СЕМЬ ИСКУССТВ

Думается, что Галина Ивановна — одна из тех истинных любителей и знатоков искусства, которые большую часть жизни были верны своему увлечению, и благодаря ей этот пейзаж Левитана был сохранен в отличном состоянии и, вероятно, до сих пор находится в одном из частных собраний.

Леонид Юниверг

СУДЬБА НЕИЗВЕСТНОГО ШЕДЕВРА ИСААКА ЛЕВИТАНА

(К 125-летию со дня смерти художника)

Впервые мне довелось увидеть репродукцию картины «Последние лучи солнца. Осиновый лес» в монографии «Исаак Ильич Левитан: Жизнь и творчество», изданной в 1913 г. знаменитым российским книгоиздателем Иосифом Кнебелем. Эта картина была в числе двенадцати цветных репродукций лучших работ Левитана (1860‒1900), вклеенных в книгу на плотном темно-сером паспарту. В их число попали и такие знаменитые картины художника, как «Март», «Над вечным покоем», «Вечерний звон»… Но если все упомянутые работы были хорошо знакомы по многим репродукциям и по подлинникам, находящимся, главным образом, в Третьяковской галерее и в Русском музее, то картина «Последние лучи…» — бесспорный шедевр Левитана, — как позже выяснилось, не числилась ни за одной из крупных государственных галерей или музеев. Она была известна только узкому кругу искусствоведов и коллекционеров, а также владельцам упомянутого кнебелевского издания. Эта картина настолько тронула меня своей какой-то светлой грустью и совершенной гармонией цвета и композиции, что я решил разыскать ее подлинник и убедиться, что кнебелевская репродукция адекватно передает оригинал…

В те годы я учился на книговедческом отделении Редакторского факультета Московского полиграфического института и готовил свою дипломную работу по истории издательской и книготорговой деятельности И.Н. Кнебеля (1854–1926).

По моим тогдашним материальным возможностям я не мог себе позволить приобрести многие книжные раритеты Серебряного века, которые хотелось бы иметь в своей библиотеке. Тем не менее, все же старался приобретать некоторые кнебелевские издания по искусству, детские книги из знаменитой «Подарочной серии» и великолепного качества открытки, репродуцирующие его лучшие школьные пособия, в том числе «Картины по русской истории», созданные ведущими художниками начала ХХ века. И вот однажды мне крупно повезло: в 1973 г., за вполне доступную цену, я приобрел в московском букинистическом магазине на ул. Чернышевского упомянутую книгу о Левитане!

Написанная Сергеем Глаголем и Игорем Грабарем, она была второй в серии иллюстрированных монографий «Русские художники», выходившей под редакцией И. Грабаря, и встала в ряд с книгами о М. Врубеле, В. Серове, М. Нестерове и А. Рябушкине, т.е. с теми выпусками серии, которые успели выйти до 1918 г., когда издательство Кнебеля было национализировано советскими властями.

Помню, как поразило меня начало первой главы книги — «Семья и детство», — написанной Сергеем Глаголем: «Левитан — еврей. Его дед был раввином, отец учился сначала в раввинском училище, но затем стал усердно заниматься дальнейшим своим образованием…» Конечно, и в позднейшей литературе о Левитане упоминалось его еврейское происхождение, но чтобы так открыто…

Сергей Глаголь (С.С. Голоушев, 1855–1920) — современник и биограф художника — был одним из первых искусствоведов, задумавшихся над вопросом:

«Что же отличало картины Левитана от произведений его сверстников, и что создавало ему среди них такое выдающееся положение?»

В своей монографии он так ответил на им же поставленный вопрос:

«Прежде всего, это была глубокая поэзия его картин, без малейшего оттенка той слащавости, к которой так быстро свелись поэтичные мотивы у передвижников. <…> Левитан точно сдергивал со всей русской природы пелену, скрывавшую от нас ее красоту, и отраженная в магическом зеркале его творчества, эта природа вставала перед нами как что-то новое и, вместе с тем, очень близкое нам, дорогое и родное. <…> Эту поэзию, эту красоту простого деревенского пейзажа Левитан чувствовал удивительно, и несмотря на еврейское происхождение Левитана, его по праву можно назвать одним из самых настоящих русских художников, настоящим поэтом русского пейзажа» (с. 79–81).

Периодически листая эту книгу, я постоянно обращал внимание на картину «Последний луч…» и все сильнее проникался к ней каким-то особым, трепетным чувством… И мне захотелось узнать как можно больше о том периоде в жизни Левитана, когда писалась картина, о ее владельцах, сумевших, как я надеялся, сохранить этот шедевр на протяжении почти столетия после его создания. Так начались мои пятнадцатилетние поиски, благодаря которым мне довелось узнать немало интересного…

К середине 90-х годов XIX века Исаак Левитан получил всероссийскую известность. Его работы на вернисажах Товарищества передвижных художественных выставок вызывали огромный интерес. О впечатлении, которое производили картины Левитана на современников, очень точно написал в той же кнебелевской монографии художник и искусствовед И.Э. Грабарь (1871–1960):

«Мы с нетерпением ждали <…> открытия Передвижной выставки и жадно искали уголка с его новыми картинами. Каждая из них была для нас новым откровением, ни с чем не сравнимым наслаждением и радостью. Они вселяли бодрость и веру в нас, они заражали и поднимали. Хотелось жить и работать».

Это было время максимального творческого взлета Левитана, когда появились работы, ставшие непревзойденными шедеврами русской пейзажной живописи, в числе которых полный света и весенней радости «Март», «Свежий ветер. Волга», «Золотая осень». Перечисленные картины были написаны в 1895 г. и тогда же приобретены П.М. Третьяковым.

Однако уже в 1896 г. подкралась беда — после вторично перенесенного тифа усилились симптомы дававшей знать о себе и прежде болезни сердца. Несмотря на помощь самых лучших российских и зарубежных врачей, стало ясно, что болезнь неизлечима. В работах художника теперь доминируют мотивы вечера, угасающего дня: «Последние лучи солнца. Осиновый лес» (1897), «Сумерки. Стога» (1899), «Летний вечер» (1900), но в это же время Левитан создает полотно, ставшее вершиной его весенней пейзажной лирики: «Весна. Большая вода» (1897). Об этом есть запись в дневнике А.П. Чехова — одного из ближайших друзей художника, — сделанная в июле 1897 г.:

«У Левитана расширение аорты. Носит на груди глину. Превосходные этюды и страстная жажда жизни».

