Эпос — это попытка разобраться, что такое время. Или хотя бы описать его — пусть потом филологи и философы разбираются. Кажется, что прошлое и будущее в «Энеиде» перетягивают действие как канат на соревнованиях. И основная добродетель каната — не порваться.
ВЕРГИЛИЙ. ЭПОС СОЗИДАНИЯ
«Август принял Рим деревянным, а оставил каменным», — усердствовали на все голоса подхалимы. Неужели они были первыми, кто придумал эту вечную формулу, характеризующую прошедшее царствование: «принял так, оставил иначе»? Возможно. Политическая лесть как особый род изящной словесности и государственной активности начала формироваться в Риме именно во времена императора Августа.
Впрочем, не удивлюсь, если этот умник Август сам придумал себе такую ёмкую и глубокую эпитафию.
История, как мы её понимаем, история, предназначенная не для споров учёных мужей, а для школы и патриотизма начала формироваться в это же время. Клио готовилась оставить свои повадки музы и пойти в муштру к чиновникам от народного просвещения. Со своими историками Август управлялся твёрдо и последовательно. Они дело туго разумели. Но у Августа был такой размах, что истории знаемой, познаваемой, действительной ему стало недостаточно, ему потребовалась История Священная.
Август был очень умён, он понимал, что нетрудно переписать всю историю Рима, сделав её историей рода Юлиев. Подобострастных писак, сносно владеющих латынью, хватало. Бросились бы, распихивая друг друга локтями, исполнять государственный заказ. Но Август был очень умён, он понимал, что стоит только начать переиначивать, стоит только сломать истории её рёбра жесткости, так пойдёт писать губерния. Тут кто во что горазд: каждый император — да что там император, просто богатый человек — сможет получить ту историю, которую закажет. Недорогой, но действенный инструмент политической борьбы. И никакой государственной монополии на подобные опыты не установишь. Пересказанная так, сяк, наперекосяк история исчезнет, станет неузнаваемой и безликой, как от постоянной купли-продажи стираются аверс и реверс монеты, и ни тебе номинала, ни портрета властителя. А исчезнет история — исчезнет и Рим. Ибо кто без книг, без множества книг, сможет поверить в существование города, подчинившего себе всю знаемую и незнаемую Эйкумену?
Итак, решает Август, оставим наши знания неприкосновенными, список консулов — неизменным, но сделаем историю осмысленной. Неформальный министр культуры и тонкий политик Меценат так формулирует задачу: «Эпоха и император требуют от нас не ревизионизма, но творчества!» И прикормленная интеллектуальная элита готова соответствовать.
Некоторые, впрочем, ворчат, что худшая ложь, которую только можно вообразить — это придать истории смысл.
«Надо продлить историю насколько хватает сил по обоим направлениям: вперёд и назад, включить в Историю легендарную древность и далёкое, неверное, но прекрасное будущее. В идеальном случае начало и конец Истории сомкнутся и мы получим совершенный круг, из которого нашим потомкам уже не выбраться», — продолжает Меценат, и тут собравшиеся понимают, что никому кроме Вергилия задача не по плечу.
Лучший историк — это поэт. Нам ли в России, после Пушкина, этого не знать. Лучшим поэтом Рима в те времена считался Вергилий, ему и карты в руки, ему и было поручено создание настоящей Истории. Вот так получилось, что на восьмом веку своего существования город Рим был основан поэтом Вергилием.
История в своём высшем развитии — это эпос. Литература в своём высшем развитии — тоже эпос. В эпическом виде литература не страшится противоречий и легко заучивается в школе. В эпическом виде история формирует вокруг себя тот народ, которой в этой истории когда-то действовал.
Мы говорим эпос, подразумеваем — Гомер. Мы говорим Гомер — подразумеваем эпос. Вергилия ужасала и одновременно привлекала необходимость состязания с «Илиадой». Укрытый своей легендарной биографией, Гомер совершенно не устарел. Это времена Катулла были давно, мало осталось людей, кто слышал чириканье знаменитого воробья, и вся лирика поэта — старьё, ну кто теперь так пишет. А Гомер всегда — нет, не на злобу дня, но из той вечности, которая здесь и рядом.
