Вторично я попал в город тем же вечером, а именно в ту улочку, где по воле полиции были смешаны восток с западом, в те дома, где под надзором государства было разрешено женщинам продавать своё тело, а мужчинам покупать его на время, по цене доступной для различных слоёв общества и по своему вкусу.
НАШИ ЗА ГРАНИЦЕЙ
(продолжение. Начало в № 5/2025 и сл.)
Отъезд из Галлиполи понемногу стал обрисовываться яснее. Все школы должны были выехать со всех лагерей и из Лемноса в Болгарию. Русская гимназия из Константинополя выехала в Чехословакию (туда попал и Котя {двоюродный брат} из лазарета) Попали туда по протекции и “престарелые” гимназисты, например, один капитан 35 лет от роду, я его знал потом в Брно, один ученик Шах-Назаров, у которого давно уже росла щетина и о котором, в стихах о гимназии, написанных уже в Чехословакии говорилось: “…поломал за час три бритвы “мальчик” Шах-Назаров.“
В Болгарию ехала вся пехота на постройку шоссе в Болгарии и главным образом в Македонии. Туда же вывозили и большинство (почти всех) казаков с Лемноса. На работах должны были сохранить военную организацию.
В Сербию отвозили из Галлиполи конницу на пограничную службу, тоже с сохранением военной организации (русской). Там должны были нести службу под верховным командованием сербским посредством сербских офицеров связи.
Началась комплектовка всех кавалерийских частей согласно требованиям сербов: на командных должностях должно было быть столько офицеров, сколько полагается по штату — никаких лишних. Я в эти штаты не попал Я в эти штаты не попал. Меня вызвали к командиру Белгородской ячейки и предлагали ехать на солдатском положении. Это я, конечно, решительно отклонил и сказал, чтобы меня уже не считали в своём составе, что я туда не вернусь, потому что продолжать военную службу за границей не собираюсь.
Перестройка полков закончилась. Был образован из всех офицерских эскадронов дивизии четвёртый полк, офицерский, куда свели также и всех офицеров, бывших ранее в составе ячеек с раздутым командным составом. Этот полк должен был после отъезда трёх полков и артиллерии поместиться в лагере нашего второго полка. А пока всё оставалось на своих местах..
Между прочим, некоторые наши хитрые офицеры согласились выехать из Галлиполи в Сербию на солдатском положении. Но приехав туда предъявили сербам требование: или командное положение или отпустите на все четыре стороны. Солдат не было, всем командных мест не хватило. И их отпустили. Это, конечно, поставило наше командование в неудобное положение пред сербами, но хитрые на это плевали. Они “сжигали корабли” и им было плевать на своё командование. И правильно делали. Если бы я был хитёр, то сделал бы тоже самое. При этом пропел бы нашим: “Когда в боях мы были…” и плюнул. Но едва ли — это не в моём характере.
Понемногу началась перевозка. Сначала поехала пехота в Болгарию. Постепенно пустел лагерь на противоположной стороне. Для перевозки белой армии был предназначен старенький, но большой турецкий пароход “Решид-паша”. Он приезжал не регулярно и не только в назначенное время. Ожидали его, иногда сидя на берегу в Галлиполи “на чемоданах”, что произошло и с конницей. Пароход “Решид-паша” мы уже узнавали по силуэту, как моряки. Иногда мы его видели в Дарданеллах, когда он вёз народ из Лемноса. Раз он проходил под Дарданеллами, когда я купался. Нас было несколько тогда на берегу. Мы долго махали рубашками и нам казалось, что и с “Решид-паши” нам машут.
Наконец отвезли всю пехоту. На том берегу остались только палатки штаба корпуса. Потом, после томительных ожиданий пришёл и черёд кавалерии. В артиллерии, в 1-ом и 3-ем полках снимали палатки, снимали палатки и штаб дивизии, что был под нашим лагерем 2-го полка. Потянулись вереницы солдат, сносивших палатки и казённое имущество на “дековильку” (так называли ту узкоколейку, что построили от штаба корпуса в Галлиполи. Она сослужила большую службу, как для подвоза продовольствия в лагерь, так и при отвозе лагерного имущества в Галлиполи, когда мы покидали лагерь.
