Лидия, напротив, была возбуждена, Хааст видел, что он нравится ей, это смущало его и ставило в неловкое положение. Прощаясь, он понимал, что должен попросить о следующей встрече, должен выглядеть увлеченным, и исполнил это — договорились провести вместе субботний вечер.
ХААСТ ХААТААСТ
Роман
(продолжение. Начало в № 5/2025 и сл.)
Глава 10
Интересная штука — наша система правосудия. Чем глубже пытаешься продраться сквозь нее с каким-нибудь делом, тем яснее понимаешь, что находишься на фабрике, где прорабом выступаешь ты сам. Здесь в многочисленных цехах и мастерских разложены всевозможные юридические инструменты. Каждым цехом руководит его начальник — беспрекословный распорядитель протокола, по которому эти инструменты можно задействовать. Чтобы чего-то в этой системе добиться, надо быть необычайно пробивным, целеустремленным или просто авторитетным бойцом, который все нужные инструменты найдет, со всеми начальниками договорится, и начнет толкать тяжелый булыжник своего делопроизводства сквозь цеха, ни на минуту не ослабляя хватку, до победного конца. Всю первую неделю мая Хааст был погружен в роль такого викинга-штурмовика по делу Антипа. Звонил в Москву, выяснял, договаривался, ругался. Дворец Фемиды, при первой осаде оказавшийся совершенно неприступным для человека извне, начал постепенно приоткрывать дверцы и щелочки, из которых торчали веревочки и детальки. В конце концов все-таки удалось за какие-то веревочки потянуть и некоторые детальки подкрутить. Хааст не терял времени, и правильно делал — в середине мая полиция сообщила о поимке Антипа. На следующий же день Хааст отправился в участок и навестил приятеля. На дворе стояла по-настоящему теплая весенняя погода, а Антип был заперт в темной камере один, хмурый и подавленный. При появлении Хааста он ничуть не оживился и продолжал сидеть, смотря в пол.
— Здравствуй, Антип, — сказал Хааст, усаживаясь рядом.
— Ну привет, Хааст.
— Это не я сдал тебя полиции, дружище.
— Да какая разница, ты, не ты. Выпить есть?
Хааст достал из кармана флакон коньяку, подарок Чагина, и протянул Антипу. Тот смачно отхлебнул.
— Послушай, Антип, у меня к тебе вопрос. Скажи, почему ты один вступился за эту Таню Воробьеву? А другие что же не помогли?
— Вот, значит, как? Опять ко мне в душу лезешь? Ты что, в курсе этого дела?
— Ну, я навел кое-какие справки. Но я не понимаю, там же полно народу было, ее друзья, а ты ее в первый раз видел. Зачем ты полез туда один?
— Идиот я потому что. Вот и весь ответ. Доволен?
Повисла тягостная пауза. Было видно по лицу Антипа, что Хааст вверг его в воспоминания об этом злосчастном вечере.
— А знаешь что, Хааст, я, пожалуй, тебе расскажу, — вдруг сказал Антип, очнувшись. — Просящему дается. Так вот, Хааст, я ее не в первый раз видел. Это для тебя Таня Воробьева — двадцатипятилетняя дура, из-за которой я сел в тюрьму. А для меня она — шестилетняя девочка с косичками, без двух передних зубов. Такой я ее запомнил. Мы ходили вместе с ней в старшую группу садика и в первый класс. Веселая была, светящаяся девочка, попрыгушка. Добрая очень. Я подрался как-то в садике, меня мальчишки поцарапали — а она мне подорожником кровь останавливала. Так мы с ней и познакомились. Она говорит: «Ну-ка не шевелись, а то заражение будет». Командирским таким, деловым тоном. Она постарше немного была. Я послушался. Мы с тех пор не то что дружили, но замечали друг друга. Я был у нее один раз на дне рождения, ей, кажется, семь лет тогда исполнилось. Как сейчас помню, ее родители показывали нам кукольное представление за ширмой из развернутой картонной коробки. Потом они переехали, и я ее больше вообще никогда не видел. В тот вечер я ее, естественно, не узнал. Но мы как пришли, там мое имя назвали — Антип, мол, знакомьтесь. Потом она ко мне подходит где-то в коридоре, и говорит — Дьяконов, что ли? Ну, оказалось — это она. Мы немного поговорили, вспомнили нас, детишек. Потом я — к своей цаце, она — к своему этому типу. Я не видел, как они в другую комнату ушли. Потом, когда услышал ее крики, вскочил, смотрю, все сидят, скоты, и мне тоже машут — садись, мол, не лезь туда. Вот такая славная компания там собралась, и этот дебил был типа заводилой там, вроде как авторитетом. Ну, я бегом туда к ним в комнату. Остальное, ты, похоже, знаешь. С адвокатом моим, что ли, говорил?
— С ним, и со следователем тоже. Хреновая история. Да уж, приятель, та еще штучка эта Таня оказалась.
— Ну да. Хотя знаешь…Я слышал, ей и всей компании угрожал перед судом отец этого типа, полковник авиации — для него это был вопрос чести. Короче, запугали ее.
— Крепко не повезло тебе, старина, — с грустью и участием сказал Хааст.
Антип помолчал с минуту, потом спросил:
— А скажи-ка мне, поборник буквы, — что предписывает делать твоя буква, когда ты, к примеру, заходишь в подъезд и видишь, как двое бугаев насилуют девушку? Вызвать полицию? Так пока она приедет, они ее уже изнасилуют, а то и убьют. Предписывает твоя буква рисковать своей жизнью, здоровьем, судьбой, ради незнакомого человека в беде? Нет, не предписывает. А дух — предписывает. Понял? Ты ведь даже не знаешь, чем твое вмешательство потом для тебя обернется. Защитит тебя потом твоя буква? Если повезет, то да. А если не повезет, то нет.
Хааст не знал, что на это ответить. Посидели немного в тишине. Наконец он сказал:
— Ну что мы все о грустном да о грустном, а? Я могу тебя, Антип, немного и порадовать.
— Иди ты знаешь куда? Уже порадовал — коньяк отличный. Мне еще предстоит лучшая радость заключенного — консервированная кукуруза.
— В общем, слушай, Антип. Дело твое, конечно, кислое. Никаких пересмотров наша чудесная буква не предусматривает, да и оснований нет. Но мне тут объяснили правильные люди, что по делам, связанным с изнасилованием, когда были какие-то сомнения и неясности в деле, осужденный может претендовать на отсидку в колонии-поселении и попадает под амнистии и сокращение срока за хорошее поведение. Это, кстати, относительно новая поправка в законе. Твой адвокат неделю назад подал прошение, и суд его вчера удовлетворил. Так что сидеть тебе в колонии-поселении под Воронежем, и есть большие шансы, что отсидишь пол-срока максимум. А за побег тебе срок добавлять не будут, его удалось списать на антигуманные условия в твоей Магаданской зоне. Тебе завтра официально все сообщат и заберут отсюда на континент.
