Зато литературные произведения советской поры, вне зависимости от того, в какой республике они были созданы, на каком языке написаны, весьма между собой похожи. Это единая советская литература, литература полуправды.
[Дебют] Калле Каспер
ГИППОПОТАМ В КЛЕТКЕ
(несколько слов о Юрии Трифонове и его повести «Дом на набережной»)
Читал ли Трифонов Марселя Пруста? Думаю, вряд ли. Перевод Франковского был труднодоступен, а любимовского еще не существовало. И тем не менее у этих двух авторов немало общего. Пруст придал литературе интимный тон, а Трифонов его «из воздуха» подхватил. Как и Пруст, он копается в ощущениях, чувствах, мыслях своего героя, улавливает мельчайшие изменения в его самочувствии, и физическом, и духовном. Длинные предложения Трифонова также похожи на прустовские.
Но на этом сходство кончается. Писатель черпает материал из своей биографии, а они у Пруста и Трифонова разные, если не противоположные. Детство и отрочество Пруста, о которых он обильно пишет в своей эпопее, были счастливыми, а у Трифонова жизнь разрушилась в возрасте семи лет, и ему пришлось долго выкарабкиваться из бедности и положения маленького изгоя. Да, он выкарабкался, стал именитым, надел кожаную куртку, начал ездить по «заграницам», но так и остался в душе несчастным мальчиком, у которого убили отца и отняли мать. Поэтому камертон прустовских сочинений легкий, светлый, поэтичный, а у Трифонова — мрачный.
Но еще важнее то, что Пруст жил в свободной стране, а Трифонов — в несвободной. Пруст мог откровенно разоблачать пороки того общества, в котором он родился, а Трифонов не мог, над ним висел дамоклов меч если не КГБ, то как минимум Главлита. Чтобы в такой стране, как СССР, говорить правду, нужна была отчаянная смелость — такая, как у Александра Солженицына, но ею Трифонов не обладал. Он настолько хорошо описывает внутреннюю жизнь конформиста, что понятно: психология такого человека ему не чужда. Подавляющее большинство советских писателей никогда бы не признались в своей трусости, а у Трифонова на это смелости хватило. Как результат — произведение заметно более высокого класса, чем у коллег.
Почему Трифонов включил в повествование лирического героя, не совсем ясно. То ли он хотел разграничить себя и Глебова, показать, что автор не пишет о себе, то ли посчитал, что без «противовеса» отрицательному персонажу сочинение окажется «непроходимым», трудно сказать. Увы, эти страницы — самые неудачные в повести.
Имея смелость признаться в собственном слабодушии, об окружающем мире прямо и честно Трифонов писать все же не рискнул. Помню, как я в первый раз, давным-давно, еще в эстонском переводе читая «Дом на набережной», многого в нем не понимал. Что это за дом, кто его обитатели? Кем именно они работают? Каково их происхождение? Для москвичей в этом, конечно, секрета не было, но нельзя же писать повесть только для жителей одного города! Все эти вопросы, на которые прозаик, по идее, должен отвечать, в «Доме» остались висеть в воздухе. Наверное, поэтому Трифонов долгое время и ограничивался рассказами и повестями — чувствовал, что роман в экивоках писать нельзя. Даже похороны Сталина, затенявшие в «Доме» похороны семейные, у Трифонова превращаются просто в «другие» похороны! Избегай называть волка по имени…
Положение вещей, когда писатель вынужден скрывать свои настоящие мысли и на каждом шагу думать о том, что можно сказать, а что нет — чудовищное. Это положение зека — шаг налево, шаг направо, и…
Поэтому я бы назвал советскую литературу литературой тюремной[1]. Так же, как перлюстрируются письма из тюрьмы, перлюстрировалась в этой стране литература, все теми же, уже названными организациями — Главлитом и КГБ.
Американский литературовед Джим Галлант охарактеризовал Трифонова как «гиппопотама в клетке»[2]. Да, это так. Все мы, и львы, и зайцы, и другие звери, находились в огромной клетке, построенной Коммунистической партией, откуда выпускали только счастливчиков и на короткий срок.
Кто-то из нас умер, не дождавшись, пока эта клетка разрушится, кто-то дожил и мог потом вдохнуть воздух свободы. Трифонову не повезло, он крушения СССР не увидел.
А может, наоборот, повезло? Пользоваться свободой для творчества он уже вряд ли смог бы, а взглянуть назад и подумать: «Ну почему я не был смелее?» – пришлось бы.
Читая сейчас новую литературу тех народов, которые входили в СССР, — русскую, эстонскую, армянскую — я заметил, что, кроме языка, в них мало общего с литературой тех же народов в советскую эпоху. Это понятно — преград нет, пиши о чем хочешь и как хочешь. Получается ли лучше, вопрос, но так или иначе, это свободная литература. По крайней мере, была таковой, потому что, например, рассказы Романа Сенчина последних двух-трех лет уже написаны в духе Трифонова, намеками.
Зато литературные произведения советской поры, вне зависимости от того, в какой республике они были созданы, на каком языке написаны, весьма между собой похожи. Это единая советская литература, литература полуправды.
Эстонский писатель Энн Ветемаа создал в 1965 году «маленький», как он назвал свой жанр, роман (по сути — повесть) под названием «Монумент», который уже в следующем году был переведен на русский язык и опубликован в журнале «Дружба народов», после чего обрел немалую популярность. Причиной успеха «Монумента» служило, думаю, то, что роман немного раздвинул пределы дозволенного в советской литературе. Тема повести — предательство — кстати, весьма похожа на тему «Дома на набережной», разница в первую очередь в том, что характер героя другой, он не молчаливый трус, как Глебов у Трифонова, а «активный подлец» — интриган и карьерист.
Годом позже (1966) Ветемаа опубликовал еще одну повесть, «Музыкант», сюжет которой уже очень похож на сюжет «Дома на набережной» (то есть наоборот, сюжет «Дома», написанного значительно позже, похож на сюжет «Музыканта»). В новом произведении Ветемаа снова идет речь о предательстве, но на этот раз герой, точно так же, как Глебов, предает не кого-нибудь, а своего тестя…
«Музыкант», по непостижимой причине получивший в переводе на русский название «Усталость», в российские журналы не попал, он был издан лишь в 1978-м году, в одной книге с другими «маленькими романами» Ветемаа, следовательно, Трифонов эту вещь до начала работы над «Домом» читать не мог и вряд ли о ней вообще слышал. Схожесть сюжетов, да и мрачного камертона, однако, показывает, что оба произведения пронизаны одним духом — духом бессилия человека перед всемогущей властью.
Ветемаа ныне в Эстонии читают мало, в школьную программу вошел только его юмористический «Полевой определитель эстонских русалок».
Каково положение Трифонова, мне доподлинно не известно, но, кажется, похожее.
Вот и возникает вопрос: может ли «тюремная» литература заинтересовать свободного человека?
Примечания
[1] Понимая, что так обычно говорят про литературу, описывающую жизнь в тюрьме или лагере, все же не откажусь от своего определения.
[2] См. об этом в нелицеприятной в целом статье Юрия Дружникова «Судьба Трифонова, или хороший писатель в плохое время» в альманахе «Зарубежные задворки», номер 8/3, 2010.