Долина опустела. Полки пошли и скрылись за горкой. К нашему лагерю 2-го кавалерийского полка тянулись вереницы офицеров. 4-ый полк скомплектовался. Наши кавалерийские эскадроны перевели в другие палатки и доукомплектовали. Мне пришлось оставить мою уютную кабинку. Хорошо ещё, что я сделал стол передвижным — он пошёл со мною. На новом месте тоже было подобие кабинки только с низким заборчиком препятствовавшим внизу теряться ботинкам, а наверху мешавшие спавшему сваливаться со своего топчана на соседний.
Моим напарником по кабинке стал молодой, безусый корнет Левоненко. Это был тихий, скромный, всего стесняющийся мальчик. В палатке смеялись, что мы с Левоненко спаровались удачно.
Наступила тишина и спокойствие. Занятий в нашем полку не было. Можно было целыми днями или гулять по горам, или лежать на пляже в устье нашей речёнки.
Пардон Прошу прощения! Я немного не точно описал отъезд из Галлиполи. Первыми уезжала не пехота, а кавалерия. Я это вспомнил по одному событию, которое помню хорошо. Произошло это с офицерским кавалерийским четвёртым полком уже после отъезда остальной кавалерии. Кутеп-паша устроил очередной смотр. На смотру была пехота и наш четвёртый офицерский полк. Перед смотром мы прорепетировали смотр, так как наше соединение было ещё новое, не сработавшееся. Когда репетиция дошла до прохождения начальства перед строем, то наш командир в виде приветствия сказал обычное: “Господа офицеры!” На командных постах салютовали, а мы в строю шашек не обнажали. Но на смотру произошёл скандал. Остановившись перед строем нашего полка, он приветствовал нас как солдат: “Здравствуйте, кавалерийский офицерский полк!” Ответом было гробовое молчание. Кутепов повторил приветствие. — Опять молчание. Кутепов побагровел: “ Что это? Бунт? ” — и затем скомандовал: “Налево повзводно. Направление на расположение полка. Шагом марш! “ — Прогнал нас с парада…
Мы отошли немного и врезали песню. Нас догнал курьер от Кутепова: “Прекратить пение!” Тут мы дали такое фортиссимо, что с Кутеповым чуть не произошёл удар.
Окончание этой истории было через несколько дней в расположении нашего полка, в читальне — была такая большая палатка: библиотека-читальня. Кутепов прислал распоряжение собраться для беседы. Пришёл к нам точно как часы. Но наших не пришло и половины — ушли гулять в лес или на пляж. Но я полюбопытствовал. Командир полка приветствовал появление Кутепова обычным: “Господа офицеры!” Все встали. Кутепов сказал: “Здравствуйте, господа офицеры,” сел, сделал большую паузу и потом стал нам отечески пенять за то, что мы сделали на смотру и после него. Попеняв и объяснив свою точку зрения, он спросил: “Ну, как, господа, будете в следующий раз отвечать как полагается?” На это один солидный ротмистр объяснил ему нашу точку зрения, припомнил и песенку “Когда в боях мы были…” и то, что мы пережили, когда для нас не хватило места в полках, уехавших в Сербию, и сказал, что мы всё же оставим себе наше последнее офицерское право и отвечать по-солдатски не будем. Думает, что выражает наше общее мнение. Кутепов спросил: “Так не будете отвечать?” в ответ было единодушное “Нет!” “Так значит не договорились” — сказал мрачно Кутепов и поднялся. Командир полка сказал: “Господа офицеры!” Мы встали смирно. Кутепов надел фуражку, приложил руку к козырьку и удалился. Парадов и смотров больше не было и он не имел случая испытать нашу твёрдость. Скоро и пехота уехала. Остались только мы и специальные части в Галлиполи. И так мы продолжали сидеть в Галлиполи пока не прошло 13 месяцев со дня нашего приезда в Галлиполи. Был уже ноябрь 1921 года, когда и за ними пришёл “Решид-паша”. Наш полк, вместе с оставшимися ещё в Галлиполи кое-какими семьями и гражданскими лицами, а также с какими-то мелкими военными частями повезли тоже в Сербию.
Ехали мы мимо горы Афона, потом по каналу в греческий порт.