— Да ладно! Не шутишь? — вскричал Антип, вскочил и возбужденно зашагал по камере.
— Очень уж обратно на Колыму не хочется, — продолжил он изумленно. — Ты себе не представляешь, что там с людьми делают. Там до сих пор двадцатый век.
— Ладно, бывай, мне пора, — сказал Хааст, встал и подмигнул Антипу. — Прорвемся!
— Спасибо, Хааст. Век не забуду! — Антип ожил и воспрял духом.
— Вот, возьми, пригодится на первое время, — Хааст протянул Антипу несколько крупных купюр и мобильник последней модели.
— Да, кстати, чуть не забыл! — скажи, Антип, твои наручные часы с тобой, подарочные? — спросил Хааст.
— Часы? Мои часы? Нет, я их отдал этому гаденышу малолетнему, Андрею, чтобы он их продал. Деньги тогда очень нужны были.
— Ясно. Ну все, счастливо! — ответил Хааст.
Они обнялись и Хааст вышел из камеры.
Леонард оказался наполовину прав в своем скептицизме по поводу нахождения преступников на острове — второго бандита поймали в это же время где-то на Урале, и жизнь рыбацкого поселка и экпедиционеров вернулась в привычное русло. Все препоны для передвижения, полицейские патрули и другие меры предосторожности были сняты и ничего более не угрожало способности экспедиции выполнить планы — Леонард был очень доволен. А вот для Хааста наступил период бездействия и скуки, лишенный каких-либо целей или надежд. Приключения с Антипом и Андреем были закончены; хотя они и изматывали Хааста, но зато держали его в тонусе, состоянии борьбы и преследования цели, столь необходимом для него. Теперь же известная пустота стала наполнять его душу — нет большего наказания для деятельных характеров, чем такая пустота. Экспедиционные занятия утратили свою освежающую новизну, и все яснее выходило на первый план неутешительное для Хааста обстоятельство — работа здесь была не совсем по его профилю. Это был момент перепутья, паузы, ожидания — Хааст очень не любил такие состояния. Он, впрочем, не сомневался, что в ближайшем будущем жизнь поставит перед ним новые интересные задачи, и то, что классик назвал «лезвием твоей тоски, Господь», перестанет терзать его. Ведь не тот он человек, чтобы долго предаваться хандре, нет, он — ловец, на которого, несомненно, и зверь бежит. Надежды на появление такого зверя Хааст связывал с предстоящим переездом экспедиции на новое место, хотя оно и не нравилось ему. Это было скучное помещение из нескольких комнат в небольшом офисном здании, расположенном в административном центре острова, неподалеку от северной бухты. Единственное, что его там радовало — это близость к морю, он подумывал приобрести акваланг и летом вплотную заняться дайвингом. Однако пока что переселение все откладывалось, работы было мало; Хааст поначалу откровенно скучал, но затем увлекся вылазками в лес, ездил также в горы, истекающие сейчас ручьями талого льда и благоухающие майским цветением. Двухнедельная передышка, пора затишья, которую он сперва так не хотел принимать и ничем не мог заполнить, пошла ему на пользу — он отдохнул, восстановил силы и немного залечил свое душевное истощение. Но однажды, в один из вечеров, он понял, что пресытился природой и одиночеством, и внезапно почувствовал острую потребность в компании, в дружеском лице, в общении. Наутро в офисе соберутся его коллеги, но ждать до завтра не хотелось. Он ни с кем здесь не был настолько близок, чтобы так вдруг запросто позвонить и позвать через полчаса на ужин, кроме, пожалуй, Чагина. Но тот всего неделю как переехал в новый дом и был теперь полностью поглощен его обустройством. Перебирая в уме знакомых, Хааст вспомнил Лидию Павловну, симпатичную учительницу рисования — ведь он когда-то обещал позвонить ей, но с тех пор совершенно забыл ее. Уж кого-кого, а ее точно нельзя было пригласить прямо сейчас на ужин, это был верх неприличия. Но если уж приспичило совершить бестактность, то пусть она будет гомерической, абсолютной — тогда, по крайней мере, она покажется смелой и абсурдной. А женщина, заинтересованная во встрече — она сможет оценить эту смелость и абсурд, если, конечно, не сочтет все это унизительным. Так рассудил Хааст, позвонил Лидии и сказал, что он дико извиняется за то, что пропал, и не предупредил заранее, но он приглашает ее сегодня вечером на ужин. «Ну ладно, давайте, в семь у Адмирала Нельсона», — таков был ее ответ.
Первое свидание с Лидией прошло прекрасно, и Хааст получил как раз то, что хотел — симпатичное лицо и оживленную беседу. Лидия была красива, разговорчива и умна, но Хааст и не сомневался в этом, он ничем не был взволнован или очарован, и говорил с ней свободно, как со старой приятельницей, которой можно поверить свои новости и переживания. Лидия, напротив, была возбуждена, Хааст видел, что он нравится ей, это смущало его и ставило в неловкое положение. Прощаясь, он понимал, что должен попросить о следующей встрече, должен выглядеть увлеченным, и исполнил это — договорились провести вместе субботний вечер. Хаасту было самому странно не чувствовать к Лидии решительно ничего — ведь она была, по крайней мере, весьма привлекательна. Он подумал, что, возможно, слегка передышал горными ароматами, или вообще одичал здесь, как Робинзон на своем острове, но затем вспомнил, что девушки внизу, на побережье, порой еще как привлекали его взгляд, и с влечением у него все в порядке. Возможно, это равнодушие вызвано его нелюбовью к первым свиданиям вообще. Они всегда одинаковые и всегда лживые — эти первые свидания. Если молодые люди симпатичны друг другу внешне, и есть дальнейший интерес, то первая встреча всегда проходит в состоянии аффекта и гипноза от новизны человека, свежести его ауры. Другое дело второе свидание — вот это уже столкновение настоящих, а не галлюцинирующих характеров, и те, кто счастлив в душе после второй встречи, вряд ли обманываются. «Ну вот на том и порешим, хорошо, что будет второе свидание», — сказал себе Хааст, «может быть в субботу она понравится мне больше».