Кажется, что никакого Гомера никогда не было, а «Илиада» и «Одиссея» были всегда. У других поэтов всё не так. Вергилий определённо жил, был, и это влияло на его тексты.
Вергилий к тому времени был автором «Буколик» и «Георгик». Утонченным ценителям любви нравились более или менее педерастические эклоги, где походя, между поцелуями и иными ласками, Вергилий смог предсказать рождение и победу некоего нового бога.
Круг последний настал по вещанью пророчицы Кумской
Сызнова ныне времен зачинается строй величавый…
Унылые латинисты предпочитали сельскохозяйственные «Георгики», где дельные и своевременные советы по возделыванию земли, скотоводству и пчеловодству смогли превратиться в род чистого искусства.
Но настоящую славу Вергилию принесли «Энеида» и «Божественная комедия». Вергилий в «Божественной комедии» — это Вергилий «Энеиды», эпический поэт, ведущий собрата по загробным областям, Вергилий, знающий, как построить большое повествование.
Получив богатый госзаказ, Вергилий раздаёт долги, перестаёт ежевечерне ходить к Меценату за вспомоществованием, начинает нервничать и обнаруживает, что стихи получаются плохо. Каждое утро он надиктовывает специально обученному рабу десятки, а иногда и сотни строчек. А потом весь день правит, вычёркивает так, что в конце концов не остаётся почти ничего или совсем ничего. Изматывающая работа.
И тогда Вергилий начинает писать прозу. Лирика начинается со звука, с непонятно что значащего сочетания слов. Только потом это бормотание, заклинание, повторяясь, изменяясь, постепенно обретает смысл. И не важно, какой. Эпос начинается с мысли, эпос начинается с сюжета, эпос начинается с прозы. Эпос начинается с черновиков.
Если мысль правильна, то она в своём высшем развитии приобретает свойства гекзаметра, становится поэзией. Проза — всегда черновик, только не у всех хватает времени и умения довести дело до конца. Вергилий считал, что ему не удалось. Поэт понимает, что его эпос получился, когда сам становится его героем, как Гомер под именем певцов Ира, Демодока развлекал остальных персонажей своих поэм.
Но у поэзии свои взаимоотношения со временем, ей хватило тринадцати веков, чтобы наконец-то вписать Вергилия в вечный эпос. На каких весах можно взвесить, кто кому больше обязан: Вергилий Данте или Данте Вергилию?
Путь Энея — зеркальное отображение пути Одиссея. Одиссей из неизвестной, дальней, чужой земли отправляется на родину, а Эней от отеческих берегов плывёт в неизвестную, дальнюю, чужую землю, которая станет родиной. Но разве достигнутая, завоёванная земля станет родиной Энею? Нет, и пророчества не совсем об этом. Италия станет Родиной потомкам Энея, а сам он, победив, окончательно устанет от жизни, и, повластвовав всего несколько лет, умрёт, избежав тем самым повторения судьбы Одиссея, который не усидел ведь на Итаке, а отправился искать, где оскорблённому есть чувству уголок или где есть люди незнающие мореплавания, не отличающие весло от лопаты.
И путь Одиссея, и путь Энея шли через царство мёртвых. Неужели они там не встретились? Двое живых среди окружающей мертвечины, бывшие враги, которым уже было кроме эпической поэзии нечего делить. Не встретились. Ближе всего были к встрече на острове циклопов, где Эней подобрал спутника Одиссея, отставшего от корабля.
Эней понимал, что родины больше нет — напрочь сгорела Троя, и следы от ожогов оставались на теле до самой смерти, чтобы он каждый раз мог опознать сам себя — несчастного беглеца, вдовца, пловца. Эней пытался создать себе родину из того, что ему досталось, потому что больше её создавать было не из чего.