Оттуда надо было ехать по железной дороге на пограничную станцию в Сербии Джевжели. (Югославия, но тогда ещё не было Югославии, а С.Х.С. — Кралевина Срба, Хрвата и Словеница, или как это расшифровывали русские: “Самая Ху..ая Страна.) Перед отъездом из Галлиполи рассказывали страхи о строгом пограничном контроле в Греции, тоже самое говорили на пароходе, предупреждали, что нельзя везти оружие. Я спрятал свои два нагана один в штанину, а другой в вещевой мешок. Но греки на нас совершенно не обратили внимания, а в С.Х.С. мы при выгрузке даже не видели пограничников.
Но сейчас я вернусь немного обратно, чтобы рассказать о последних неделях или месяцах нашего пребывания в Галлиполи. В Офицерском полку совсем уж не было никаких занятий. Мы с Левоненко совершали прогулки к морю и по горам. Ходили в город. Было довольно скучно и каждый занимался чем мог, но выбор занятий был небольшой. Многие лежали целыми днями и ночами и спали. Жара располагала к такому времяпрепровождению.
В нашей большой палатке было только два человека, которые жили весело и не знали томительной скуки. Это были поручик Погос Погосьянц и капитан Яша Данильянц. Погос был верзила около 2-х метров высотою, довольно бесцветный человек. Но зато Яша, маленького роста, старше Погоса, юрист по образованию, был сплошная живость и юмор. Типичное восточное смуглое лицо, чёрные волосы, чёрная остренькая бородка и усики.
Оба они, и Яша, и Погос владели турецким языком, владели в совершенстве, так как были уроженцами Армении и жили и родились в области на турецкой границе. Там, как здесь в Чехословакии раньше почти каждый знал немецкий язык, там знали турецкий.
У Погоса и Яши были знакомые семьи в Галлиполи. Благодаря знанию турецкого языка они были передаточными пунктами для купли-продажи между русскими и турками не без выгоды для себя. В общем жили прекрасно и теперь, когда русские почти все уехали и купли-продажи уже не было, они пожинали плоды прошлого и ежедневно были в гостях у своих турецких друзей в Галлиполи. Люди они были интеллигентные и культурные, “армянская резня” в прошлом и в настоящем не являлась препятствием для дружбы с турками и жили они припеваючи.
В лагерь они возвращались из города всегда часов в 11, в 12 ночи. Мы их встречали расспросами о Кемаль-Паше, о Европейских новостях. И они рассказывали нам новости ещё час или два. Времени у нас было достаточно, спать утром было хоть до двенадцати дня. Данильянц Яша рассказывал очень хорошо. Кроме того он пересыпал свою речь анекдотами, иногда переходил на армянский акцент. В палатке долго до ночи стоял хохот.
Один раз Яша с Погосом пришли в особенно весёлом настроении и представлялись пьяненькими. навеселе они действительно были, это бывало ежедневно.
Войдя в палатку Яша закричал: “Кто хочет заработать?” — “Конечно, все сели на своих постелях и каждый кричал: “Я!” Но Яша разочаровал: “Это не всякий сможет. Ложитесь, а я обойду всех, осмотрю “товар” и определю каждому заработок. Ложитесь, ложитесь!” Все улеглись, ожидая очередную потеху. Она не заставила себя ждать. Яша шёл вдоль постелей и каждому щупал… задницу. И делал при этом свои примечания: “Ну, эта ничего, пойдёт за лиру”; “А за эту и пиастра не дадут — безнадёжно”; “О! Тут двумя-тремя лирами пахнет.” Подошёл и к нам с Левоненко. Пощупал меня и сладострастно произнёс: “Ва! Десять лир!” Пощупал Левоненко и даже взвизгнул: “Ва! Тут ещё болше!” И обратясь к палатке произнёс: “В этой кабинке такой богатство лэжит и даром пропадает!” Хохот был ужасный.
Всем остальным, кроме Погосьянца и Даниляннца жилось невероятно тоскливо и все ожидали отъезда и больше ничего. Но когда нас погрузили на “Решид-Пашу”, то настроение улучшилось, поскольку мы видели новые места в дороге. Ехали мы в неизвестность и до самых Гевгелей (Джевджелей) не знали, что с нами будет. Только по приезде из Греции на пограничную с Югославией станцию Джевджели нам сказали, что на следующий день к нам придут наборщики и будет две возможности (для молодых мужчин): или на пограничную службу с контрактом на три года, или в жандармерию с контрактом на один год.