В субботу Лидия и Хааст встретились еще засветло, прогулялись вдоль берега. Была ясная, но ветреная погода; широкополую шляпу Лидии унесло в море. По просьбе Хааста решили дойти до конца пирса, понаблюдать за рыбаками и кружащими над ними в поисках рыбы поморниками. Заметили невдалеке несколько скутеров, вовсю подпрыгивающих на волнах; пляжный сезон был уже не за горами. Ветер на пирсе совсем рассвирепел, он трепал Хааста и хлестал Лидию, ее длинные волосы были взбиты и закручены в корабельный канат. Она рассказывала Хаасту о Хемингуэе и его рыбацкой жизни, но ветер заглушал ее; решили, наконец, возвращаться. На берегу зашли в торговый центр, один из лучших на острове, выпили по горячему какао и принялись искать место для ужина. Возле винтовой лестницы, ведущей на второй этаж, за пианино сидел какой-то посетитель и замечательно играл блюзовую импровизацию.
— Лида, давайте постоим, послушаем немного, — сказал Хааст. — Смотрите, как играет! Люблю вот так останавливаться и слушать уличных музыкантов, мне этого сильно здесь на острове не хватает.
— Правда? — ответила Лидия. — Ну ладно, давайте постоим. Вообще-то играет так себе, ничего особенного. Лучше бы что-нибудь из классики исполнил.
Хааст наслаждался музыкой, но Лидия выказывала признаки нетерпения. Наконец она сказала:
— Хааст, вы меня и так на пирс затащили, теперь еще здесь держите. Пойдемте уже, потом еще послушаете, тут все время кто-то играет.
— Да, конечно, пойдемте, — согласился Хааст.
— Что-то я сильно промерзла там, на ветру. Какао не согрел. Пойдемте в бар, выпьем что-нибудь, закуски там тоже неплохие, — предложила Лидия.
Сели за барную стойку, заказали коктейли, Лидия стала перекидываться шутками со скучающим барменом — растатуированным брюнетом с прической Элвиса Пресли и кольцами в ноздрях.
— Люблю потрещать с барменами, они всегда все новости расскажут, — шепнула Лидия Хаасту.
Хааст старался не отставать от нее, втроем посмеялись над туристами, которые недавно попались на простую уловку местных жуликов — им продали прошлогодние, нереализованные билеты на шоу косаток в дельфинарии. Лидия соглашалась с барменом, что никак нельзя покупать такие билеты по дешевке у незнакомых людей на улице, Хааст поддакивал. Но когда Лидия на минуту отлучилась, Хааст как-то сразу сник, он очень плохо умел поддерживать то, что на английском называется «small talk», и старался избегать его. Бармен, увидев это, сразу вежливо отцепился и отошел.
— Хааст, поглядите, этот симпатяга, похоже, вас испугался! — сказала Лидия, вернувшись к стойке. — Ну, пойдемте лучше за стол, поедим.
Они заказали бефстроганов; Хааст, в продолжение истории о Хемингуэе, рассказывал Лидии о черном море и его героях. У нее вдруг зазвонил телефон, она извинилась и вышла в фойе поговорить. Хааст чуть огляделся и увидел справа, за соседним столиком, девушку, внешность и выражение лица которой поразили его: он где-то, давным давно, кажется, видел такое лицо и глаза — это был призрак из его юности, новая инкарнация чьей-то до боли знакомой души. Он не мог оторвать взгляд от этой девушки, и нарушая все приличия, смотрел на нее в упор. У него было ощущение внутри грудной клетки, что он наступил на мину. Все его существо охватил острый интерес к ней, желание быть с ней, узнать ее. Он понял, что не вспомнит ее в прошлом, потому что это был, скорее всего, образ из его юношеской мечты, или мимолетно выхваченное когда-то в толпе лицо, заброшенно пылившееся в отдаленном уголке памяти, и сейчас, наконец, осветившееся там. Он все же овладел собой и отвернулся от нее. Но приобретенное осталось с ним, и это было не что иное, как часть его самого, которую он несколько лет назад потерял. Это было его сердце, утраченное в любви — оно, кажется, вернулось. «Ничего себе, да возможно ли такое!» — сказал сам себе Хааст. Он подумал о его несчастной любви, вспомнил ее, и, о чудо — впервые сердце его не сжалось, кровь не бросилась к вискам — он все помнил, но не испытывал при этом никаких чувств. Он был поражен, потому что в первый раз в жизни пережил исцеление сердца. Он больше ни разу не взглянул направо, на эту девушку, нет, он смотрел в себя и улыбался счастливой улыбкой выздоровевшего от чумы. Очнулся он от того, что Лидия махала ладонью перед его лицом.
— Хааст, что с вами? О чем вы задумались? Знаете, у вас такая очаровательная улыбка, когда вы думаете, — сказала она.
«Кто это, и как посмел в моем саду ловить моих животных?» — подумал Хааст, глядя на нее. Он все еще находился в себе, в послеоперационном состоянии.
— Ха-аст! Ку-ку! — весело пропела Лидия.
— Со мной все хорошо, дорогая Лида! Спасибо вам! — выйдя из шока, ответил Хааст. — Знаете, вы простите меня пожалуйста. Вы замечательная девушка, но мне нужно идти. Извините.
И Хааст вскочил, положил на стол крупную купюру и быстрым шагом направился к выходу. Он спустился к пляжу и хорошенько умылся холодной морской водой. Ему мерещилась эта незнакомка с правого столика. Сомнений не было, его сердце зажило и было готово к новым отношениям. Хааст примчался к себе наверх, оставил машину возле офиса и вышел на ночное плато, чтобы унять волнение, не отпускавшее его. Ночь была безоблачная и необычно тихая, безветренная; звездные россыпи громоздились на небосводе. Вокруг угадывалось порхание летучих мышей; звезды там и сям закрывались на мгновение черными лоскутками их крыльев и тут же открывались вновь. Хааст почему-то не мог остановить сильное сердцебиение — оно как будто исходило от некоего вернувшегося из ремонта и истосковавшегося по движению механизма, который теперь не может и не хочет сдержать свою прыть. Он отошел на несколько шагов назад от края плато и постарался дышать поглубже; прохладный ночной воздух щекотал ему ноздри. Блестящая темнота качалась и дрожала перед ним в такт ударам сердца, но все меньше и ровнее; он постепенно успокаивался, и думал о том, что оттуда, из темноты, он, наверное, выглядит сейчас каменным истуканом, вывалившимся из тела огромной горы за его спиной. Наконец он совсем расслабился и вздохнул свободно, сердце перестало прыгать и затихло в умиротворении.
— Да, это Рио Де Жанейро, только статуи Христа здесь нет! — произнес он вслух и отправился спать.