Одиссею было сложнее: знаток навигации, он понимал, что остров действительно тот же самый, откуда он отплывал десять лет назад; старая рабыня узнала Одиссея по шраму, а он её потому, что она знала, где искать шрам. Его заморочила география, однако время уныло и упорно твердило: «Не то! Не то!», как будто капли в клепсидре падали. Одиссей верил, что где-то есть настоящая родина, к ней он и отплыл, предварительно с досады перебив женихов женщины, так похожей на Пенелопу.
В начале повествования Эней со спутниками попадают в страшный шторм, который раскидывает корабли. Эней оказывается во владениях царицы Дидоны и рассказывает ей о падении Трои. Так с чего начинается «Энеида»? На этот вопрос есть два ответа. Со шторма, раскидавшего корабли Энея по синю морю. С падения Трои. По тексту — со шторма, по времени — с падения Трои, а по сути — с основания Рима, точки, от которой «Энеида» движется сразу во всех направлениях времени и пространства.
В классическом, гомеровском эпосе время поступательно, линейно, интуитивно понятно, а Вергилий как будто эйнштейновскую теорию изучал и к делу применял.
Самый главный и беспощадный спор на земле — это спор лирических поэтов с эпическими. Лирика без остатка сгорает на костре Дидоны, а Эней до сих пор продолжает своё дело. На долгой дистанции побеждает эпос. Права была Ахматова, когда говорила: «Ромео не было, Эней, конечно, был».
О чём рассказывает Эней Дидоне? Троянская война, над завершением которой так усердно трудились и эллины, и тевкры, и даже боги, окончилась. И стоило девять лет с тупым упорством умерщвлять друг друга, чтобы устроить в конце концов такой недостойный трюк с конём? При таком мошенническом финале сомнительным становится всё — не только цели и задачи войны, но даже подвиги героев. Какая разница, кто победил — Гектор или Ахилл, если вся их доблесть в итоге ничего не решила. Оба погибли до того, как были срублены первые деревья, пошедшие на строительство коня.
Когда война продолжается так долго, то уже никто не может никого обмануть. Соглашаешься на что угодно, на любой исход, лишь бы это унылое, кровавое безобразие окончилось. Напыщенный дурак Лаокоон надрывается, орёт: «Сожгите механическое чудовище! Оно вас погубит!» Погубит, погубит, знаем, что погубит, чай, не тупее паровоза. «Тащите, да поживее! Ломайте стену, если мешает! Сегодня ночью всё закончится!» Подожди немного, отдохнёшь и ты…
Не опасаемся дары приносящих данайцев!
Чем дальше развивается история, тем реже войну можно закончить генеральным сражением, взятием города, вообще чем-то осязаемым. «Мы ещё или уже? То есть воюем или что? Проиграли? Победили?» Троянская война закончилась вполне убедительно.
Эпос — это попытка разобраться, что такое время. Или хотя бы описать его — пусть потом филологи и философы разбираются. Кажется, что прошлое и будущее в «Энеиде» перетягивают действие как канат на соревнованиях. И основная добродетель каната — не порваться.
Вот город Троя пылает, некому тушить, все с той или иной стороны заняты разбоем и разграблением. А Эней не замечает, что война окончена, он живёт в прошлом, в том вчера, где убить лишнего грека ещё было благом. Эней собирает буйную ватагу, они носятся по городу и колошматят зазевавшихся победителей. Пока пылает Троя, Эней от времени отстаёт. Но высшие силы его поторапливают: явившаяся герою мать, богиня Венера, прям-таки за уши вытягивает его в настоящее, актуальное время.
Попав к царице Дидоне, Эней увязает в настоящем. Ну что ж, дело человеческое, слишком человеческое, как говорил Ницше. Но будущее вытягивает его, как огородник репку из жирной почвы…
В пылающей Трое Эней действовал как трагический герой, в царстве Дидоны — как драматический, и всё для того, чтобы, сойдя в царство мёртвых, обрести свою истинную сущность — стать эпическим героем. Поясним: трагическим героем управляет воля к смерти, драматическим — воля к жизни, эпическим — воля к достижению результата.
В царстве мёртвых Эней узнаёт будущее Рима. Вся деятельность Энея подчинена теперь тому будущему, которое он может видеть только в неверном свете Аида.