Заскакиваю далеко вперёд, а именно в 1965 год, в нашу с Надей поездку в СССР в сентябре-октябре. Там, в Москве, мы зашли к Идалии Антоновне Поповой [Станкевич], жене моего брата Николая, бывшего (при Ленине и позже) директором Института Мозга в Москве. Он был во время болезни Ленина в Горках, перед его смертью, одним из 3-х докторов-мозговиков, дежуривших неотлучно при Ленине. За эту-то близость к Ленину, по словам Идалии Антоновны, Сталин и “расправился” с Колей, вызвав его в Кремль, откуда Коля и не вернулся (был ли он расстрелян там, или где-либо в ином месте, или сослан куда-либо на острова в Ледовитом океане — не известно), а его наказание за заступничество перед Сталиным за старика-профессора в процессе докторов (якобы хотевших отравить Сталина) — это был только предлог.
Из тех 3-х докторов-мозговиков уцелел только один, являющийся в настоящее время директором Института Мозга, а именно Д-р Саркисов. По словам д-ра Идалии Антоновны, которая вернувшись из ссылки, куда была послана и с сыном Юрой (в Ташкент или возле него) после исчезновения Коли, заняла снова своё рабочее место в Институте Мозга, этот д-р Саркисов играл в период пребывания у Ленина некрасивую, мягко выражаясь, роль и сыграл её тоже и при аресте Коли и другого доктора. За это его Сталин пощадил и выдвинул на пост директора Института Мозга.
Верю в эту версию — “Так было” (Твардовский. “За далью даль.”)
Записал это “на память потомству.”
Я решил в армию не возвращаться и покончить совершенно с белым движением. Гражданская война кончилась, нас выбросили на чужбину, а потому нам надо сойти со сцены, ибо всё, что мы бы теперь предпринимали против того [?], что там будет нам диктоваться иностранцами и в их интересах. У нас нет территории, нет средств, нет народа — мы не можем проводить собственную политику. Да я и не согласен с той политикой, которую проводила особенно в последнее время Добрармия. Так всё это пропитано подлостью, что было ясно за чужие деньги все эти господа, стоящие у нас во главе будут петь какую угодно песню тому, чей хлеб будет есть. Значит дальше от того. Пойду в жандармы. Срок контракта 1 год — меньше чем в пограничниках. А кто знает, может быть будет случай вывернуться и раньше… Конечно такой шаг расценивался как измена, но я и не пытался скрывать, что “изменяю”. На уговоры, а такие были, отвечал: “Оставьте меня в покое. Мне с Вами давно не по дороге, а потому не тратьте своего красноречия.”
На следующий день пришли сербские наборщики, объявили нам, что мы свободны в выборе и что сейчас же после выбора каждый пойдёт в свою группу и дальше каждая группа поедет самостоятельно. Я отошёл к наборщику в жандармы. Нас таких “отщепенцев” набралось человек 60. Посадили нас в классный вагон, перед отъездом ещё покормили на станции, а потом снабжали дорогой сухим пайком.
Катились мы по рельсам на север весь день и поздно вечером доехали до Белграда. Там нам сказали, что дальше поедем через несколько часов и если кто хочет, то может пойти в город. Я присоединился к одной из групп, и мы тронулись в темноте по незнакомой улице, плохо освещённой, с каким-то бульваром. Так расспрашивая вышли на главную улицу города и пошли по ней среди довольно густой толпы народа. Вид у нас был довольно неказистый, во всяком случае не штатский и мы резко отличались от публики на улице. Магазины были уже закрыты и не все были освещены. Но нам достаточно было только “глазеть”, так как всё равно денег у нас не было. Так мы шли и глазели. На правой стороне мы обратили внимание на два больших здания между которыми были газоны с железной красивой решёткой с улицы и с часовыми у ворот. Оказалось, что это королевский дворец. Кто-то из прохожих сказал нам это и присовокупил короткий исторический набросок о переходе власти от династии Обреновичей, окончившей свою жизнь на мостовой под окнами левого тракта, к династии Карагеоргиевичей (Караджёрджевичей) живущей теперь в правом тракте дворца. Первый король Пётр уже умер и царствовал тогда Александр. Прохожий говорил по-сербски, медленно и раздельно, и мы его отлично поняли.