Через несколько дней переселение экспедиции обрело, наконец, точную дату. Команда принялась паковать пожитки и оборудование, это полностью заняло Хааста и отвлекло его от грусти и хандры. Затем переезжали, разбирались и распаковывались и не заметили за всем этим, как наступило лето. А оно уже вовсю воцарилось на острове, люди заботились об отпусках, покупали билеты, доставали пляжные принадлежности. Елена с дочерью засобирались куда-то в Европу, Леонард с женой купили путевки в эко-деревню на Суматру. Хааст в приступе одиночества вновь вспомнил о своих старых друзьях, и решил позвонить одному из них — Вите Губенко из Одессы, по прозвищу «А шо такоэ». Эта кличка прочно закрепилась за Витей с их первого дня в училище, когда преподаватель, ошалевая от сентябрьской жары, сказал, обращаясь к Вите, который пил в первом ряду пиво: «А вот вы, молодой человек, вам что, больше всех пить хочется?» «А шо такоэ?» — громко, звонко и удивленно ответил тогда Витя, насмешив всю аудиторию и лектора тоже. Витя был настоящий одессит, и кроме того, большой чудак, живший отчасти в своем мире. Эта коронная фраза емко выражала его отношение к жизни и служила в ней спасительным мостиком — многие обычные и понятные всем обстоятельства нередко озадачивали его, но непосредственное и харизматичное «А шо такоэ?» сразу умиляло окружающих и они с удовольствием объясняли ему, а шо такоэ. Хааст набрал Витю и они с полчаса делились новостями — кто, где, что и как. Хааст рассказал о заботах и злобе дня на острове Альбины, а Витя сообщил, что работает теперь в службе внешней разведки Украины.
— Ну шо, Хааст, нашел ты там себе битву? Не скучно? — спросил Витя.
— Ну, в целом, скучать здесь не приходится, — отвечал Хааст. — Какие планы на лето, куда поедешь?
— Да блин, никуда вообще. Может, только в конце августа. Тут такое дело, меня назначили координатором летней практики для старшеклассников — так что торчать мне здесь безвылазно.
— А что за практика такая?
— Да понапридумали тут черте чего: для ребят всякие летние курсы, с заданиями, зарницами, всякой хренью. Детективные, криптография, есть даже школа диверсантов. У них там, например, экзамен — доехать без копейки до Киева.
— Курсы, говоришь? — зловещим тоном спросил Хааст. Кровожадная идея обухом огрела его по голове. — Для школьников, говоришь? — закричал он в трубку.
— А шо такоэ? — невозмутимо отвечал Витя.
Хааст рассказал Вите об Андрее и его мытарствах. Витя согласился, что случай, несомненно, тяжелый.
— Возьмешь парня на два месяца в школу диверсантов? А? Пропадет он здесь. Он уже, считай, старшеклассник, в восьмой перешел.
— Я бы рад, но здесь двадцать человек на место, и все уже давно занято. И обучение — на украинском языке! Никак не могу. Если кто-нибудь откажется — тогда сразу наберу тебя — пообещал Витя.
И он, действительно, позвонил Хаасту через день — кто-то там решил поехать с родителями в путешествие, и для Андрея освободилось место. Хааст мгновенно пришел в какое-то неистовое состояние. «Ну все, держись, ворюга!», «Я тебе лажу напомажу», «Не всегда тебе случится так канальски отличиться», — всякое такое бормотал Хааст, нажимая на педаль газа и сильно превышая скорость по дороге в рыбацкий поселок. Наталья впустила его и провела в комнату к Андрею, тот сидел за столом, что-то читал.
— Ну что, друзья-товарищи, чем порадуете? — спросил Хааст.
— Это вы нас, видимо, чем-то порадовать пришли, — ответила Наталья. Они с Андреем с опаской смотрели на Хааста.
— Дело в следующем! — торжественно объявил Хааст. — Ты, Андрей, отправляешься на лето в школу диверсантов для старшеклассников, в Одессу, на Украину. Это не предложение, это факт. Десятого июня вылет, девятого августа обратно. Вопросы есть?
— А мне с ним можно полететь? — неожиданно спросила Наталья.
— Нет, нельзя, — ответил Хааст.
— Школа диверсантов? — сказал Андрей. — Два месяца? А что, звучит прикольно. Я вообще-то, и сам согласился бы — здесь летом скукотища, надоело это холодное море.
— Украинский-то еще не забыл? — спросил Хааст — он в свое время вычитал в деле Андрея, что тот знает Українську мову.
— Да, мы с Андреем владеем украинским, у меня мать из Винницы, — ответила Наталья.
— Но смотри, Андрей, никаких там штучек твоих. Ты знаешь, о чем я. Ну ладно, я с тобой еще перед вылетом поговорю. Через неделю зайду за документами. Честь имею!
Хааст вернулся в офис, довольный, как сытая косатка, и стал дожидаться Леонарда — без его ведома ни один ребенок не уезжал с острова без родителей — таковы были полномочия экспедиции. Вскоре Леонард появился, и тут вдруг возникли трудности, которых Хааст не ожидал, но мог бы предвидеть, если бы был немного более чутким и внимательным к коллегам. Дело в том, что Хааст с самого начала отвел себе здесь роль этакого свободного художника — на правах руководителя он занимался тем, чем хотел и избегал того, что ему не нравилось, за редким исключением. Он, несомненно, был полезен, и хорошо вписался в работу, хотя и пропадал иногда по личным делам. Елена и Чагин любили его и были благодарны ему за то, что он уберег их от увольнения. Однако Леонард был иного мнения, и Хааст, в слепоте своей, не замечал этого. Леонард, разумеется, не был сильно обрадован тому, что ему приходится делить директорские полномочия с каким-то выскочкой. Он не одобрял частое отсутствие Хааста в офисе, его погруженность в себя и свои дела, о которых тот никому не рассказывал. Ему не понравилась протекция Хааста Андрею для занятий в кружках морского музея, но когда он узнал о том, чем все это обернулось (ему поведал знакомый педагог из музея), то он окончательно рассердился и стал косо посматривать на Хааста. Тот ничего не замечал, занятый своими переживаниями. К счастью, Леонард был человеком прямым и не прятал своих чувств. Когда Хааст радостно сообщил ему об отъезде Андрея на Украину, Леонард высказал все то, что накопилось у него за полгода их совместной работы, и отказался подписывать бумаги для Андрея. Более того, он подчеркнул, что ничего ни от кого не скрывает, в отличие от некоторых, и поэтому сейчас информирует Хааста о том, что написал на него рапорт начальству в центр. Он просит понять его правильно — он честный служака, и законность — прежде всего. Если нарушаются инструкции и распорядок — он обязан сообщить. Да, Леонард был олицетворением честного служаки, блюстителя буквы — поэтому, разумеется, Хааст не мог поделиться с ним подробностями ни про Андрея, ни про Антипа — Леонард сдал бы обоих в полицию, и был бы совершенно законно прав. Хааст поблагодарил Леонарда за прямоту, столь важную в их суровой работе, извинился за то, что занимается здесь не только прямыми делами экспедиции, пообещал эти свои занятия личного характера прекратить, и вкратце поведал Леонарду историю Андрея, утаив, конечно, его рыбный бизнес. Леонард оценил откровенность Хааста, извинения принял и назавтра, смягчившись, согласился оказать Андрею такую исключительную услугу, но в последний раз. Бумажной мороки с этой поездкой было, действительно, много — все-таки, мальчик самостоятельно летит в другую страну с острова особого статуса. Хааст с Леонардом в целом помирились, хотя, конечно, Леонард не мог до конца принять свою роль заместителя директора экспедиции. В июне Андрей улетел в Одессу.