В последний период своей жизни, по настоянию докторов, Левитан был несколько раз за границей, где не только лечился, но и много работал: писал и зеленые альпийские луга, и Альпы, и Средиземное море, и горы, и маленькие деревушки на склонах гор. Не раз он испытывал чувство бесконечного восторга от общения с природой, но стоило ему немного пожить в чужой стране, как его тотчас же тянуло домой. В письмах, которые Левитан писал из-за границы, он постоянно жаловался на то, что «тоскует до одури», скучает «до отвращения», «смертельно» хочет домой.

Современный искусствовед, комментируя картину «Последние лучи солнца…» на сайте «Великие художники», отмечает:

«…Но если внимательно посмотреть в центр картины, то отсветы заката вдруг покажутся горящими ожогами на коре деревьев. В эти годы художник, очевидно, как никогда ясно для себя осознал, что его болезненные состояния, связанные с работой сердца, необратимы и очень скоро приведут к гибели».

Тут надо заметить, что сам Левитан относился к своему состоянию достаточно мужественно и мудро. По словам художника Василия Бакшеева, Исаак Ильич, восхищаясь красотой погожего дня, сказал ему однажды:

«Вы, я — умрем. Это в порядке вещей. Но жаль, что мы уже этого не увидим».

Весной 1897 г. — сначала в Петербурге, а затем в Москве — открылась юбилейная XXV выставка Товарищества передвижных художественных выставок (ТПХВ), где среди других экспонировалось пять картин Левитана: «Весна — большая вода», «Последние лучи солнца. Осиновый лес», «Остатки былого. Сумерки (Финляндия)», «Море (Финляндия)», «Цветущие яблони», а также ряд этюдов. Впечатления критиков, писавших об этих работах Левитана, разделились: одни считали, что художник остановился в своем творческом движении; другие, наоборот, говорили, что в творчестве Левитана с каждым годом намечается все больший прогресс. Время расставило все по своим местам, и большая часть этих работ уже давно вошла в золотой фонд русской пейзажной живописи. Часть из них была приобретена П.М. Третьяковым для своей московской общедоступной галереи, а часть попала в личные собрания коллекционеров. Так, вскоре после выставки картина «Последние лучи солнца. Осиновый лес» (1897; размер 63х56 см.) нашла свое пристанище в доме известного петербургского коллекционера Петра Михайловича Романова. Об этом свидетельствует и подпись под ее репродукцией в кнебелевской монографии о Левитане (правда, там ошибочно указан год написания пейзажа — 1896).

Далее я попытаюсь рассказать о тех коллекционерах, благодаря которым эта картина более ста лет бережно сохранялась и, несмотря на революции, Гражданскую и две мировые войны, дожила до наших дней, оставаясь в частных собраниях. Кем же был первый владелец левитановской картины?

Пётр Михайлович Романов (1851–1911) родился в Петербурге. Окончил 5-ю петербургскую гимназию, а затем — математический факультет Петербургского университета (1873) со степенью кандидата математических наук. Потомственный дворянин, он сделал довольно успешную служебную карьеру, войдя в число крупных российских государственных деятелей. Так, в 1896 г. он получил чин тайного советника, а позже, в течение семи лет, являлся товарищем (заместителем) министра финансов (при министрах С.Ю. Витте и Э.Д. Плеске). С января 1905 г. и до самой смерти П.М. Романов был членом Государственного Совета, где возглавлял финансовую комиссию. Женился Романов уже в зрелом возрасте на сравнительно молодой женщине, Александре Дмитриевне Покотиловой (1871–1940), сестре бывшего посла в Пекине. Умер Романов 31 июля 1911 г. в Царском Селе, а похоронен на Новодевичьем кладбище в Санкт-Петербурге.

По понятным причинам, меня больше интересовала собирательская деятельность Петра Михайловича, а потому, бывая в 70–80-е гг. почти ежегодно на книговедческих или библиофильских конференциях в Ленинграде, я попутно собирал материалы о Романове как коллекционере.

Мои разыскания в ряде петербургских архивов позволили установить, что П.М. Романов был дружен со многими художниками Серебряного века. Так, в Секторе рукописей Государственного Русского музея мне удалось познакомиться с перепиской Романова с А.Н. Бенуа и Б.М. Кустодиевым. В ряде писем к Бенуа коллекционер обращается к нему за консультацией относительно атрибуции тех или иных произведений искусства. К примеру, в письме от 16 апреля 1908 г. Петр Михайлович пишет:

«Пользуясь Вашим всегда чрезвычайно милым ко мне отношением, позволяю себе утруждать Вас покорною просьбой: взглянуть на препровождаемый при сем портрет и высказать мне Ваше о нем мнение…»

Речь шла о картине Левицкого, предложенной ему для приобретения одним московским владельцем.

А полтора года спустя, в письме от 29 декабря 1909 г., Романов с энтузиазмом поддержал присланное ему А.Н. Бенуа положение о создании Музея Старого Петербурга. Он просит считать его в числе «друзей Старого Петербурга» и препровождает с письмом «10 (десять) рублей, составляющие мой взнос за 1909 и 1910 гг.».

Несколько иной характер носит переписка Романова с Б.М. Кустодиевым. В ней речь идет об отношениях коллекционера и заказчика с художником. Так, в марте 1904 г. Романов приобретает у Кустодиева его эскиз «В деревне», а в апреле 1907 г. сообщает художнику о готовности своей жены, Александры Дмитриевны Романовой, возобновить сеанс позирования для ее портрета. Спустя несколько месяцев, в письме от 8 июня, сообщая о предполагаемой поездке за границу, Романов попутно замечает: «Билибин не прислал мне своей работы — обещанного «Ex libris«. Думаю заехать к нему на днях…». (Кстати, книжный знак для Романова и его жены Билибин все же сделал, и мне удалось его найти, так же, как и портрет А.Д. Романовой работы Б.М. Кустодиева).

Об отношении художников круга А.Н. Бенуа к Романову свидетельствует и согласие В.А. Серова написать в 1901 г. его портрет. К счастью, он воспроизведен в кнебелевской монографии, посвященной Серову, и мы можем с ним познакомиться.

В журнале «Старые годы» за июль-сентябрь 1911 г. мне удалось найти некролог, посвященный П.М. Романову, где, в частности, говорилось:

«…Покойный был страстным любителем искусства и за недолгий, сравнительно, срок успел собрать замечательную коллекцию. Ее составляли, главным образом, портреты русских лиц, писанные лучшими нашими живописцами XVIII века». Здесь же были названы их имена, в числе которых Боровиковский, Венецианов, Кипренский, Левицкий, Рокотов, Тропинин и др. Далее отмечается, что у коллекционера была «особая нежная любовь к русскому искусству, и собрание его — не случайный набор, а обдуманная и тщательно подобранная коллекция. Можно наверное сказать, что в России это лучшее частное собрание работ наших мастеров XVIII века».

