Олейников и Шварц ползали по коридорам Госиздата на четвереньках, «изображая верблюдов». Леонид Пантелеев о визите в детский отдел Ленгосиздата: «…И вот мы с трепетом ступаем на плитки длинного издательского коридора и вдруг видим, навстречу нам бодро топают на четвереньках два взрослых дяди: один — пышноволосый, кучерявый, другой — тонколицый, красивый, с гладко причесанными на косой пробор волосами».
РУССКИЙ СМЕХ И ГРЕХ
(окончание. Начало в № 6/2025 и сл.)
ИРОНИЯ КАК ОБРАЗ ЖИЗНИ. ОБЭРИУ
ОБЭРИУ расшифровывается: ОБ — общество, ЭР — реальное, И — искусство. Почему в конце У? Очень просто. «Потому, что кончается на У».
Обэриуты создали свою декларацию в 1928 г.:
«2×2=5
Обэриуты — новый отряд революционного искусства!
Мы вам не пироги!
Придя в наш театр, забудьте все то, что вы привыкли видеть во всех театрах!
Поэзия — это не манная каша!
Кино — это десятая муза, а не паразит литературы и живописи!
Мы не паразиты литературы и живописи!
Мы обэриуты, а не писатели-сезонники!
Не поставщики сезонной литературы!»
Публичные выступления обэриутов нередко украшал их известный антилозунг: «Искусство есть шкаф» (или «Искусство как шкаф»). Реальный «материализованный» шкаф выдвигался на сцену; на нем стоял Хармс в золотистой шапочке с кисточками. Потом из шкафа появлялся Введенский, и, пока он читал, постепенно разворачивая длинный свиток, Хармс сидел на шкафу, скрестив ноги, попыхивая трубкой и загробным голосом повторяя окончания строк.
Хармс объявлял об имеющем состояться вечере обэриутов, стоя на карнизе Госиздата, покуривая свою неизменную трубочку, и приплывал на выступление на плоту, сбитом из бутафорских бревен. Чтение стихов чередовалось с балетными и цирковыми номерами. Однажды ведущий объявил: а теперь на углу Невского и Садовой прочтет свои стихи моряк Кропачев, — и он действительно их там читал, пока на сцене была пауза (в афише его фамилия была напечатана перевернутыми буквами). Бахтерев, закончив чтение, падал навзничь, и его уносили в темноте, вставив в пальцы зажженную свечку.
Во время делового разговора Хармс невозмутимо вынимал изо рта цветные шарики…
Олейников и Шварц ползали по коридорам Госиздата на четвереньках, «изображая верблюдов». Леонид Пантелеев о визите в детский отдел Ленгосиздата: «…И вот мы с трепетом ступаем на плитки длинного издательского коридора и вдруг видим, навстречу нам бодро топают на четвереньках два взрослых дяди: один — пышноволосый, кучерявый, другой — тонколицый, красивый, с гладко причесанными на косой пробор волосами.
Несколько ошарашенные мы прижимаемся к стене, чтобы пропустить эту странную пару, но четвероногие тоже останавливаются.
— Вам что угодно, юноши? — обращается к нам кучерявый.
— Маршака… Олейникова… Шварца, — лепечем мы.
— Очень приятно… Олейников! — рекомендуется пышноволосый, поднимая для рукопожатия правую переднюю лапу.
— Шварц! — протягивает руку его товарищ.
…Позже мы узнали, что, отдыхая от работы, редакторы таким образом разминались, «изображали верблюдов». Евгению Львовичу Шварцу было тогда двадцать девять лет, Николаю Макаровичу Олейникову, кажется, и того меньше».
До сих пор приходится сталкиваться со взглядом на творчество обэриутов как на всего лишь забавный словесный аттракцион, литературную игру. Говорят обычно, что они немало сделали для детских журналов «Еж» и «Чиж», выходивших под фактической редакцией С. Я. Маршака. Об этой стороне их деятельности пишут доброжелательнее, чем о «взрослой». «Для многих (пишет Анна Герасимова) ОБЭРИУ продолжает оставаться «белым пятном» на карте литературы».