Глава 11
«Перефразируя знаменитое изречение Мичурина, скажем вот что: нельзя ждать милостей от себя, взять их у себя — наша задача». Так говорил любимый школьный педагог Хааста, учитель литературы Самуил Абрамович Блок. Этот однофамилец величайшего из поэтов и сам писал иногда стихи, и иногда декламировал их школьникам, с одной только целью — поиздеваться, понасмехаться над своей поэзией. «Стихи — это единственное, что нельзя взять у себя, все остальное — можно» — говорил он. Обычно после оглашения своего стихотворения он немедленно читал ученикам настоящего Блока, чтобы так показать детям отличие между запредельным и самодельным, иначе говоря, между записанным со слов Бога, и сочиненным, надуманным. «Видите, чувствуете разницу между Божьим даром и яичницей?» — возбужденно кричал он в порыве самоуничижения. Дети не видели, не чувствовали, но поддакивали старику, которого любили за искренность, эмоциональность, самоиронию и близость к ученикам. Он никогда никого на уроках не бранил, и если находил у кого-нибудь планшет с компьютерной игрой, спрятанный в парте, то сейчас же садился играть вместе с разгильдяем. Но вдруг, в момент, когда персонаж из игры сжигал, к примеру, вражеский корабль, учитель начинал громогласно цитировать Гомера — речь Одиссея в момент его морского сражения. Так он дополнял игру новым качеством — художественной исторической параллелью, ребятам нравилось такое. Самуил Абрамович хранил в памяти бесчисленное количество поэзии и поэтичных кусочков прозы. Разумеется, ребята не вполне понимали его; Хаасту в его шестнадцать не нравился Блок, стихи старого учителя были ближе и понятнее. Но теперь, через два десятка лет, никто из учеников не стал бы спорить с тем, что бесполезный, как им казалось тогда, черный ящик, непроницаемый для них, на самом деле излучал что-то и незаметно влиял на их души, формируя в них нечто такое, что они теперь с радостью видели в себе и что очень помогало им в жизни. «Ребята, учтите — жизнь очень коварная штука. Она вам дана для того, чтобы вы достали из себя все то бесконечное, что есть у вас внутри, но при этом она, эта жизнь, очень старается, чтобы вы этого не сделали. Вы должны ее обмануть, и единственный способ — ищите трудностей. Ставьте себя в такие рамки, впрягайтесь в такую телегу, где вы просто вынуждены будете делать невозможное для вас — и вы увидите, что это как-то, удивительным образом, получается. Главное, знать: не сделать — нельзя. Вот увидите — порох у вас внутри есть, но поджечь его — вот в чем штука. Многие так и умирают с невоспламенившимся порохом», — напутствовал своих учеников преподаватель.
Хааст отдыхал на пляже, лежа на спине с закрытыми глазами и вспоминая старика Блока; открытая книжка японской поэзии лежала тут же на песке, между пустым аквалангом и ластами. Он только что провел два часа во взвешенном состоянии придонного мира, и теперь с удовольствием отдавал свой вес твердой земле, греясь на солнце и дожидаясь обеденного часа. «А как же сверчок, который должен знать свой шесток, и наука не садиться не в свои сани? Видимо, трудностей нужно искать все-таки в тех областях, где ты чувствуешь в себе способности, потенциал», — размышлял Хааст о словах учителя. Его думы прервало трещание телефона. Звонил Чагин из каньона, расположенного близ северной бухты, просил срочно приехать. Это место, зажатое меж двух горных хребтов, было известно на острове как каньон Чкалова, с тех пор как один местный летчик пролетел там, оцарапав крылья о каменистые склоны. На дне каньона протекал ручей, иногда образующий запруды и озерца, его извилистое русло всякий сезон меняло свой путь, огибая скатившиеся с гор булыжники и сломанные деревья. Здесь можно было наблюдать серн и горных козлов, медведи также нередко захаживали сюда полакомиться ягодами с кустов, растущих кое-где вдоль ручья. Летом здесь процветало скалолазание и турпоходы; детские лагеря также облюбовали этот каньон в последние годы.
Июнь выдался для Хааста спокойным и однообразным, но без хандры — он привык к малой загруженности и тратил все свободное время на дайвинг в пока еще холодном море; нередко возвращался обратно на плато, в столь хорошо исследованные места. Иногда он заходил в тот торговый центр, где расстался с Лидией, слушал импровизации на пианино, которые, впрочем, не были уже так хороши, глазел по сторонам, но ни разу больше не увидел ту самую пронзительную незнакомку. Он познакомился как-то с одной спортивной, загорелой особой на пляже, и встречался с ней пару раз, без пылкого интереса и продолжения. В летние месяцы работы у экспедиции было мало — детей для занятий приводили меньше, школы были закрыты. Проводили тестирования у избранных семей на предмет их готовности и желания вернуться на континент. Сотрудничали с несколькими детскими лагерями, и Чагин сейчас как раз был в одном из них.
Примчавшись в каньон, Хааст добрался до лагеря, разбитого вокруг небольшой запруды; сейчас был, похоже, перерыв в занятиях; ребята собирали всякие разности на горном склоне, несколько взрослых присматривали за ними. Под тентом Чагин оживленно обсуждал что-то с тучным господином в костюме, недовольно размахивающим руками. Хааст подошел к ним и представился; толстяк, назвавшийся директором лагеря Альбертом Николаевичем, повернулся к Хаасту и принялся потрясать какими-то бумагами перед его лицом, нервно крича:
— У них полный бардак там, в центре. Эти идиоты поуезжали в отпуска, а я здесь расхлебывай. У меня лагерь для восьмиклассников горит, двадцать человек детей, все оплачено, а учителей нет, черте-что и сбоку бантик.
Альберту Николаевичу было предложено успокоиться и все изложить по порядку, отчего он еще больше взбесился, потому что, по его словам, «А потом приедет еще один начальник, и ему тоже надо будет все с самого начала по порядку, у нас всегда так». В конце концов выяснилось следующее: сегодня был первый день лагеря, Чагин вел здесь, как договорились еще весной, урок литературы о природе — полтора часа чтения и сочинений, сразу после обеда. До него должны были проводиться двухчасовые упражнения по поисково-спасательным работам, а после него креативные игры с камнями, ветками, цветами — скульптуры, икебана и тому подобные эстетические издевательства над мертвой природой. Оба педагога не явились — специалистка по искусству заболела, а инструктор-спасатель, оказывается, еще две недели назад отказался по личным причинам, но замену ему найти просто забыли.
