что чрезвычайно конгруэнтно моему, скажем, пониманию этого поэта). Это самый трагичный и глубокий образ Маяковского из тех, которые мне известны — и самый, наверно, правдивый.

Мандельштам…Выглядит, наверно, слишком драматично, но, в общем, оно и было слишком драматично. Построение картины напоминает «Неотправленное письмо 2«, в чем, возможно, намек на роковое обстоятельство — стихи о Сталине, которые и стали точкой невозврата вместо письма.

Олешу он понимает как скрытого героя, идущего против суровых обстоятельств; наверно, не читал книгу Анатолия Белинкова или не разделяет ее пафоса.

Еще одна (3-я) попытка понять Лермонтова. Кристаллизация. Отсутствие любви. 2014

Иногда эротические видения охватывают Александра — все они чрезвычайно светлы и изящны, без какого-то второго смысла, как обычно у него бывает (рис. 53-55). Разве что в «Раннем утре» зритель с удивлением видит плод граната — символ плодородия, который вроде с утра не очень уместен. Но очень элегантен. Вообще эстетика у Махова крайне тонкая, и никогда его не подводит — в этих работах, не перегруженных «духовной компонентой» (в отличие от других вещей с более сложным эротическим овертоном — рис. 25, 26, 28, 32, 33), это особенно заметно. Он бы мог их штамповать сотнями, и это имело бы успех. Но Махов не об успехе.

Последние годы

Александр Махов, в первую очередь, великолепный мастер, в самом традиционном смысле слова. Это видно из всего его творчества — в частности, из прекрасного двойного раннего портрета на рис. 1. Исключительно яркий психологический заказной портрет на рис. 56, сделанный в то же время, только лишний раз укрепляет в этом мнении. В этом отношении он занимает, безусловно, очень высокое место в моей двумерной классификации художников, предложенной в [5], где техническое мастерство представляет одну из осей оценки (степень приближения к реальности — другую). Его творчество, в целом, очень глубоко и серьезно. Он заглядывает прежде всего в самого себя, а через это понимает других людей. Он действительно всю вторую половину жизни посвятил поиску чего-то высшего и нашел его блистательным инноваторским способом множество раз. Его искусство уникально в своем жизнеустремляющем стремлении, оно способно дарить надежду и возвышать в любой ситуации. Он никогда не чурался темных сторон жизни и смерти, но всегда видел выход на светлой стороне.

Последние десять лет жизни были исключительно плодотворными. Мало того, что к этому времени его уникальный стиль полностью сформировался, он постоянно вносил в него «поправки», делая множество экспериментальных произведений, иногда очень неожиданных. Мне известно далеко не все, но попробую что-то рассказать об этом.

У Махова в целом поразительно мало работ, на которых люди отсутствуют — как, в обратном смысле, практически нет людей на полотнах Исаака Левитана или Мориса Утрилло. Одна из них — на рис. 57. Но и тутрыба символизирует, конечно, чисто человеческую непреклонность — борется за выживание, даже не понимая безнадежность этого занятия. Рыба ожидает, судя по названию, воды, не осознавая, что ее реальная проблема — в натянутой леске; вода не поможет. Так часто бывает — все силы отданы чему то, а беда приходит с другого боку. Очень характерно, появляется смутный образ другой, «высшей» рыбы, в другом, высшем свете.

У него редко встречаются работы, в которых обыгрываются какие-то юмористические ситуации, как в картине на рис. 58. Но и тут человек, не так уж комично, раздираем между шутовством и смертью, которая, впрочем, тоже криво улыбается. Два персонажа за спиной образуют «ангельские крылья» разных цветов, на которых весьма трудно улететь куда бы то ни было.

Изредка окружающая постперестроечная бурная жизнь пробивается в его искусство, и он создает неожиданно острые сатирические образы, типа того, что на рис. 59. Сразу несколько идей ухвачено на этом чрезвычайно язвительном рисунке: вечная тема проституции обернулась в торжественный патриотический наряд. Чулочки выполнены в виде контуров кремлевской стены, да еще «подкованы» чем-то оборонительным; интимное место украшено чем-то вроде тиары патриарха, увенчанной крестом (!), а в «травке» из лобковых волос невинно цветут национальные ромашки и васильки. Самый патриотический клиент будет очень доволен. При всей своей вроде отстраненности художник очень четко понимал, куда страна катится.