ОБЭРИУ просуществовал всего два года после опубликования Манифеста, однако творческие взаимоотношения писателей сохранялись до 40-х гг. Состав Объединения не был постоянным. Душой его были Даниил Иванович Хармс (настоящая фамилия Ювачев; 1905–1942) и Александр Иванович Введенский (1904–1941). В разное время в ОБЭРИУ входили Николай Алексеевич Заболоцкий (1903–1958), Константин Константинович Вагинов (настоящая фамилия Вагингейм (1899–1934) и некоторые другие. Формально не состояли в Объединении, но примыкали к нему Николай Макарович Олейников (1898–1942), Яков Семенович Друскин (1902–1980) и Леонид Савельевич Липавский (псевд. Л. Савельев; 1904–1941).
Артистический жест, на котором строились не только выступления обэриутов, но и их поведение в быту, переворачивает утилитарные представления об осмысленности и бессмысленности предметов и действий. Это была бесконечная Игра. В основе лежала самоирония, или, по точному выражению одного из исследователей, автоэпатаж. Различие между обэриутами и футуристами заключено именно в их отношении к смешному, оно сводится к различию между эпатажем у футуристов и автоэпатажем — у обэриутов.
Тексты обэриутов порой напоминают дзэновские коаны. Смешное в них — в известной степени результат осознания неадекватности вербальной формы освоения невербального опыта.
ПРЕКРАСНАЯ ГЛУПОСТЬ ОБЭРИУТОВ. ПЕРСОНАЛИИ
НИКОЛАЙ ОЛЕЙНИКОВ (1898–1937)
При обэриутах числился «оглашенным».
Об установленном дома телефоне сказал: «Телефон стоит уже три дня, и до сих пор я не заметил, чтобы он приносил счастье».
Ходил на работу зимой в боксерских ботинках.
Летом 1935 года дал Хармсу взаймы 5 рублей.
Введенский сказал о нем: «Н. М. подобен женщине; женщина ближе к некоторым тайнам мира, она несет их, но сама не сознает. Н. М. — человек новой эпохи, но это, как говорят про крестьян, темный человек».
Переболел малярией.
Однажды, выиграв у Введенского в карты, ножницами изрезал его пиджак на ленты.
Об Олейникове ходили слухи, что он убил своего отца.
В 1930 году похоронил трехлетнего сына.
Расстрелян в 1937 году как «участник контрреволюционной троцкистской организации».
Олейников о себе: «Не может быть, чтобы я был поэтом в самом деле. Я редко пишу. А все хорошие писатели графоманы. Вероятно — я математик».
Страшно жить на этом свете
В нем отсутствует уют,
Ветер воет на рассвете,
Волки зайчика грызут
Улетает птица с дуба,
Ищет мяса для детей,
Провидение же грубо
Преподносит ей червей
Плачет маленький теленок
Под кинжалом мясника
Рыба бедная спросонок
Лезет в сети рыбака
Лев рычит во мраке ночи
Кошка cтонет на трубе
Жук-буржуй и жук рабочий
Гибнут в классовой борьбе.
Все погибнет, все исчезнет, От бациллы до слона -—
И любовь твоя, и песни,
И планеты, и луна.
(Николай Олейников, 1932) Жареная рыбка,
Дорогой карась,
Где ж ваша улыбка,
Что была вчерась?
Жареная рыба,
Бедный мой карась,
Вы ведь жить могли бы,
Если бы не страсть.
Что же вас сгубило,
Бросило сюда,
Где не так уж мило,
Где — сковорода?
Помню вас ребенком:
Хохотали вы,
Хохотали звонко
Под волной Невы.
Карасихи-дамочки
Обожали вас –
Чешую, да ямочки,
Да ваш рыбий глаз.
Бюстики у рыбок –
Просто красота!
Трудно без улыбок
В те смотреть места.
Но однажды утром
Встретилася вам
В блеске перламутра
Дивная мадам.
Дама та сманила
Вас к себе в домок,
Но у той у дамы
Слабый был умок.
С кем имеет дело,
Ах, не поняла, –
Соблазнивши, смело
С дому прогнала.
И решил несчастный
Тотчас умереть.
Ринулся он, страстный.
Ринулся он в сеть.
Злые люди взяли
Рыбку из сетей,
На плиту послали
Просто, без затей.
Ножиком вспороли,
Вырвали кишки,
Посолили солью,
Всыпали муки…
А ведь жизнь прекрасною
Рисовалась вам.
Вы считались страстными
Попромежду дам…
Белая смородина,
Черная беда!
Не гулять карасику
С милой никогда.
Не ходить карасику
Теплою водой,
Не смотреть на часики,
Торопясь к другой.
Плавниками-перышками
Он не шевельнет.
Свою любу «корюшкою»
Он не назовет.
Так шуми же, мутная
Невская вода.
