СЕМЬ ИСКУССТВ

Двадцать девятого апреля он встал из-за стола, почти не различая звуков, доносившихся из кухни. Лампа продолжала освещать блестящий просторный стол. Надо бы опустить жалюзи, но руки отказывались повиноваться, и Евгений Владимирович сказал сам себе, что вымотался, как собака и что из него выпили все силы. Кто выпил? какие такие злодеи? Но Евгений Владимирович не доискивался, ему было не до того.

Тамара Ветрова

КОНЕЦ КАЛЕНДАРЯ

Как-то чудесным весенним днем Евгений Владимирович обнаружил в своих воспоминаниях трещину, необъяснимый изъян. Картины прошлого, время от времени вспыхивающие в памяти, всякий раз, дойдя до какой-то точки, словно натыкались на невидимую стенку. А дальше дороги не было, вообще ничего не было. Только клубящиеся пепельные сумерки.

 Однако непонятное явление было замечено Евгением Владимировичем далеко не сразу и уж конечно, поначалу оставило наблюдателя равнодушным. Да и с какой стати было тревожиться о пустяках. Довольно однообразные картины прошлого теснились в голове, как гости в прихожей. Евгений Владимирович видел себя молодым, чуть сутулым, в висящем на худой фигуре коричневом пиджаке и с указкой в руках перед школьной доской. Свое волнение перед учениками он искусно, как ему казалось, прятал под маской иронического человека. Его глаза не смеялись, когда он смеялся, — да и вообще он ни на секунду не забывал о лермонтовском герое и не то чтобы подражал ему, но… ни на секунду не забывал.

 Он работал учителем математики, и до сих пор помнилось, как сжимали пальцы кусок мела, и это глухое постукивание по доске… Но затем, как нередко случается с памятью, порядок нарушался, и Евгений Владимирович оказывался в крохотной учительской раздевалке, прижимающим к себе Ольгу Валерьевну, она была выше его, так что ему в какой-то момент показалось, что его сгребли в охапку. В раздевалке пахло пОтом и почему-то едой, чуть не рыбными котлетами… Не потому ли глупый и случайный эпизод, даже и спустя сорок лет, вызывал неловкость, чтобы не сказать отвращение.

 С некоторых пор Евгений Владимирович всерьез обдумывал сочинение мемуарного жанра. Нет, он не станет циклиться на личных переживаниях, в конце концов, его молодость — это его личное дело (тут холодноватая печоринская улыбка, как в стародавние времена, показывалась на лице). В его жизни хватало и настоящего дела, размышлял Евгений Владимирович, и в конце концов додумался, что он — слепок минувшей эпохи, осколок провалившегося в прошлое времени. Такими и подобными литературными оборотами оперировал человек, причем ему казалось, что мало теперь сыщется людей, способных мыслить не плоско, а, подобно ему, ярко и выразительно. Прожитая жизнь в этих пока что не написанных мемуарах походила на книжку детских раскрасок, которые автор простодушно принимал за настоящую живопись. Но, как уже говорилось, в воспоминаниях обнаружился изъян. Евгений Владимирович споткнулся о него, когда мысли унесли бывшего учителя в здание городской администрации, в личный кабинет на втором этаже с видом на высокое административное крыльцо и ряды стриженных кустов акации. Это был пик его карьеры, рывок и натиск, у Евгения Владимировича до сих пор перехватывало дыхание, когда он видел себя в своем бывшем просторном кабинете, залитом белым весенним светом. Ничто больше не напоминало неуверенного начитанного юношу в коричневом пиджаке, с тонкими длинными волосами, лежащими на воротнике. Евгений Владимирович был теперь обладателем блестящего бритого черепа, отлично одевался, был строен, а вид имел устало-снисходительный. Но главное, приобрел некоторый государстенный налет, как монета с бронзовым профилем. Нечего и говорить, что все это отлично согласовывалось с упомянутым кабинетом.

 …Неприятности начались с сущего пустяка. На оперативке в понедельник его место слева от главного оказалось занято. И сидела-то там не пойми кто! Соплячка малолетняя из технического отдела, — правда, недурная собой, этого не отнимешь, Евгений Владимирович и сам в увлечении как-то специально принес на работу том Флобера, с перепиской, кое-где отчеркнутой карандашом… И понимал ведь, что этой Лёлечке плевать на Флобера, хотя и делала вид, напускала на себя сосредоточенность… Типа — плавали, бывали, ага.

 Но взаимный, как казалось Евгению Владимировичу, интерес, хотя и затеплился было, но удержался недолго. На Лёлю положил глаз первый зам мэра по безопасности, ветеран известно какой службы… Тот, хотя писем Флобера и не читал, язык имел подвешенный, а уж опыт — по части, так сказать, вербовки — вообще незаурядный. Короче, Евгения Владимировича тут же перестали замечать, и вдобавок заняли его место за общим столом, как так и надо… Конечно, можно было протестовать и место вернуть — но пострадавший как-то поначалу оробел, ну а затем момент был упущен. Что ж после драки-то кулаками махать.

 Однако занятое место было только началом. Ровно через месяц, в день здоровья, Евгений Владимирович не получил приглашения на традиционный административный пикник. Забыли? Пусть рассказывают эти сказки кому-нибудь другому. Уж Евгению ли Владимировичу было не знать, что на административном поприще случайностей не бывает. Конечно, опять-таки, можно было спросить, напомнить о себе… Но тут уж бедняга и сам стал в позу. Бога ради, веселитесь без меня. Как говорится, выпивайте и закусывайте… Обида, впрочем, оказалась столь чувствительной, что в глазах заблестели слезы. Евгений Владимирович полез за сигаретами, но вспомнил, что уже четыре года не курит. Была пятница, и чиновник резко встал, оттолкнув стул на толстой ноге. Уйду на пятнадцать минут раньше, и гори оно все синим огнем… Спускаясь по лестнице, обогнал Веронику из бухгалтерии, которая несла на вытянутых руках стопку пицц в картонных коробках. Для пикничка, надо полагать…

– Уходите? — спросила эта змея.