В более романтической форме те же тревоги видны и в других работах. Назад оглядываться не надо; в прохожем он видит и полупрозрачную, и темную сторону; птичка улетает из его рук (рис. 60). Человек медленно и отрешенно плывет к берегам Леты, а мать отчаянно укрывает и своих детей, и последний огонек от какой-то напасти в форме птицы (рис. 61).

Удивительна работа на рис. 62. Теодицея, как известно, пытается «защитить» Б.га от упреков в том, как же он, всемогущий и всеблагой, позволяет столь большому злу творится на земле с удручающим постоянством. Как Махов решает эту проблему? Его персонаж погружен в нечто кровавое и темное почти по плечи; красные отблески, в знакомой уже форме «расщелин», пронизывают пространство и на заднем плане. Люди тенями пробираются по этому зыбкому пространству. Задумчивый еврей в кипе рассуждает, глядя на нас. Но глаза его в темных очках. Это можно понять двояко: он надел очки, дабы защититься от невыносимо яркого света правды (какой? Например — Б.г не всеблаг. Или — Б.г не всемогущ. Или — Б.га нет.). Либо: он надел очки, ибо они скрывают ничего не видящие глаза, как это делают слепцы, т.е. увидеть он ничего и не сможет. И в том и в другом случае «попытка» явно обречена на провал. Почему еврей? Почему смутная надпись на иврите за его спиной? Тут тоже могут быть два варианта. Первый: именно евреям недоступно истинное понимание всеблагости Господа, в духе средневековых картин, на которых Синагога изображалась с завязанными глазами, в отличие от всепонимающей Церкви. Второй: а кто как не евреи наиболее уполномочены об этом рассуждать? По некоторым сведениям мать Махова была еврейкой, и интерес к этой тем всегда у него был. В любом случае, картина оставляет очень сильное впечатление. «Он философ» — помните? Тут это ясно видно.

Исключительно грустную работу на рис. 63 я видел в его мастерской в 2012 году. Перо воздушное — перо земное, поломанное и со следами крови. Лесенка между мирами; он любил этот символ. А в 2016 Махов написал самую, наверно, печальную свою вещь (рис. 64), хотя плавание к берегам Леты (рис. 61) веселым тоже никак не назовешь. Разорванное местами «пространство — бытие», за пределами которого, видное в прорехах, просвечивает черное небытие. Знакомые блестки света, разделяющие два мира. Ангел, мелькнувший в какой-то момент и поманивший за собой. И перо, спустившееся из верхнего мира в наш дольний, как намек на приглашение. Оно светлое и темное одновременно, так в природе бывает, на нем нет крови — но оно оттуда. Человек выглядит напряженным и очень внимательным, но не сдавшимся, как рыба-борец на рис. 57. Александр понял, что произошло, и бесстрашно нанес на холст свое знание за два года до конца. Он и собственную смерть видел как средостенье двух миров, земли и неба, изучению которых посвятил свою жизнь.

…

Я выражаю глубокую благодарность Илье Мучнику (1936-2025) за знакомство с Александром Маховым и его комментарии о жизни и творчестве Александра; Лиле Мучник за возможность ознакомления с работами художника; Юрию Оксенойту за усилия по собиранию произведений Махова и многолетнее очень плодотворные дискуссии.

Литература

1. А. Глезер. Современное Русское искусство. The Third Wave Publishing, Paris-Moskow-New York, 1993 (47)
2. Golomstok, A. Glezer. Soviet art in exile.Random House Nrw York, 1977 (31)
3. Полеты во сне и наяву. Александр Махов. Персональная выставка. Куратор и редактор-составитель Юрий Волкогонов. Приморская государственная картинная галерея, Владивосток, 2006
4. И. Мандель. В.Комар и А. Меламид: KMulti-conceptual art. Трактат с иллюстрациями. Семь искусств, 6(7), 2010
5. И. Мандель: Исключительно простая теория искусства. Живопись как пример. Мастерская, 02.2021