Так мы шли глазея дальше. И вдруг остановились как вкопанные. Перед нами были огромные зеркальные окна, затянутые прозрачными кружевными занавесами. За окнами двигалась толпа в танце. Но в каком танце! Мы как дикари впились глазами в “трущиеся” пары. Молодые, больше года проведшие в военном лагере, оторванные от жизни уже собственно 5 лет, мы почти в ужасе смотрели на танцующие пары. Что они делают в освещённом кафе? Ведь это, по нашим понятиям “дикарей”, делают в интимной обстановке, главным образом в постели… Мы совершенно не знали, что есть танец “Шимми” и “Фокстрот” и без знания этой условности вошедшей в жизнь воспринимали виденное совершенно естественно… И не равнодушно — ведь мы были молоды. С сожалением мы взглянули на свою внешность и вспомнили о вакууме в карманах. Большинству захотелось обратно, в свой вагон, ехать дальше. Прохожие нам посоветовали более короткую дорогу на вокзал, прямо от кафе (Это было кафе “Москва”) вниз по каким-то крутым переулочкам. На вокзале были быстро, нашли свой вагон и легли спать. Проснулись уже далеко от Белграда по дороге в Сараево.
Сараево. Это был известный нам город. Там в 1914-ом году Принцип убил наследника императорского австрийского трона принца Франца-Фердинанда. Это был повод к войне. Война из-за Принципа. Первая мировая и можно сказать совсем беспринципная война. Единственным её принципом было распределение мировых рынков. Деньги, золото… Да и все то войны всегда велись из-за них, прикрываясь только какими-либо фиговыми листками высоких идей. Первая мировая война была однако в таком масштабе, что фиговые листки были слишком малы, а поэтому она произвела огромное моральное воздействие в мировом масштабе и привела к огромным сдвигам, вынудившим образование Лиги Наций, как громоотвода, с одной стороны и приведшим с другой стороны к Великой “бескровной” Октябрьской Революции с другой стороны.
Итак мы ехали в Сараево. Это был тогда центр вновь присоединённых к Сербии в результате войны областей Боснии, Герцеговины, Далмации и Черногории. В Сараево нас ждали на вокзале жандармские офицеры и на грузовиках отвезли нас к себе. Там накормили и уложили спать, а на утро переписали, распределили у себя в бумагах и объявили, что дня через 2-3 поедем в Черногорию. Потом дали нам подъёмные по 500 динар, предупредили, что больше не получим до выдачи жалования, сказали нам когда обед и ужин и самый поздний срок возвращения с прогулки вечером и предоставили нас самим себе. Мы поспешили в город, кто куда. Образовалась группа, желавшая посмотреть, где был убит Франц-Фердинанд. Дошли мы до той речушки и до того моста, местные прохожие показывали дорогу и указали нам, где это было. Удовлетворив эту свою “историческую” любознательность, мы пошли удовлетворять любознательность о городе. Сараево состояло из двух частей: мусульманской (восточной по нравам) и европейской. Нас, конечно, интересовала больше часть турецкая. Мы зашли в узкие кривые улицы, где большинство женщин носило чадру, где были мечети с узорчатыми минаретами и где был настоящий восточный базар с его криком, ароматом кушаний в открытых харчевнях, с ослами, нагруженными до отказа, с фесками и чалмами, с бузой и кофе и конечно с бесконечными рядами лавочек, лавчонок, ларьков, столов.
После турецкого базара уличное движение в европейской части поражало своей стройностью и спокойствием, магазины строгостью и порядком, храмы монументальностью и величием. Так я и воспринял эти две части Сараево. Вторично я попал в город тем же вечером, а именно в ту уличку, где по воле полиции были смешаны восток с западом, в те дома, где под надзором государства было разрешено женщинам продавать своё тело, а мужчинам покупать его на время, по цене доступной для различных слоёв общества и по своему вкусу. Мы гурьбой прошли от сумерок и до разрешенного нам самого позднего часа по всем типам этих домов. Были в так называемом “рабочем” куплерае (по-сербски так звучит “дом терпимости”: “Ой куплераю — девоjacku раю”), были в “восточном”, были в “средних” и наконец в “аристократическом”.