Из этой же заметки мы узнаем, что Романов активно участвовал в художественной жизни Петербурга, предоставляя для различных выставок картины из своего собрания. В частности, упомянуты знаменитая Историко-художественная выставка русских портретов в Петербурге, организованная в 1905 г. С.П. Дягилевым, выставки «Старых годов» и «Общества защиты и сохранения в России памятников искусства и старины». В конце некролога подчеркивается:

«Коллекционеров, подобных П.М., коллекционеров любящих и понимающих, у нас мало, и тем горестнее утрата этого милого человека и истинного любителя» (с. 208).

После смерти коллекционера его собрание унаследовала Александра Дмитриевна Романова, которая, судя по всему, разделяла его увлечение. Однако, видимо, из-за материальных затруднений, вдова П.М. Романова уже через год после его смерти начала переговоры с директором Русского музея графом Дмитрием Ивановичем Толстым о приобретении музеем их собрания. В архиве Русского музея сохранилась их переписка, с которой мне довелось познакомиться. Так, в письме от 6 февраля 1913 г. А.Д. Романова, принося свои извинения, что не может лично встретиться с графом, пишет: «…Пока позволяю себе послать Вам список портретов — копию с того списка, который был сделан моим мужем». В списке приведены наиболее значительные работы крупнейших художников XVIII века из его собрания с указанием, где и когда они были экспонированы и в каких изданиях воспроизведены. Отмечу попутно, что картина Левитана в списке отсутствовала — вероятно, вдова Романова не хотела с ней расставаться.

Положительной договоренности с Русским музеем не было достигнуто, и А.Д. Романова уступила значительную часть собрания мужа своему соседу по Царскому Селу князю Василию Петровичу Кочубею — отпрыску древнего и богатого рода, петербургскому аристократу, действительному статскому советнику и церемониймейстеру двора Его Императорского Величества. После Октябрьской революции князь Кочубей эмигрировал. Дворец Кочубея стал Дворцом старых большевиков, и около 30-ти произведений из его собрания поступили сначала в Строгановский дворец-музей, а в 1928 г. — в Русский музей. Однако картины Левитана там не оказалось. А в 1924 г. А.Д. Романова с дочерью и сыном эмигрировали во Францию, так что картина Левитана, видимо, осталась в Ленинграде и попала в другое частное собрание…

Однажды, в начале 80-х гг. в Клубе любителей книги при ЦДРИ выступал тогдашний директор Русского музея Василий Алексеевич Пушкарев (1915–2002), известный в художественных кругах как страстный охотник и добытчик первоклассных экспонатов для своего музея (за 30 лет ему удалось пополнить фонды музея на 120.000 работ!). Будучи членом Клуба, я присутствовал на этом заседании и в конце выступления, когда ведущий предложил задавать вопросы, обратился к Пушкареву.

Вкратце рассказав о картине Левитана, я упомянул о ее первом петербургском владельце П.М. Романове и спросил: «Не доводилось ли вам видеть этот левитановский пейзаж или слышать что-либо о его судьбе?» Увы, Пушкарев ничего об этом не знал…

Продолжая поиски картины, я решил встретиться с сотрудницей Третьяковской галереи, искусствоведом Лидией Ивановной Иовлевой (1931–2018), занимавшейся изучением творчества русских художников второй половины XIX — начала ХХ века. Связавшись с ней по телефону и объяснив причину звонка, я уже через день был принят ею в рабочем кабинете. Прихватив с собой кнебелевское издание, я показал ей репродукцию интересовавшей меня картины и спросил, что она знает о ее судьбе.

Лидия Ивановна улыбнулась и сказала, что эта работа ей хорошо знакома, более того, несколько лет она хранилась в Третьяковской галерее, но в 1953 г., вместе с сотней других картин русских художников, была возвращена ее хозяйке… певице Лидии Андреевне Руслановой. Увидев мой крайне удивленный взгляд, Иовлева пояснила, что Русланова была не только выдающейся певицей, но и страстным коллекционером. После ареста в сентябре 1948 г. генерала Владимира Крюкова, мужа Лидии Руслановой, вскоре была арестована и она сама. Соответственно, конфисковали и все имущество, в том числе более ста картин из ее коллекции, которые были переданы на хранение в Третьяковскую галерею. Лидия Ивановна достала старую пожелтевшую папку и извлекла список картин, принадлежавших Руслановой. Перелистав его, я вскоре обнаружил описание «моей» картины — «Последние лучи солнца. Осиновый лес»!

— И где же картина сейчас? — с нетерпением спросил я.

Лидия Ивановна вновь улыбнулась и спокойно завершила свой рассказ:

— после смерти Сталина и реабилитации Руслановой мы вернули все картины ее законной владелице. В 1973 г. Лидия Андреевна умерла, и ее коллекция перешла к падчерице, Маргарите Владимировне Крюковой, кстати, — искусствоведу.

— И вы знаете, как ее разыскать?

— Да, конечно, мы знакомы. Она работает в Центральном доме художника. Вот ее телефон, — и Лидия Ивановна, переписав его из своей записной книжки на отдельный листок, протянула его мне.

Прежде чем встретиться с падчерицей Руслановой, я попытался познакомиться с публикациями, рассказывающими о жизни знаменитой певицы и о ее коллекции картин русских художников. Вот что мне удалось узнать.

Лидия Андреевна Русланова (1900–1973) родилась в 1900 г. в заволжской старообрядческой деревне Чернавка близ Саратова. Она рано потеряла родителей и была пристроена в саратовский приют при церкви, где вскоре стала солисткой церковного хора. После приюта Лиду отдали ученицей на мебельную фабрику, а параллельно она училась в Саратовской консерватории, но не закончила ее.

Всю жизнь Лидия Русланова занималась самообразованием, много читала, приобретала книги для собственной библиотеки. Позже она вспоминала об этом:

«Шла гражданская война, когда мы с мужем (чекистом Наумом Науминым — Л.Ю.) стали собирать библиотеку. Торговля книгами велась в те годы не совсем обычно. Букинисты, студенты, архитекторы, врачи — люди самых различных профессий выносили на Моховую улицу в Москве книги. Здесь можно было встретить библиографические редкости и лубочные издания, классиков русской и мировой литературы, альбомы с видами и фотографии всех 499 членов Государственной думы в роскошной папке, с биографиями. Случайно мне тогда удалось приобрести журнал “Современник”, издававшийся Пушкиным, с автографом поэта, а также прижизненное издание “Путешествия из Петербурга в Москву” Александра Радищева».