И даже не поинтересовалась, почему он не присоединился к остальным, которых уже поджидал автобус напротив входа в здание.

 Евгению Владимировичу стало тошно. Он и теперь с содроганием вспоминал, какое ощутил отчаянное сиротство, поняв, что остался один на один сам с собой, что белое административное здание больше не его место службы (то есть номинально пока что его, но это всего лишь дело времени); не его место службы, не его крепость… И как легко они готовы от него отказаться! Какие-то неуловимые внутренние течения, невидимые глазу мелочи, чье-то, возможно, легкое недовольство… девка какая-то малолетняя! И вот все летит к чертям, через месяц даже имя его сохранится лишь в старых бухгалтерских документах… Нет, не было, не участвовал. Как будто не существовал вовсе, докончил начитанный и растерянный администратор.

 …Хорошо запомнился тот весенний вечер в конце апреля, когда, подавленный, он вернулся домой со службы. Карамельное небо светилось за окном комнаты. Зинаида застряла в школе на педсовете, и пуст был просторный дом. Евгений Владимирович пробовал было читать, но книга валилась из рук. Затем был включен телевизор, тоже без толку. Картинки сливались, а звуки гасли, и тоска, тоска навалилась такая, словно мешок с картошкой, который он волок сто лет назад с деревенского рынка…

 Между тем постепенно день переходил в вечер, розовое небо гасло и набирало глухой серо-синий цвет; вернулась Зина, что-то крикнула из прихожей.

– Работаю, — невнятно реагировал Евгений Владимирович.

С женой не хотелось разговаривать (хотя от этого было не уйти); вообще ни с кем не хотелось разговаривать.

 И вот тут, на этой самой глухой реплике, воспоминания давали сбой. Словно в отлаженном механизме случилась поломка.

 Никакой тоски по поводу тех давно миновавших неприятностей Евгений Владимирович больше не испытывал. Скорее, наоборот — радость от того, что все это было да сплыло. Интриги, недоброжелатели, паника из-за утраченных позиций… И все-таки дырка в воспоминаниях смущала, тревожила. Не дырка даже, а эти без конца-края мутные сумерки, зыбкий, пепельный, слабо различимый ландшафт. Сказать правду, бывший чиновник понятия не имел, что делать с этой мглой ускользнувших дней. Может, болезнь какая, из новых? Типа частичной амнезии? Не без напряжения и даже внутренней дрожи Евгений Владимирович понял, что никак не может пробиться сквозь окаянный туман. Плотный, как стена, окружал он беднягу, так что тот чувствовал себя сиротливо и безмерно одиноко. И ведь помнил же до мельчайших деталей тот весенний вечер, свой письменный стол, покрытый светлым лаком, а на столе бюст известного писателя, подаренный лет тридцать назад благодарными родителями его первого и последнего выпуска (потом-то сразу пошел на повышение, в школе его только и видели — а жаль, похоже…). Так или иначе, помнилась холодноватая блестящая поверхность стола, свет лампы, погасший экран компьютера, — сколько ни сидел он тогда перед этим экраном, так и не смог выдумать, что написать…

 Зина говорила за стенкой с дочкой по телефону. Что-то коротко и нетерпеливо отвечала. Потом — настоятельно рекомендовала (это было любимое выражение его Зинаиды, от которого Евгения Владимировича передергивало). Делать в сущности было нечего, близилось время ужина, о чем свидетельствовало и звяканье посуды на кухне. Розоватое небо за окном давно погасло, и на другой стороне бульвара загорелся желтый круглый фонарь. И вот именно окончание вечера провалилось в неизвестность. Сумерки что ли его проглотили? Но ладно, бог с ним с вечером, ничего существенного, кроме растущей обиды и тоски, там наверняка не было. Но дальше? Что, допустим, произошло на следующий после памятного пикника день? И как они все смотрели ему в глаза? И был ли хоть кто-то, кто поинтересовался, как случилось так, что расслаблялись — без него? Ничего этого он не мог припомнить, хоть убей.

 … Зато вспомнил, как Зина крикнула из кухни:

– Какое сегодня число?

– Двадцать девятое, — ответил он слабым голосом, так что жена вряд ли расслышала.

Двадцать девятого апреля он встал из-за стола, почти не различая звуков, доносившихся из кухни. Лампа продолжала освещать блестящий просторный стол. Надо бы опустить жалюзи, но руки отказывались повиноваться, и Евгений Владимирович сказал сам себе, что вымотался, как собака и что из него выпили все силы. Кто выпил? какие такие злодеи? Но Евгений Владимирович не доискивался, ему было не до того. Дело в том, что рядом с дверью, ведущей в салон, обнаружилась другая точно такая же дверь, из темного с тонким узором дерева. Вторая дверь? Но зачем, когда же они успели? Или очередной Зинаидин сюрприз по части благоустройства? На дверь ложился отсвет уличного фонаря, и в результате она довольно ярко выделялась на темном фоне стены. Потоптавшись самую малость на пороге, Евгений Владимирович толкнулся в дополнительную дверь и тут же сделался добычей сумрака. Его окружили неподвижные густые облака, и человек мигом утратил ориентиры. Эти сумерки раз и навсегда отделили его от прежней жизни по другую сторону двери. Произошло это событие 29 апреля, вечером, в последний, если поглядеть с позиций Евгения Владимировича, день календаря.