“Рабочий” был наполнен шумом и непринуждённостью. Товар продавался открыто, девчонок сажали на колени, щупали и ознакамливались более близко с покупаемым товаром и “товар” уводил “покупателя” у всех на виду к себе в интимную часть дома.
В “средних” была лучше обстановка, меньше шума, девочки были лучше одеты и более чинные и даже старались изображать из себя невинность и стыдливость. После того, как “купец” выбирал “товар”, та говорила свой номер и уходила, а купец шёл к стойке купить ключ от её комнаты и ему показывал эту комнату в интимной части дома, говорил этаж и где это, швейцар, впускавший по билету — ключу, способный физически “не впустить” кого-либо не уплатившего.
В “аристократическом” швейцар у входа был в ливрее и распахивал двери, на лестнице широкой и убранной, были красные ковры. Наверху были кафе и второй зал дансинг. В кафе вы могли пригласить к столу одну из девушек, которые обслуживали в кафе, или сидели там в весёлой беседе за столом, или танцевали в дансинге. Была чинность, соблюдение правил благопристойности. Договор производился чаще всего во время танца, если за столом сидела целая компания. Потом “купец” шёл к стойке и платил за “товар”. Потом “товар” незаметно шёл к стойке и получал там ключ от своей комнаты и прямо от стойки поднималась в следующий этаж. “Купец” по другой лестнице с противоположного конца, из дансинга, выходил в этот следующий этаж и там, в полутёмном коридоре, встречался со своим “товаром”. Девушка вела его в свою комнату и этим обеспечивалась полная дискретность. Конечно, цена “товара” возрастала с “качеством” обстановки и довольно значительно.
Что касается “восточного” дома, то это была особенность Сараева, как города наполовину турецкого. Насколько Вам известно, на востоке “зрелость” женщины считается чуть ли не с 7-ми лет, то есть когда она ещё и в южных странах не созрела. И вот в “восточном” куплерае, наряду с молодыми девушками в возрасте 16-18 лет были и совсем девочки ещё, ещё не оформившиеся даже, только с намеком женственности в линиях тела. В нашем “гурте” был один разбитной казак. Тот очень заинтересовался “малолеткой” и позвал её к нашему столу. Она не отказалась и выпить вина и посидеть на коленях у казака. А когда тот подсмеиваясь сказал, что у неё ещё наверно нет того, чем промышляют её подруги, то она со смехом подняла свою коротенькую юбочку и, похлопывая ладошкой по “причинному месту”, предложила: “Так посмотри, что есть.” Этот жест окончательно решил сомнения и колебание нашего казака и мы ушли из “восточного”, потеряв его и ещё пару “соблазнённых” запретным плодом с разрешения полиции.