В 1929 г. Лидия Русланова развелась с Наумом Науминым и вышла замуж за известного конферансье Михаила Гаркави. Внешне он был некрасивым и весьма тучным человеком (весил 120 кг!), вместе с тем, он был остроумным, жизнерадостным, эрудированным и пользовался уважением среди артистов. Михаил Гаркави увлекался коллекционированием произведений изобразительного искусства, и его примеру последовала Лидия Русланова, хорошо зарабатывавшая во время постоянных гастролей по всему Советскому Союзу. Ее голос обладал большой силой, и она могла петь несколько часов подряд без перерыва, что позволяло ей участвовать в четырех-пяти концертах за один вечер. В конце 30-х гг. Лидия Русланова была самой высокооплачиваемой артисткой СССР, ее голос звучал по радио и из граммофонов, а концерты неизменно проходили с аншлагами. Заработанные деньги она тратила на приобретение картин русских художников, икон, старинной мебели, украшений, фарфора, красивых и дорогих нарядов.

В апреле 1942 г. под Волоколамском, где Лидия Русланова выступала с концертами во 2-м гвардейском кавалерийском корпусе, она познакомилась с генерал-майором Владимиром Крюковым, соратником Георгия Жукова. Крюков был вдовцом: его жена умерла в 1940 г., оставив мужу пятилетнюю дочь. Несколько раз Русланова, по приглашению генерала, приезжала в корпус Крюкова. (Чтобы Гаркави не мешал ухаживаниям, его подпаивали и укладывали спать.) В июле Лидия Русланова развелась с Гаркави и вышла замуж за Крюкова. По поводу развода она говорила: «Ну что делать: генерала люблю, люблю всей душой, и Мишку жалко»…

После войны Русланова и Крюков жили роскошно. Как и до войны, Русланова продолжала пополнять свое собрание картинами и антиквариатом. Так, одна знакомая Лидии Руслановой вспоминала:

«Жила она в переулке рядом с Домом литераторов. У нее не дом был, а музей! Стояла очень красивая павловская мебель. Помню диван, а на нем покрывало из чернобурок. <…> Картин у нее очень много было. А еще у Руслановой была такая красивая шкатулка из красного дерева, с хитрыми замками <…> полная драгоценностей…».

Такая свободная послевоенная жизнь продолжалась до июня 1947 г., когда, согласно постановлению Политбюро ЦК ВКП(б) «О незаконном награждении тт. Жуковым и Телегиным певицы Л. Руслановой и других артистов орденами и медалями Советского Союза», Лидия Русланова была лишена ордена Отечественной войны, а вместе с ней наград лишились еще 27 артистов. Жукову был объявлен партийный выговор, генерал-лейтенант Телегин был исключен из ВКП(б), уволен из армии, а позднее арестован. А в середине 1948 г. было сфабриковано дело о «заговоре военных». В сентябре того же года одновременно арестовали генералов из ближайшего окружения Жукова с целью добиться показаний против него — в их число входил и Владимир Крюков.

Почти вслед за мужем была арестована и Лидия Русланова, которая в тот момент находилась на гастролях в Казани. По словам дочери Крюкова Маргариты, Лидию Русланову арестовали потому, что она могла «поднять шум» на всю страну. Руслановой было предъявлено обвинение по статье 58 УК РСФСР («Антисоветская пропаганда»). Помимо этого, ее обвинили в «грабеже и присвоении трофейного имущества в больших масштабах». Согласно архивным материалам следственных дел, в ходе обысков у Владимира Крюкова и Лидии Руслановой были изъяты 132 картины русских художников, 35 старинных ковров, гобелены, антикварные сервизы, скульптуры из бронзы и мрамора, декоративные вазы, библиотека старинных немецких книг с золотым обрезом и другие ценности. Русланова виновной себя не признавала. На вопрос о полотнах русских художников она ответила, что «приобретению художественных полотен отдавалась со всей страстью».

После смерти Сталина и ареста Берии Георгий Жуков стал заместителем министра обороны СССР и способствовал тому, чтобы дело Руслановой было оперативно пересмотрено. В нем не нашлось материалов, которые уличали бы ее в антисоветской подрывной деятельности и агитации. Не сочли ее виновной и в присвоении государственного имущества, поэтому дело прекратили, из-под стражи ее освободили и полностью реабилитировали. А уже 6 сентября 1953 г. Лидия Русланова дала свой первый концерт. Зал Чайковского не мог вместить всех желающих, поэтому выступление транслировали по радио на всю страну и на площади перед концертным залом, где дежурила конная милиция. Начались многочисленные гастрольные поездки, запись новых пластинок — жизнь вернулась в прежнее русло…

А позже, из статьи Ильи Самойловича Зильберштейна (1905–1988) — известного литературоведа, искусствоведа и коллекционера — «Невосполнимое? О судьбе личных коллекций», опубликованной в «Литературной газете» 23 января 1985 г., я узнал немало интересного о собрании Руслановой.

Ратуя за создание Государственного музея личных коллекций, Зильберштейн, на примерах многих распыленных после смерти коллекционеров собраний, попытался обосновать разумность и необходимость организации такого музея в Москве. В качестве первых примеров он привел судьбы собраний русской живописи двух «прославленных москвичек», которых он хорошо знал, — балерины Е.В. Гельцер и певицы Л.А. Руслановой. Интересно отметить, что их вкусы во многом совпадали и украшением их коллекций были картины Серова, Репина, Коровина, Нестерова и Левитана, причем для Гельцер работы Левитана составляли основу ее коллекции: ей удалось собрать свыше тридцати его полотен! (Кстати, в той же статье Зильберштейн сообщил об увлечении академика Е.Ф. Миткевича и крупного профессора-медика Я.Г. Этингера, погибшего в 1951 г. в застенках МГБ, творчеством Левитана и собиранием его картин.)