— Безобразие и скандал! — бушевал Альберт Николаевич.
— Вы не волнуйтесь так, мы обязательно найдем выход. Подождите, нам надо обсудить с коллегой, — сказал Хааст и они с Чагиным отошли в сторону.
— Я с удовольствием заменю эту художницу, — предложил Чагин, — тоже кое-что в этом понимаю, да и по часам удобно.
— Странно, что-то мне Леонард тогда не говорил, что есть такой урок — поисково-спасательные. Мы же вместе все планировали, — ответил Хааст.
— Действительно, — согласился Чагин. — Берите это себе, Хааст, а меня подпишите на искусство, у нас ведь до августа по четвергам-пятницам ничего нет.
Хааст был бы весьма не прочь вести такие занятия два раза в неделю — это был как раз его профиль. Но подобные решения без согласия Леонарда принимать было нельзя. Хааст достал мобильник и увидел пропущенный звонок от Леонарда. Тот позавчера вернулся из отпуска и сейчас был занят поиском дополнительной деятельности для экспедиционеров. Хааст попытался припомнить, говорил ли Леонард о каких-либо изменениях в планах на июль, но его прервал гневный голос директора лагеря:
— В центре не отвечают, у них, видите-ли, летнее время работы. Похоже, лагерь придется распускать. Следующим летом к нам вообще никто не подпишется. Если за час не найдем решение, закрываю лавочку.
Хааст позвонил Леонарду, тот не отвечал. Хааст оставил сообщение. Через полчаса он позвонил еще раз, и опять ответа не было.
— Да решайтесь, Хааст, что вы, ей-Богу, — говорил Чагин. — Он, небось ныряет сейчас — дел то нет никаких. Если бы был на работе, ответил бы.
Дети и взрослые тем временем спустились к тенту, десятки недоуменных глаз сверлили троих ответственных за судьбу лагеря. Хааст громко объявил всем, что волноваться не о чем, и через десять минут он огласит важное решение. Подождав четверть часа, он позвонил Леонарду в последний раз и, к своему удовольствию, не застал его.
— Чагин, подписываемся! — решительно произнес Хааст, попросил всех собраться и огласил свой вердикт:
— Вместо заболевших преподавателей занятия будем вести мы — члены экспедиции МЧС — знакомый вам Виктор Чагин будет вести искусство, а я буду проводить уроки по спасательным операциям. Я десять лет вплотную занимался этим в Крыму, зовут меня Хааст. Ха-аст. Это такое голландское имя. Завтра с утра будем отрабатывать спасение человека из каменного завала. Это что за босоножки, девочки? Завтра всем явиться в кроссовках или обуви для скалолазания.
Директор лагеря поднес бумаги, все подписали. Обрадованные дети отправились с Чагиным тренироваться в искусстве японского минималистического ландшафта, а Хааст вместе с взмокшим от нервов и жары Альбертом Николаевичем остался под тентом — пили газировку, уточняли детали. Хааст уже предвкушал грядущее преподавание любимой профессии и обдумывал договор с морским музеем, чтобы пару уроков перенести туда и показать детям спасение на море.
Вернувшись в офис, Чагин и Хааст застали Леонарда за столом, потирающим от удовольствия руки.
— Ну что, ребята, безделью конец! — весело воскликнул он. — У меня была сейчас встреча с начальством, они нас отправляют в музей, разрабатывать одну специализированную программу для МЧС, работы много.
Повисла глубокая пауза. Их теперешний офис соседствовал с почтовым отделением и слышно было, как почтовые роботы раскладывают посылки по контейнерам, мерно гудя и периодически скрипя сверлами и отвертками. Этот процесс не останавливался ни на минуту, и Хааст вынужден был спать под этот шум, впрочем, вполне сносный.
— Леонард, а вы разве не получали от меня сообщений? — тревожно спросил Хааст.
— Нет, я вам сам звонил, не застал вас. Но потом было совещание с начальством, там из Москвы сидел зам-директора по экспедициям, Степанов. Звук я выключил на телефоне, но от вас вроде ничего не приходило. А что случилось? — ответил Леонард.
— А почему же вы сообщение мне не оставили, что у вас совещание будет с центром, не предупредили?
— Да что такое у вас, Хааст? Дайте посмотрю еще раз, — и Леонард углубился в свой телефон. — Ничего от вас нет! Хотя, постойте, что за черт? Вот, вижу, кажется, только недавно пришло — два голосовых сообщения и СМС.
Прослушав известия от Хааста, Леонард помрачнел.
— Хааст, ну вы же знаете, что по протоколу такие вещи могут быть подписаны только с согласия нас обоих, — сказал он.
Чагин и Хааст подробно рассказали ему о произошедшем в лагере. Леонард опечалился и с досадой глядел на них.
— Это решение самого Степанова, вы понимаете? Они уже запустили проект. Я просто не могу теперь отказаться! — с усилием выговорил он.
— Как не можете? Это же всего лишь планирование. Пусть поручат кому-нибудь другому. А преподавателей в лагерь мы сейчас не найдем — там же, все-таки, двадцать детей, — спорил Чагин.
— Вы не должны были подписывать без меня, — упорствовал Леонард.
Положение было сложным. Леонард, видимо, выслуживался перед Степановым, для него это был карьерный вопрос. Никакие аргументы не действовали, стороны стояли на своем. Леонард требовал, чтобы Хааст отменил их участие в тех классах, на которые они сегодня завербовались. Хааст почему-то вспомнил Антипа и думал сейчас о нем. Чагин злился.
— Леонард, но ведь программа эта может и подождать. А тут — дети. Степанову мы все объясним. А? — с умоляющей интонацией проговорил в последний раз Хааст.
— Ладно, черт с вами. Но вы нарушаете порядки, Хааст! Так нельзя! Степанову сами сообщайте, — вспылил Леонард, сбросил папку, лежавшую перед ним, на пол, вскочил, и вышел из офиса, громко хлопнув дверью.
— Ишь ты, поди ж ты! — присвистнув, протянул Чагин, поднял папку и положил ее обратно на стол. — Ничего, остынет Леонард, поймет, что мы правы. Ну его, эту дурацкую программу, правда, Хааст?