На следующий день я в город не попал, так как наша группа подписавших договор с жандармами решила дать им концерт русского хора. Мысль эта возникла ещё в первый вечер, когда мы взгрустнув стали петь. Среди нас оказался дирижёр, который собрал и объединил разрозненных поющих и мы запели вместе и стройно. На пение пришли офицеры и сам начальник майор или полковник. Тот предложил нам сделать концерт в казарме. Мы согласились и немного тренировались днём, устроив две спевки. Пели всем знакомые вещи, конечно: “Из страны, страны далёкой”, “Утёс”, “Вечерний звон”, “Кудеяра”, “Стеньку Разина”, конечно, и многие другие песни. Успех был потрясающий. Офицеры привели своих жён и знакомых. Мы бисировали без конца и пели потом и экспромтом то, что на спевках не репетировали. Поэтому у меня и у остальных членов составленного хора этот день был занят и я забежал только в магазин, чтобы купить себе зеркало. Купил его, как сейчас помню, в магазине стекла недалеко от кафедрального собора, готического здания не блиставшего красотой, за 50 динар. У меня была слабость к хорошим зеркалам и зеркало я признавал только из шлифованного стекла. Размером оно было немного меньше формата А5. Впоследствии я подарил его Коте в Брно уже — уж больно оно ему понравилось и он протирал своё зеркало замшей раз 10 в день и никому не позволял к нему прикасаться. [123] У него была ещё большая слабость к зеркалам. А следующий день — был день нашего отъезда из Сараева. Ехали мы ещё в штатском — обмундировать нас должны были на месте. Нас отвезли на вокзал и там усадили на узкоколейную железную дорогу. Состав был до смешного мал. Вагоны как игрушечные, меньше трамвайных. Тем не менее нам прицепили два паровоза. Насколько помню при выезде из Сараево был такой подъём к туннелю, что один паровоз не был в состоянии вытащить туда даже такие маленькие вагончики. Забавно было ехать в таком “игрушечном” поезде. Вагоны были застеклены почти сплошь, всё вокруг было прекрасно видно. Была уже зима, декабрь месяц, но у Сараево ещё было тепло. Но мы поднимались в горы, Далматинские Альпы, и становилось всё холоднее и холоднее. Насколько помню, мы провели ночь в дороге и к утру выехали на вершину гор. Там они были совершенно голые, ни деревца, ни кустика. Куда ни посмотришь — всюду серый известняк, тёмно-серые наваленные груды камней или сплошные скалы. Безжизненный и мрачный пейзаж. Вставало солнце и в ясном воздухе было видно далеко-далеко. На станции на вершине гор нам сказали, что отсюда видно и море. Но наш неопытный глаз не различал его, а только серые громады гор под нами и сверкающие дали. Там было ослепительно светло и нам говорили, что там море. А на станции спиртовой огромный термометр указывал своей синей жилкой -40° С. И мы танцевали ещё с ночи в своих игрушечных вагончиках, чтобы согреть закоченевшие ноги.
Но тронулись вниз. Эта станция была на перевале. Наш игрушечный поезд с трудом и медлено подвигался к перевалу, но теперь застучал колёсами бойко и весело. Шёл такой же крутой спуск по склону гор над какой-то широкой долиной. Она была видна далеко в глубине и мы ехали в направлении вверх по долине, глядя из правых окон вагончиков. И вдруг туннель. И длинный. Когда вылетели из туннеля, то у нас перед глазами оказались серые скалы. Долина исчезла. Смотрим — она уже слева от нас. И мчимся мы по склону гор уже не в направлении вверх по долине, а в её направлении вниз. Туннель тот был как подкова кривой.
Всё ниже и ниже. Становится всё теплее. Появились селения, сады. А поезд постукивает колёсиками и несётся всё ниже и ниже. Прямо к морю. А вот и оно. Заблестело внизу серебром и золотом в лучах солнца. Но заметили мы его поздно и оно сразу исчезло, закрытое лесом.
Ехали потом довольно долго по лесам и полям и вдруг наш поезд, проехавши по густому лесу, вынырнул на солнце в апельсиновой роще и остановился на станции, с которой открывался вид на озеро, как нам показалось. Но было это не озеро, а Катаррская бухта, со всех сторон окружённая горами, а станция та была Зеленики. Прямо на станции, у поезда росли апельсиновые деревья, обвешанные оранжевыми апельсинами. В прозрачной воде моря (бухты) плавали и барахтались у берега взрослые и дети. Солнце жгло нещадно и было страшно душно, как в бане. А там, наверху, откуда мы приехали на нашем миниатюрном поезде, было — 40°С. Такая перемена, происшедшая в течении всего нескольких часов, была поразительна.
Мы высыпали из вагонов и стояли под апельсиновыми деревьями в нескольких шагах от манящей зелёно-голубой воды. А кто был порасторопней — тот уже был в воде, оставив на себе вместо купального костюма одни кальсоны.
Дальнейший наш путь был через Катаррскую бухту в городок Катарро, расположенный на противоположной стороне бухты, под высокой крутой горой. Это был Ловчен. Уже издали мы заметили зигзаги шоссе, поднимавшегося к верху из Катарро. Вспомнили мы о телеграммах с фронтов Мировой войны (Тогда ещё не надо было говорить “Первой Мировой Войны”. Ещё не знали мы тогда, что это только “Первая мировая”.) В тех телеграммах говорилось о геройской обороне Ловчена черногорцами и о том, что Ловчен неприступен. Глядя на Ловчен с моря и на зигзаги шоссе на нём мы соглашались с тем, что неприступен. Только измена короля Николая черногорского отдала эти позиции в руки австрийцев и дала возможность немцам проникнуть в Черногорию и угрожать оттуда сербам.