Однако главным сюрпризом для меня были строки, посвященные судьбе собрания Руслановой:

«Весьма печальная судьба постигла и основную часть коллекции Л.А. Руслановой, находившейся в ее квартире. Певица была одержима собирательской страстью. В ее коллекции было одно из лучших полотен гениального пейзажиста Федора Васильева (1850–1873). <…> Так как Лидия Андреевна коллекционировала с 1934 г., то есть почти сорок лет, то в ее собрании было множество превосходных полотен, в их числе три пейзажа Шишкина, портреты кисти Репина, картины Крамского, Н.Н. Ге, Похитонова, Нестерова, Кустодиева, Головина, Коровина… Особенно мне запомнились две превосходнейшие работы Левитана. Это картина “Последние лучи солнца. Осиновый лес”, исполненная им в 1897 г. и показанная на ХХV Передвижной выставке в Петербурге и Москве, а затем экспонированная на посмертной выставке произведений Левитана в 1901 г. Вторая картина Левитана в коллекции Лидии Андреевны была также исполнена в 1897 г. и называется “Альпы. Вечные снега”. Он показал ее на ХХVIII Передвижной выставке в 1900 г., а затем ее экспонировали на посмертной выставке. Это два шедевра Левитана (выделено мной — Л.Ю.). А в десятом номере журнала “Новый мир” за прошлый год (1984-й — Л.Ю.) в своем мемуарном повествовании “По ступенькам памяти” Сергей Владимирович Образцов (1901–1992), вспоминая об одном концерте в Доме печати в довоенные годы и сообщая о беседе за кулисами с Л.А. Руслановой, пишет: “Рассказывает, что купила на прошлой неделе в Ленинграде портрет какого-то молодого человека работы Брюллова. Замечательный портрет и ‘недорого’, у старушки на чердаке лежал”. <…> Куда все это делось — неведомо».

К этой интересной характеристике Лидии Руслановой как коллекционера хочется добавить фрагмент из воспоминаний одного из старейших советских драматургов и сценаристов Иосифа Леонидовича Прута (1900–1996), опубликованных в книге «Лидия Русланова в воспоминаниях современников» (М., 1981).

Будучи знаком с Лидией Андреевной более полувека и называя их дружбу «великим товариществом», Иосиф Прут, тем не менее, признает, что из своих самых близких друзей она больше всех ценила знаменитого конферансье и библиофила Николая Павловича Смирнова-Сокольского (1898–1962): «Любила она его за смелость суждений, за возвышенное преклонение перед русской книгой, за идеальное знание «всего печатного», за писательский талант и умение поделиться своими знаниями о жизни и творчестве русских художников».

И далее, характеризуя Русланову как опытного и знающего коллекционера, Прут пишет:

«У этой женщины, не получившей никакого специального образования, было феноменальное художественное чутье. Развивала она это редкое качество пытливым знакомством с обширной русской искусствоведческой литературой, многому училась у своего друга Н.П. Смирнова-Сокольского, терпеливо перенося его буйный характер. А уж он, поверьте мне, в этом искусстве разбирался досконально. И, представьте себе, — выучилась!..

Когда ленинградские друзья Руслановой, гостеприимные супруги Нина Васильевна Пельцер и Николай Яковлевич Янет принимали нас у себя, хозяин дома снял со стены свое любимое полотно «Пастушок» — кисти великого Репина — и показал его Лидии Андреевне. Она сказала:

— Вещь, что и говорить, преотличная! Только вот ноги у мальчонки не Илья Ефимович писал.

— А кто же? — спросил, вздрогнув, владелец картины.

— Брат его родной. Ведь произведение это из Псковской коллекции…

Эксперты вскоре подтвердили заключение певицы.

Или вот еще — в том же Ленинграде. Жили мы все обычно в гостинице «Европейская». Там летом на эстраде Сада отдыха одновременно с Руслановой выступал Владимир Яковлевич Хенкин.

Дело было утром, когда раздался телефонный звонок. Сняв трубку, я услышал голос Руслановой:

— Собирайся…

— Куда?

— На четвертый этаж. Володя что-то купил интересное и просит зайти, чтобы мы посмотрели и сказали свое мнение.

Я поднялся, встретил Русланову на площадке и вместе с ней вошел в номер Хенкина.

Владимир Яковлевич, после обычных приветственных поцелуев, показал нам стоящую на кровати картину в отличной раме — писанное маслом лицо полного мужчины. Я невольно залюбовался мастерством живописца — работой явно полуторастолетней давности.

— Тропинин! — торжественно объявил Хенкин. — Портрет Ивана Андреевича Крылова! Уникум! А?

Русланова взяла картину в руки, внимательно ее разглядела и со вздохом произнесла:

— Ну, что не Тропинин, так это и не обязательно: ошибиться может каждый. Но изображен-то и не Крылов.

— А кто же? — сразу расстроился Хенкин.

— Это, Володя, собственной персоной Михаил Семенович Щепкин! Был у тебя в прошлом такой коллега!..

И тут не ошиблась Русланова» (c. 130–133).

Из всего, что я узнал о Руслановой-коллекционере, предпочитавшей собирать жанровую живопись художников-передвижников, у меня сложилась такая версия о приобретении ею картины Левитана. В одну из предвоенных гастрольных поездок в Ленинград Русланова, через местных знакомых коллекционеров или сотрудников антикварных магазинов, узнает, что есть возможность купить замечательный пейзаж Левитана, принадлежавший когда-то известному коллекционеру П.М. Романову, о чем свидетельствует и репродукция этой картины в кнебелевской монографии о художнике. В то время картина могла находиться у родственников Романова или в чьей-то частной коллекции, и ее владельцы оказались готовы с ней расстаться за солидную сумму. Понимая, что первоклассная картина входит в ряд лучших работ Левитана, не стесненная в средствах певица соглашается на условия владельцев, и картина попадает в собрание Руслановой, став его подлинным украшением на многие годы, вплоть до ее смерти…

Через несколько дней после встречи с Лидией Иовлевой я созвонился с Маргаритой Крюковой (1937–2021), и вскоре мы с ней встретились в Центральном доме художника. Она внимательно выслушала меня, взглянула на репродукцию картины в кнебелевской монографии, подтвердила, что речь идет именно об этой картине, и попутно заметила, что репродукция очень близка к оригиналу. Наконец я задал главный интересовавший меня вопрос:

— Эта картина до сих пор хранится у вас?

— К сожалению, нет. Я уступила ее одной супружеской паре коллекционеров, которые еще при жизни Лидии Андреевны очень хотели ее иметь.

— Вы могли бы сообщить мне телефон этих людей?

— Только с их разрешения. Правда, мы давно не созванивались, и я не уверена, что они не поменяли квартиру. Позвоните мне через несколько дней, и я вам дам ответ.

Через три дня я вновь созвонился с Маргаритой Владимировной, которая подтвердила свои опасения — новые владельцы левитановской картины переехали, и их номера телефона она не знает… Честно говоря, я не очень поверил в это, решив, что она, по своим соображениям, не хочет знакомить меня с этими людьми.