На первое занятие в лагере Хааст пришел совершенно неподготовленный, в надежде сориентироваться на месте. Это в целом получилось и урок прошел удачно; Хааст выяснил все, что ему было необходимо для проведения плодотворных занятий и засел за планирование. Вначале он быстро набросал месячную программу обучения с учетом количества учеников и природных условий. Хааст не стал разбивать лагерь на группы по интересам или физическим возможностям — и мальчики и девочки одинаково участвовали во всех элементах спасательной операции, начиная с вколачивания в землю креплений для веревок и заканчивая медицинской помощью. Сидя под тентом за обедом после второго урока, Хааст задумался о более серьезном пособии для таких классов. Приехав в офис, он начал изучать литературу на эту тему; за Елениным столом сидела Вера и копалась в интернете, больше никого в помещении не было. Новый офис находился значительно дальше от рыбацкого поселка, чем предыдущий, такси сюда стоило недешево, поэтому Вера реже появлялась здесь, и если приезжала, то только по срочным делам. Вот и сейчас она постоянно набирала кого-то в мобильном и суетилась в нетерпении.
— Вера, может быть, я могу тебе как-то помочь? — спросил ее Хааст, отвлекаясь от своего чтения.
— Спасибо, Хааст, скоро мама приедет. Она меня обещала отвезти к Арсению, у них сегодня праздник, я ему приготовила кучу всего, вот — тесто даже сделала на оладьи.
На полу возле ее стола стояла большая кастрюля, рядом были разложены пакеты. Сама Елена задерживалась сейчас в каком-то детском учреждении недалеко от дома — она вела там семинары, и кажется, была ответственным преподавателем.
— Арсений — это кто?
— А, ну тот парень, помните, айн, который еще ничего не ел. Я дружу с ним. Он живет в деревне, полчаса от нас в сторону медвежьей бухты.
— Его правда зовут Арсений?
— Не, у него есть свое, айнское имя, но оно сложное, он просил нас называть его Арсением.
В это время Вере позвонила Елена; что-то в их беседе не складывалось, Вера ахала, расстраивалась и сердилась.
— Возьмите, пожалуйста, телефон, — вдруг обратилась она к Хаасту и протянула ему свой мобильный.
— Хааст, выручайте, пожалуйста, дружище, — взволнованно просила Елена. — У меня срочное совещание, никак не могу уехать. Тут учителя протестуют, я потом вам расскажу, нам надо немедленно менять программу. Вы не могли бы отвезти Веру в деревню к ее другу, тому айнскому парню? Это, к сожалению, около часа езды от офиса. Таксисты отсюда туда не ездят. А вечером я ее сама заберу. У них там сегодня праздник будет, Вера долго готовилась.
— Конечно, Елена, все в порядке, отвезу. Я до завтра свободен. Не волнуйтесь, сейчас выезжаем, — отвечал Хааст.
Дорога до деревни пролетела незаметно — Вера интересно рассказывала о школе, друзьях, летних приключениях. У нее, похоже, действительно была занятная жизнь, происходило много всего необычного. Она с сожалением сообщила, что скоро отправится с матерью в отпуск в Прагу, а ей эта Прага нафиг не нужна — и почему бы Елене не полететь туда одной? В деревне вовсю кипели торжества — сегодня был день угощения Луны, вчера угощали Землю, и вся эта неделя была одним сплошным празднованием. Арсений встретил их и пригласил Хааста остаться. Ему выдали нарядную айнскую одежду и отвели в круг, посреди которого на плоском овальном камне жарились оладьи. Под камнем был разведен огонь, местные девушки, подбирая длинные платья, хлопотали над ним. В кругу стоял и стар и млад, Хааст приметил две-три русских семьи с детьми, остальные были айны. Смеркалось, идеально полная Луна готовилась к угощению в безоблачном небе. Арсений что-то объявил на айнском, и они с Верой потащили кастрюлю к раскаленному камню и стали выливать на него тесто, посыпая какой-то приправой. В это мгновение одна женщина поплыла вокруг камня с песней, подняв руки над головой; круг стал подпевать ей. Хааста кто-то похлопал по плечу — стоявший рядом старик в костюме охотника поманил его и зашептал скрипучим голосом на ухо:
— Это моя жена, вот примерно, о чем она поет, на вашем языке:
— Как милый уходил охотиться на медведя,
— Как приводил домой троих маленьких медвежат, которые остались без матери,
— Как он растил их потом и кормил молоком, и отпускал в лес,
— Как он больше не охотится на медведей — боится застрелить своих медвежат,
— Как гуляю я теперь зимой без шубы.
Были еще песни и танцы, затем стали раздавать оладьи в раскрашенных глиняных тарелках; перед тем как есть, каждый должен был накормить Луну. Вешали оладьи на ветки, раскладывали по крышам. На столах стояли чарки с местным самогоном, настоянным на ягодах. Он был крепок — Хааст, будучи за рулем, лишь слегка пригубил свою чарку. Но и местные не очень налегали на алкоголь, вопреки всему тому, что слышал Хааст об айнских застольях. Празднующие стояли с поднятыми головами, кричали что-то Луне, просили у нее благословения и урожая, танцевали, доходя до исступления. Это вовсе не был декоративный праздник, как ожидал того Хааст — нет, здесь была настоящая энергия искреннего и древнего ритуала. Всеобщее помешательство захватило и Хааста — он закинул пару оладьев на крышу дома Арсения и прыгал вместе с ним и Верой, пытаясь схватить Луну. Арсений ни на минуту не переставал поглощать оладьи, Чагин был прав — он наедался впрок на целый месяц. Вскоре приехала Елена, ее сразу разодели и приобщили к торжеству. Празднество продолжалось до полуночи, затем все стали собираться.
— Посмотрите на эту наглую круглую Луну, — сказала Вера. — Ей за ночь предстоит съесть целое стадо оладьев. Неудивительно, что она такая толстая — если бы я так нажралась оладьев, я бы тоже стала такой.
— Не стала бы, если бы постилась весь остальной месяц, как Арсений, — ответила Елена.
Хааст уехал, а Елена и ребята что-то еще весело обсуждали в ночи на фоне догорающего праздника.
Преподавание детям основ спасательного дела полностью заняло Хааста и пробудило в нем уснувшую было деятельную энергию. Уж где-где, а на этом острове такие навыки нужны были всем, и перед Хаастом открылся новый горизонт — он планировал предлагать такие занятия на постоянной основе в морском музее или в школах, начиная со следующего учебного года. Осознав, что все имеющиеся пособия по спасательному мастерству предназначены для взрослых людей, он принялся разрабатывать методический материал специально для старшеклассников и получал огромное удовольствие от составления такого учебника. Его склонность к фундаментальному, научному подходу, наконец нашла свое применение. Все вечера он просиживал за этой монографией, а по четвергам и пятницам пробовал применять свои идеи на практике. Как водится, когда объясняешь другим, то и сам начинаешь глубже понимать свою науку, Хааст наслаждался также и этим. Следуя метафоре его любимого школьного учителя, можно сказать, что Хааст сумел воспламенить в себе порох, впрягшись в нужную телегу.