Эней преуспел в своих делах, потому что понимал: Рим — это не новая Троя, Рим — это Рим. Да, первыми в римском пантеоне получат место пенаты, вывезенные Энеем из Трои, но первое — не значит главное. Остальных богов всех приглашаем — пожалуйте, ворота открыты, всем место найдётся.
А ведь были и попытки создать новую Трою. Сын Приама Гелен построил город, точно копирующий сожженную архитектуру — новый Пергам, маленький Пергам. Но Эней прекрасно понимал, что в этом пародийном городке не место родным пенатам. Троя пала, и не бывать никакой второй, третьей, четвёртой Трои. Не стоит позорить падшее величие.
Большевистский лозунг «Превратим войну мировую в войну гражданскую» в полной мере реализуется в «Энеиде». Дело начинается с Троянской войны — вполне себе мировой, а заканчивается войной будущих римлян друг с другом. Настоящая гражданская война не разобщает воюющих, а создаёт из них граждан. Убитые пока не понимают, что они пали за общую Родину. Это за них поймет эпик.
Нет доли сладостней, чем пасть за отечество, —
как писал добрый товарищ Вергилия поэт Гораций.
Энею всё было обещано богами, прорицания раз за разом звучали, и все об одном и том же. Казалось бы, можно и успокоиться, плыть по течению времён, дожидаясь нужной гавани. Не тут-то было. Когда, казалось бы, уже цель достигнута — всё рушится: те, кто готовы были породниться, становятся врагами. А Юпитер только пожимает плечами: мол, посмотрим, понаблюдаем за новыми боевыми схватками. Как говорится, на бога надейся… С тех пор, как Троя пала, все мы живём в ненадёжном мире.
Ввязавшись на новом месте в войну, Эней был вынужден искать союзников. Первый союз был заключён с одним из греческих племен.
Боже, как роптали рядовые тевкры: «Столько от них натерпелись! Их родичи Трою сожгли! Ладно эти италийцы, рутулы, но греки-то — враги настоящие, исконные! Царь-то их связан кровным родством с Агамемноном и Менелаем!» Но Эней неколебим, он знает, что любая дружба, вражда, любовь, ненависть — временны. Прав в политике только тот, кто понимает, когда какое время.
«Илиада» заканчивается милосердием Ахилла, возвращающего Приаму тело Гектора и плачущего вместе со стариком над судьбами Трои и Эллады, «Энеида» заканчивается жестокостью Энея, который убивает молящего о пощаде Турна. Энея называют благочестивым, потому что он не боится замарать себя ради будущего. Милосердие Ахилла бессильно что-либо изменить, жестокость Энея прекращает войну и спасает все брошенные в неё народы. Пощади Эней Турна, гражданская война бы продолжилась: царь Эвриал, чьего сына убил Турн, восстал бы против Энея, обещавшего месть, но пощадившего убийцу. И милосердие может быть пагубным.
Вряд ли Август получил именно то, что хотел. Настоящая поэзия никогда не даёт в точности тот результат, который от неё ждут. И поэт, и первые читатели откладывают текст слегка разочарованными. Так лучшие оды властителям производят странное, а иногда даже обидное впечатление. Державину повезло с Фелицей, другая не червонцев бы ему отсыпала.
Вергилию повезло с Августом. Им обоим повезло друг с другом.
Перед смертью Вергилий требует от своих друзей, чтобы те «Энеиду» сожгли. Но хочешь сделать хорошо, делай сам. Считал ли поэт своё творение несовершенным? Или боялся бессмертия, которое будет неизбежным следствием публикации «Энеиды». Говорят, что помешал сожжению «Энеиды» непосредственно Август. Не потому ли Овидий писал, обращаясь к Августу: «твоя «Энеида».
«Август принял Рим без Энеиды, а оставил с Энеидой», — вот как следовало бы написать на могиле Октавиана. Правда иногда оказывается лучше самой искусной лжи. Если чем и может быть оправдан правитель, так это только той поэзией, к которой он принуждал.
Так не проходит слава земная.