Итак, картина вновь перешла в другие руки, но в какие? Передо мной был очередной тупик, но надежды я все же не терял…

Наступил 1987 год. К этому времени при Союзе художников СССР и Московском отделении Всесоюзного общества книголюбов уже третий год существовал Народный университет «Искусство книги», который возглавлял народный художник РСФСР, член-корреспондент Академии художеств СССР Дмитрий Спиридонович Бисти (1925–1990), а автор этих строк был одним из организаторов и проректором этого университета. Лекции в нем читали ведущие московские искусствоведы, книговеды, библиофилы и художники книги, причем каждая лекция сопровождалась показом слайдов и тематическими книжно-графическими выставками из собраний известных московских коллекционеров. Преподаватели и слушатели университета собирались ежемесячно в уютном конференц-зале Правления Союза художников СССР на Гоголевском бульваре, и всякий раз мы получали огромное удовольствие и от лекций, и от общения друг с другом.

На 3 февраля 1987 г. была запланирована моя лекция «И.Н. Кнебель и художники детской книги начала ХХ века». За пять лет до того я успел защитить диссертацию по издательской и книготорговой деятельности Кнебеля, а потому свободно владел материалом, к тому же подготовил к лекции свыше пятидесяти слайдов, включив и репродукцию картины Левитана в качестве иллюстрации к рассказу об изданиях Кнебеля по искусству. Я и раньше в своих лекциях об издателе рассказывал об истории моих поисков картины «Последние лучи солнца…», видимо, подсознательно надеясь на отклик от своих слушателей. И в этот раз отклик прозвучал!

По завершении рассказа о картине молодой человек из зала поднял руку и попросил слова. Он сообщил, что неделю назад видел этот пейзаж на выставке картин Левитана из частных собраний, приуроченной к элитарным «Декабрьским вечерам» в Музее изобразительных искусств им. А.С. Пушкина. Я не поверил своим ушам, вернул слайд на экран и еще раз попросил молодого человека вглядеться в изображение. Но он твердо повторил, что тут нет никакой ошибки — ему картина очень понравилась, и он долго стоял возле нее. На мой вопрос о фамилии владельца картины молодой человек ответил: «Там было написано, что она из частного собрания, а фамилия владельца не указывалась». От души поблагодарив неожиданного информатора, я с энтузиазмом продолжил лекцию…

Уже на следующий день, когда я позвонил знакомому искусствоведу, работавшему в Музее изобразительных искусств, мне, в виде исключения, сообщили, кому принадлежит картина Левитана «Последние лучи солнца…», экспонированная на недавней выставке, а через день я имел и номер телефона владельца, а точнее — владелицы картины. Ею оказалась Галина Ивановна Фалина. В тот же день я позвонил по указанному телефону, и мне ответила женщина с приятным интеллигентным голосом, подтвердив, что она и есть Галина Ивановна. Далее, после того, как я представился как старший научный сотрудник Отдела редких книг Библиотеки им. Ленина, последовал следующий диалог:

— Извините за беспокойство, но меня интересует: вам ли принадлежит пейзаж Левитана «Последние лучи солнца. Осиновый лес», выставленный недавно на выставке «Декабрьских вечеров»?

— Да, мне, а в чем дело?

— Мне бы очень хотелось увидеть его воочию, а не в репродукции кнебелевской монографии о Левитане…

И тут я рассказал ей и о своей диссертации, посвященной Кнебелю, и о многолетних поисках этой картины, и о том, как я рад наконец-то разговаривать с настоящим владельцем этого замечательного пейзажа…

На все это я получил сухой ответ:

— Вы меня случайно застали дома — я с сестрой живу на даче, а потому позвоните через месяц…

Я с нетерпением ждал, когда пройдет этот месяц, и вновь позвонил Галине Ивановне. Я напомнил ей о нашем разговоре и робко попросил ее разрешения навестить ее, чтобы увидеть левитановскую картину. И вновь сухой отказ под предлогом особой занятости. Только тогда до меня дошло, что она просто боится пускать в дом незнакомого человека, что по-своему справедливо. И тогда я решил объясниться начистоту:

— Галина Ивановна, я вас прекрасно понимаю: мы не знакомы, и вы боитесь пускать в дом без рекомендации чужого человека. Что ж, меня хорошо знают некоторые искусствоведы из Музея изобразительных искусств (я назвал несколько фамилий). Можете навести обо мне справки, и если вы сочтете возможным после этого мне позвонить, то я буду очень рад. Со своей стороны, обещаю вас больше не тревожить…

И я продиктовал ей свои домашний и рабочий номера телефонов.

На этом мы и расстались. На третий день Галина Ивановна позвонила мне на работу и, как ни в чем не бывало, предложила навестить ее хоть сейчас. Я немного растерялся от неожиданности и на всякий случай спросил:

— А в каком районе вы живете?

На что она, поняв мое замешательство, ответила:

— Да я живу рядом с вашей библиотекой, в пяти минутах ходьбы, на улице Грановского…

— Галина Ивановна, сейчас же предупрежу коллег по работе и через двадцать минут я у вас!

Через пятнадцать минут я уже входил во двор, окруженный пятиэтажными домами начала ХХ века, сплошь увешанными мемориальными досками. Кто только не жил в этих домах, расположенных в пяти минутах от Кремля: и Буденный, и Ворошилов, и Каганович… Пройдя за чугунную резную решетку калитки, я осмотрелся и увидел, что нужный мне дом находится в глубине двора. Войдя в подъезд, я увидел пожилую консьержку, внимательно оглядевшую меня, и на ее вопрос: «Вы к кому?» тут же назвал Галину Ивановну Фалину. Женщина набрала нужный номер и, услышав подтверждение, вежливо произнесла:

— Пожалуйста, вас ждут, пятый этаж.

Поднявшись на лифте, я подошел к нужной мне двери и нажал на звонок. Дверь тут же открылась: передо мной стояла немолодая миловидная женщина лет шестидесяти.

— Галина Ивановна, — представилась она. — Проходите, пожалуйста.

Я церемонно поздоровался и прошел в квартиру.

— Ну, что ж, учитывая, что вы должны вернуться на работу, сразу и начнем путешествие по нашему домашнему музею, — и Фалина жестом указала на первую комнату слева.