По другой метафоре, он сумел попасть в свою собственную, предназначенную только ему, телегу, ведь, как известно, мир действия состоит из миллионов таких телег, всегда несущихся вперед, и наша задача — найти истинно свою и суметь запрыгнуть в нее. Обычно такая телега проезжает мимо тебя лишь несколько раз в жизни, когда ты уже едешь в другой, не твоей, или не совсем твоей, в которую ты когда-то попал потому, что надо же где-то ехать, нельзя стоять на месте. И вот тут нужно не медлить, не упустить своего шанса. В общем, эти две замечательные метафоры принципиально расходятся только в одном: кто кого везет — человек телегу или телега человека? Но, разумеется, нет никакой нужды разрешать этот вопрос, ведь главное — ехать, и ехать с ветерком.
Однако, чем дальше увлекался Хааст своей темой, тем более обширной и неохватной открывалась она ему, и все несбыточнее и призрачнее казался ему конечный результат — качественно новое учебное пособие. Он с ужасом обнаруживал свое невежество в науках, и осознавал, что для ответа на поставленные им вопросы, нужно понять и изучить различные, порой не связанные между собой, области науки и педагогики — иначе глубокой, оригинальной работы не получится, а ни на что меньшее он не согласен. Поэтому, если поначалу телега его катилась вполне бодро, и два десятка страниц были легко написаны, то затем, затронув сложные аспекты и осознав масштабы трудностей, Хааст забуксовал. Он больше не мог сдвинуть свою телегу ни на шаг — так она была тяжела, и даже выбросил большинство из уже написанного, признав это творением бывшего слепого, который, слава Богу, начинает прозревать. Теперь он уже чувствовал себя раздавленным его телегой, однако отчаяния не было: он знал по опыту, что это и есть тот случай, когда «хорошо, что пока нам плохо»; он ощущал в себе потенциал справиться с задачей, знал интуитивно, что она ему по зубам. Поэтому Хааст собрался с силами, каким-то непостижимым просветлением сумел охватить в умозрении всю работу целиком, и наметил план по ее постепенному выполнению. Он разделил ее на три части; первая была достаточно самостоятельной и требовала вполне посильных и четко определенных исследований. Он твердо и методично принялся за нее, и к концу июля его телега снова начала медленно, но верно двигаться; в правильности этого пути Хааст уже не сомневался и надеялся, что еще два-три месяца, и первая часть его монографии будет готова. Одержимость Хааста работой все возрастала; это были его самые счастливые дни на острове Альбины. Однако его вдохновенный труд внезапно прервался совершенно трагическим образом.
Дело было в среду, в последних числах июля; в северной бухте установилась какая-то необычайная безветренная жара. В детском лагере оставалось провести всего несколько занятий, и Хааст приготовил для них самые интересные свои задумки. Экспедиционеры, все, кроме Леонарда, сидели в офисе за своими столами; сегодня с утра посетителей не было, Хааст и Елена занимались в планшетах, Чагин слонялся по комнатам, что-то напевая. Вдруг он снял с вешалки свой походный рюкзак и куда-то засобирался.
— Елена, вы не одолжите мне ваше пособие по каллиграфии на пару часов? — спросил он.
Хааст и Елена подняли головы и посмотрели на него.
— Да пожалуйста, Виктор Матвеевич, но куда это вы намылились так рано? Сегодня же у вас ничего нет? — спросила Елена.
— Позвонили только что из каньона, надо съездить, подготовить там пространство для завтрашнего урока. Я хочу с парочкой родителей сделать ребятам сюрприз. Все, поскакал! — отвечал Чагин.
Он выхватил книжку из шкафа Елены, бросил ее в свой рюкзак и выбежал из офиса. Хааст взглянул на Елену и удивился — ее лицо, только что обычное и спокойное, было искажено теперь тревогой, страхом. Она сидела в каком-то оцепенении несколько мгновений, затем вскочила, подошла к окну, распахнула его и закричала Чагину:
— Погодите, Чагин, стойте, не езжайте!
Чагин уже заносил ногу в автомобиль и так и остался стоять в такой позе.
— Что там у вас, Елена? — крикнул он в ответ.
В это самое мгновение у Елены затрезвонил мобильник, она подняла вверх ладонь и показала Чагину.
— Одну минуту, Виктор Матвеевич, подождите пожалуйста, — крикнула она ему в окно.
Елене звонила Вера, Хааст был рядом и слышал ее болезненный кашель. Вера не повышала голос, она, как показалось Хаасту, сообщала нечто повседневное, просила о чем-то, и вынуждена была прерываться, чтобы откашляться.
— Хорошо, Вера, я согласна. Сейчас же выпей микстуру, — произнесла Елена, ее до сих пор поднятая в воздух левая ладонь медленно и нерешительно опустилась.
На нее больно было смотреть. Глаза ее, глядящие в себя, сузились, на лбу появились морщины, а челюсти сжались, она что-то внутри остро переживала.
— Что с вами, Елена? — спросил Хааст.
— Ну как там, Елена-сан? — закричал с улицы Чагин. — Мне ехать надо!
Елена оправилась, хотя какое-то жесткое выражение так и осталось у нее на лице.
— Все в порядке, Хааст. У Веры опять обострение астмы. Чертова рыбная фабрика со своими отходами.
— Нормально, Чагин, можете ехать, — крикнула она на улицу.
Чагин запрыгнул в машину и ударил по газам; автомобиль поднял облако пыли и исчез в нем. Хааст погрузился обратно в свое кресло и принялся читать новое письмо; закончив, он посмотрел на Елену — та так и стояла неподвижно, глядя, как на улице оседает пыль от авто Чагина. «Искусственный интеллект придумали, а лекарства от астмы так до сих пор и нет, оно посложнее будет», — подумал Хааст.
Через четверть часа Елена уехала домой, к Вере. Спустя еще полчаса случился небольшой толчок, легкое землетрясение, характерное для этих мест; сильных, разрушительных на острове никогда не бывало. Вскоре в новостях передали, что в каньоне Чкалова обвал и камнепад. Чагин на звонки не отвечал. Хааст вскочил в машину и помчался, но близ каньона были огромные пробки; полиция перегородила дороги; лишь через полтора часа Хааст добрался до места и, размахивая своими документами, стал проделывать себе путь сквозь оцепления и заслоны. Здесь уже работали спасатели, несколько тел лежало на камнях, завернутые в черные одеяла. Хааст подошел к ближайшему из них и откинул покров с лица. Перед ним был Чагин, совершенно обыкновенный, только спящий, готовый, кажется, открыть глаза в любую секунду. Хааст дотронулся до его лба, пальцы обдало каменным холодом. Чагин был мертв.