Испокон веков Россия содержала Черногорию и королевский дом. Черногорская армия была обмундирована и снаряжена по-русски. Там были русские офицеры и свои офицеры обучались в России, там были русские доктора (с одним из них я встретился потом в г. Нишкич), русские больницы и лазареты. Уже не говорю о том, что черногорские священники учились в России и церкви там строились на русские деньги. А весь народ любил Россию. А их девиз: “Само Слога Словены Спасава” — эти 4 буквы вышиты на донышке их шапочек, разделённом на 4 части-сектора. И вот — на тебе. Король изменил. То ли это родство с Итальянским королём сыграло роль? Но народ потом страдал под немецкой оккупацией и портился морально. И болел сифилисом и триппером, занесённым немецкими солдатами и переданными вместе с куском хлеба черногорским голодным женщинам и девушкам…
Мы дети с детства знали рассказ о примере черногорской частности, о том, как однажды французский консул на прогулке с королём потерял свой драгоценный перстень. Король сейчас же велел сообщить по черногорскому телеграфу: “Всем, всем, всем”, чтобы искали перстень. И пришёл в Цетинье дня через 2-3 дня один пастух и говорит консулу: “Ваш перстень лежит на тропинке там-то и там-то.” — “Да почему же ты его не принёс ?” — “Я не хотел”, — ответил пастух, ”чтобы кто-либо подумал, что я беру перстень себе. Пусть его возьмёт владелец.” Теперь, после морального падения во время первой мировой войны, честность уже была не та. Помню, когда я однажды рассказывал черногорцам в том маленьком хуторке одного доктора-юриста (доктор, довольно молодой ушёл от света на свою родину после присоединения Черногории к Сербии) по пути в деревню Смречно, доктор полушутя, полусерьёзно сказал: “Мы тебя, Борис [ударение на первом слоге], не выпустим из Черногории. Или женись здесь и оставайся у нас, или убьём тебя.” -”Почему ?” — “Чтобы ты, вернувшись в Россию, не рассказывал там, какими мы стали после войны.” Но я опять забежал вперёд. Вернусь.
В Катарро нас разделили на две части. Одна часть из Катарро последовала через Ловчен в столицу Черногории… (Цетинье] (забыл) и оттуда их направили по отдельным жандармским станциям. Я попал в другую часть, которую направляли во второй город Черногории Никшич. Нас снова повезли на пароходе, высадили на пристани соседнего городка и оттуда по таким же зигзагам шоссе, как и на Ловчене, только не так крутым и не на такую высоту. Мы вышли довольно скоро на перевал. Там была солидная старая австрийская крепость. На Черногорской стороне крепости не было, так как узкий естественный коридор в скалах на их строну, где были отдельные опорные пункты, был достаточной защитой. Пройдя этот коридор мы поехали по горному шоссе, очень живописному , с рискованными поворотами и чудными видами горной страны, то с оголёнными горами, то покрытые лесом.
Наши подводчики и сопровождающий нас жандармский офицер рассказывали, что до сих пор в горах Черногории не спокойно. “Комиты” — так называют там разбойников с политической идеей — сторонники независимости Черногории, получающие помощь оружием из Италии, до сих пор совершают экспроприации. Показали нам по дороге остатки автомобиля, который вёз в Никшич правительственные деньги на всю Черногорию, ограбленного комитами. Офицер советовал нам сразу осваиваться с местностью, где нам придётся работать. Но я только любовался захватывающими видами. Было начало декабря, уже лежал снег, дальние горы, приобрели фиолетовый оттенок. От таких гор я не могу оторвать глаз и готов любоваться ими часами. Ну а тут мне таких картин представилось множество. Шоссе извивалось по горам, спускалось и поднималось. А когда загорелась на небе вечерняя заря и окрасила горы, то прямо дух захватывало от красоты.
В Никшич мы приехали уже ночью. Куда-то в какие-то казармы, где нас накормили и положили спать на нары.