Должен признаться, что повидав за свою жизнь немало домашних собраний и в Москве, и в Ленинграде (главным образом, конечно, библиофильских), я и представить себе не мог, что в одной частной квартире можно собрать так много первоклассных художественных ценностей! Тут была и старинная мебель двухсотлетней давности («А этот комод сделан по эскизу архитектора Матвея Казакова, а это кровать наполеоновского времени», — комментировала Галина Ивановна по ходу нашего музейного променада, во время которого приходилось ступать по красивым овальным коврам), и картины русских и западноевропейских художников XVII — XIX веков, и угловые шкафы-горки, наполненные великолепными образцами европейского декоративно-прикладного искусства («Между прочим, эту шкатулку мы с мужем заказали по каталогу аукционной фирмы «Sotbis» во время нашей жизни в Германии — вот, кстати, и сам каталог с репродукцией этой вещицы!»). Где-то в конце третьей комнаты (может быть, правильнее — зала, если речь идет о домашнем музее?) я не выдержал и спросил:

— Извините, Галина Ивановна, а где же картина Левитана?

— Всему свое время — мы ведь еще не добрались до произведений искусства XIX века… — невозмутимо заметила экскурсовод Галина Ивановна.

И набравшись терпения, я продолжал внимательно разглядывать экспонаты, на которые, с видимым удовольствием, указывала владелица всех этих сокровищ. Наконец мы перешли в четвертую комнату-кабинет, где мебель была обита темно-зеленой кожей, и тут, в центре дальней стены, я увидел… подлинник пейзажа И. Левитана «Последние лучи солнца. Осиновый лес»! Я с трудом сдержал себя, чтобы не кинуться прямо к нему, — ведь экскурсия продолжалась, и я прослушал еще ряд комментариев к другим произведениям художников той поры и к образцам декоративно-прикладного искусства стиля модерн…

Наконец Галина Ивановна подвела меня к левитановской картине:

— Ну, вот и давно разыскиваемый вами пейзаж — можете полюбоваться…

Замерев перед картиной на несколько минут и все еще не веря, что передо мной та самая картина, которую столько времени искал, я понял, что мое первое ощущение от ее репродукции в кнебелевской монографии было не случайным — это бесспорный шедевр Левитана! И конечно, он должен быть так же доступен для почитателей искусства художника, как и другие его знаменитые работы: «Март», «Золотая осень», «У омута», «Березовая роща»… По воле случая, картина оказалась уже в третьем частном собрании, и владельцы не хотят с ней расставаться и уступить его какой-либо серьезной государственной галерее, хотя, я уверен, такие предложения к ним неоднократно поступали. В чем здесь дело? Возможно, в том, что этот пейзаж трогал их до глубины души и его продажу они бы сочли за предательство по отношению к дорогой для них художественной реликвии, ставшей непременным спутником их жизни? Может быть, к этому располагал и сам размер небольшой картины, органично вписывавшийся в обстановку их дома? Да мало ли какие еще причины заставляли ее владельцев не расставаться с ней… Мне же в тот момент хотелось задать Галине Ивановне несколько очень важных вопросов. Поняв это, она предложила:

— Вы не против, если мы попьем с вами чаю и заодно побеседуем?

— Да, конечно, с удовольствием, — только и сумел я ответить, все еще пытаясь осознать, что только что успешно завершились мои многолетние поиски…

По пути на кухню мы прошли мимо еще одной, но закрытой комнаты. Поймав мой взгляд, Галина Ивановна пояснила, что в этой небольшой комнатке она и живет, отведя остальные комнаты под экспозицию только что увиденной мною коллекции. Уже на кухне, за уютным столом, накрытым к чаю, мы наконец разговорились. Мне показалось, что наша совместная экскурсия как-то сблизила нас и расположила к откровенной беседе.

Начав с искренней благодарности Галине Ивановне за экскурсию и за возможность осуществить свою мечту, я попросил ее рассказать, как этот пейзаж попал из коллекции Руслановой в ее собрание и как вообще создавался этот уникальный домашний музей. Привожу ее рассказ, каким он сохранился в моей памяти:

«Прежде чем я расскажу о приобретении этой левитановской картины, я отвечу на ваш второй вопрос. Дело в том, что увиденная вами коллекция создавалась в течение многих лет благодаря тому, что мой бывший муж, Валентин Михайлович Фалин, с конца 50-х гг. находился на дипломатической работе: сначала в аппарате МИД СССР, а затем, в течение восьми лет (1971–1978), он был чрезвычайным и полномочным послом в Федеративной Республике Германия. Именно в этот период, участвуя в аукционах солидных европейских фирм, нам с мужем удалось приобрести ряд предметов искусства высочайшего уровня. Я говорю нам, потому что я, вслед за ним, увлеклась коллекционированием и, будучи более свободной, старалась вовремя знакомиться с аукционными каталогами и отслеживать интересующие нас вещи, особенно русского происхождения. Средства позволяли, и мы смогли приобрести и привезти в Москву, как видите, немало интересного.

В дальнейшем мы с Валентином Михайловичем расстались, но сохранили добрые отношения, и поэтому я продолжаю обслуживать наше собрание и в качестве хранителя, и экскурсовода, и даже иногда дополняю его ценными новинками*.

А теперь о том, как пейзаж Левитана попал в наше собрание. Вы правильно отметили, что он принадлежал Лидии Андреевне Руслановой, с которой мы жили по соседству на даче и приятельствовали, особенно на почве собирательства. Конечно, мы сразу обратили внимание на эту замечательную картину Левитана, и Валентин Михайлович несколько раз намекал на то, что готов за любую сумму ее приобрести. Однако Лидия Андреевна не поддавалась на уговоры, сказав однажды, что при жизни она не расстанется с Левитаном, а вот после ее ухода в мир иной мы можем вести переговоры с ее наследницей — падчерицей Маргаритой — и, может быть, тут мы сможем преуспеть… Так и случилось: когда Русланова умерла, спустя какое-то время мы встретились с Маргаритой Владимировной и договорились с ней о покупке картины».

Пора было завершать визит, и перед тем, как попрощаться, я попросил хозяйку разрешить привести сюда двух наших сотрудниц — любителей искусства и опытных выставочников, работавших со мной в Музее книги Библиотеки Ленина. Галина Ивановна любезно согласилась, а я, в свою очередь, пригласил ее в наш Музей. Так завязались наши добрые отношения, которые продолжались вплоть до репатриации нашей семьи в Израиль. От этих времен чудом сохранилась фотография Г.И. Фалиной, посетившей в ноябре 1988 г. выставку даров нашему Музею книги. На фото, справа от нее, — ваш покорный слуга, один из организаторов этой экспозиции.

А что же представлял собой Валентин Михайлович Фалин (1926–2018) ‒ доктор исторических наук, лауреат Государственной премии СССР, один из крупнейших партийных функционеров горбачевского времени ‒ как коллекционер и знаток искусства? Просматривая материалы о нем в Интернете, я с сожалением убедился, что почти все они касаются его государственной деятельности. И только покойный реставратор и общественный деятель Савелий Ямщиков более-менее ясно высказался по интересующему меня вопросу:

«Очень многие мои старшие коллеги, начиная от Павла и Александра Кориных и кончая Ириной Александровной Антоновой, самыми высокими словами отзывались о Валентине Михайловиче, отмечая, что с ним интереснее говорить об искусстве, чем о политике, потому что он знает историю искусства так, как не всякий искусствовед ее знает…»

Остается добавить несколько слов о Галине Ивановне Фалиной. К сожалению, мне не довелось с ней встретиться за прошедшие тридцать пять лет, что я живу в Иерусалиме. В начале 90-х были слухи, что она, как и ее бывший муж, тоже какое-то время жила в Германии, вместе с сыном, а вот в середине 90-х гг. ее имя всплыло в статье Юлии Романовской «Фарфоровые слоны в посудной лавке» (журнал «Деньги». 1996. 21 авг.), посвященной коллекционерам антикварного фарфора в России. А позже слышал, что Г.И. Фалина скончалась в конце 2000-х…

Думается, что Галина Ивановна — одна из тех истинных любителей и знатоков искусства, которые большую часть жизни были верны своему увлечению, и благодаря ей этот пейзаж Левитана был сохранен в отличном состоянии и, вероятно, до сих пор находится в одном из частных собраний. Во всяком случае, в государственные хранилища он до сих пор не попал, так как всем печатным репродукциям, например, в альбоме «Исаак Левитан» (М.: «Белый город», 2008), и всем интернетным воспроизведениям с этой картины (взятым, видимо, из кнебелевского издания) сопутствует указание: «Частное собрание»…

В 2010 году, в дни празднования 150-летия со дня рождения И.И. Левитана, мне посчастливилось побывать на грандиозной юбилейной выставке, устроенной Третьяковской галереей (где, кстати, был экспонирован и ряд картин из собрания иерусалимского Музея Израиля). Завершая знакомство с выставочной экспозицией я мысленно пожелал картине «Последние лучи солнца…» обрести, наконец, свое законное место в Третьяковской галерее, рядом с другими шедеврами художника.

ЭПИЛОГ

Прошло еще 15 лет, и 4 августа 2025 года (по нов. ст.), в день 125-летия со дня смерти Исаака Ильича Левитана, произошло еще одно событие, которое можно приравнять к очередному иерусалимскому чуду в моей жизни. В этот день к нам с женой зашел наш приятель, замечательный иерусалимский художник Сергей Теряев, чьи живописные работы нам давно нравятся, и мы периодически приобретаем те или иные из них, чтобы повесить в нашем доме или подарить своим детям.

На этот раз, Сергей был необычайно взволнован и торжественен. Отложив в сторону принесенный с собой большой пакет, он обратился ко мне с вопросом:

— Помнишь, Леонид, что около десяти лет назад ты подарил мне сборник твоих статей «В книжных садах», среди которых была статья о поисках картины И. Левитана «Последние лучи солнца. Осиновый лес»?

Получив утвердительный ответ, он продолжил:

— Так вот, эта история, а главное — репродукция с этой картины, помещенная тобою в статье, мне давно не давала покоя. Вслед за тобой я влюбился в этот шедевр художника и решил попытаться аутентично, сохраняя размер подлинника, воспроизвести его в типографии с помощью высококачественной цифровой печати на холсте (Жикле). Удалось найти в интернете репродукцию с высокой резолюцией и тогда у меня возникла идея отпечатать ее на холсте, который Левитан чаще других использовал для своих живописных полотен. Будучи в гостях у питерских друзей-художников, я попросил их разузнать у знакомых из Русского музея, на каком холсте обычно писал Левитан, и какими гвоздиками прибивал холст к подрамнику.

Получив нужную информацию, я стал разыскивать в художественных салонах Петербурга итальянский холст и гвоздики со шляпками австрийского производства. Мне посчастливилось все это найти, и вскоре, воодушевленный этой удачей, я отправился в аэропорт «Пулково», чтобы вернуться к себе домой, в Иерусалим. Однако в аэропорту меня ждал сюрприз, который чуть было не похоронил мой проект…

Дело в том, что для сохранности итальянского холста я, не доверяя пересылке в багаже, взял рулон холста с собой и нес в руках. Во время проверки содержимого ручной клади через известную камеру пришлось на время расстаться с холстом и пустить его на транспортёрную ленту.

Обойдя машину и получив свой небольшой чемодан на колесиках, я замер в ожидании рулона, но он все не появлялся… Я был в полном удивлении, и это чувство разделили со мной два сотрудника таможенной службы. Они проверили все возможные места, куда мог попасть рулон холста, но безуспешно… Тем временем, мне оставалось 15 мин до посадки в самолет, и я более не мог рисковать. Приняв все сожаления и соболезнования по поводу столь дорогой для меня утраты, я двинулся к пропускному пункту перед переходом в самолет. По дороге я мысленно хоронил свою мечту о создании достойной копии левитановского шедевра, приняв это как Божью волю…

В последний момент, когда дошла моя очередь и уже проверялись посадочные талоны, меня догнал один из тех самых таможенников и, облегченно вздыхая, вручил мне запропастившийся рулон… Это был знаменательный жест свыше, и уже в Иерусалиме мне удалось успешно довести свой замысел до логического завершения…

Я еще не успел до конца осмыслить все сказанное Сергеем, как он поспешил развернуть принесенный им пакет, извлек из него ту самую картину И. Левитана «Последние лучи солнца…», и мы с женой на время позабыли, что перед нами репродукция, а не оригинал. И тут передо мной мысленно возникла картина Левитана, впервые увиденная в подлиннике осенью 1987 года, то есть почти 40 лет назад! Я был ошеломлен и восхищенно глядел на Сергея. А он, тем временем, произнес то главное, что хотел донести до меня:

— Дорогой Леонид, я считаю, что ты, по праву, должен владеть этой типографски исполненной копией своей любимой картины. Пожалуйста, прими этот дар в день 125-летия со дня смерти И. Левитана!

Так завершилась эта история, начавшаяся более полувека тому назад. Сегодня, когда подлинник картины Исаака Левитана «Последние лучи солнца. Осиновый лес» по-прежнему находится в частном собрании, его «двойник» украшает нашу гостиную в иерусалимском доме, радуя нас, родных и многих друзей.

Примечание

* Как мне позже удалось узнать из обзора личного фонда В.М. Фалина в РГАСПИ, их брак распался в 1980 г. Общих детей у них не было, как впрочем их не было и во втором браке.