Не поплыть карасику
Больше никуда.
(Николай Олейников,1927)
Стихи Олейникова, примкнувшего к ОБЭРИУ, строятся на игре, мистификации, пародии, продолжая традиции «пародической личности» (Козьма Прутков, Мятлев, капитан Лебядкин). Действительность, стоящая за строками, фиктивна. Например, в поздравлении «На именины хирурга Грекова» от первого лица излагается такой сюжет: герой приходит в больницу «с поврежденною рукой» и получает волшебное исцеление — профессор играючи, «улыбаясь и шутя», удаляет ему лучевую кость и заменяет ее берцовой. В 1930 Д.Д. Шостакович планировал создать оперу «Карась» на либретто Олейникова, основанное на его известном стихотворении с тем же названием («Маленькая рыбка, / Жареный карась…»). Либретто было написано, опера — нет. В 1933 были начаты съёмки комической анимационной кинооперы «Сказка о попе и работнике его Балде»: либретто — Введенского, музыка — Шостаковича. Съёмки закончены не были, сохранился фрагмент «Базар».
ДАНИИЛ ХАРМС (1905–1942) Подписывался как «чинарь-взиральник». Среди «мужчин обэриутского вероисповедания» был «самым высоким, долговязым, с весьма серьезным лицом». В 1928 году любил прогуливаться по Невскому проспекту в пилотке с «ослиными ушами» и «с тросточкой, увенчанной старинным автомобильным клаксоном с резиновой черной „грушей“» и распугивать прохожих. Интересовался оккультизмом, переписал из сочинений алхимика и оккультиста Папюса тексты «Изумрудная скрижаль Гермеса» и «Способ приготовления философского камня». Показывал фокусы на детских утренниках во Дворце пионеров. Был поклонником романа Густава Майринка «Голем». Утверждал, что «сила, заложенная в словах, должна быть освобождена». На обэриутов в целом, а на Хармса в особенности оказало существенное влияние общение с Малевичем. 16 февраля 1927 Малевич подарил Хармсу свою книгу «Бог не скинут. Искусство, церковь, фабрика» (Витебск, 1922) с дарственной надписью «<…> Идите и останавливайте прогресс».
По-видимому, Хармсу были близки некоторые идеи послереволюционных эстетических и натурфилософских трактатов и манифестов Малевича. Прежде всего это: 1) отказ от понимания мира в категориях причинно-следственных связей, 2) утверждение всеобщей связности явлений, при которой любое обособление наблюдаемых или изучаемых объектов всегда оказывается условным и произвольным, 3) предположение, что любая прагматически направленная деятельность приносит лишь иллюзорное познание мира. Тем не менее отношение к мэтру становилось с годами более критическим и иронически окрашенным. Известный рассказ Хармса 1937 г. «Голубая тетрадь №10» («Был один рыжий человек, у которого не было глаз и ушей. У него не было и волос, так что рыжим его называли условно. Говорить он не мог, так как у него не было рта. Носа тоже у него не было. У него не было даже рук и ног. И живота у него не было, и спины у него не было, и хребта у него не было, и никаких внутренностей у него не было. Ничего не было! Так что непонятно, о ком идет речь. Уж лучше мы о нем не будем больше говорить») может быть прочитан как философская пародия на один из пассажей книги Малевича «Супрематизм. Мир как беспредметность, или Вечный покой» (1921–1922). Одной из постоянных стратегий Хармса было эксцентрическое жизнетворчество и разного рода бытовые «перформансы» и повседневное использование необычной (особенно для Ленинграда 1930-х) одежды: «…кепочка, клетчатый пиджак, короткие брюки с застёжками ниже колен, гетры, зачёсанные назад русые волосы — и, разумеется, неизменная дымящаяся трубка». Xармс верил, что не сегодня-завтра он станет святым и начнет совершать чудеса; пока же подготовлялся к этому, ставя себе каждый день клизмы.
Из дома вышел человек
С дубинкой и мешком
И в дальний путь,
И в дальний путь
Отправился пешком.
Он шел все прямо и вперед
И все вперед глядел.
Не спал, не пил,
Не пил, не спал,
Не спал, не пил, не ел.
И вот однажды на заре
Вошел он в темный лес.
И с той поры,
И с той поры,
И с той поры исчез.
Но если как-нибудь его
Случится встретить вам,
Тогда скорей,
Тогда скорей,
Скорей скажите нам.
(Д. Хармс, 1937)
Хармс в свойственной ему манере так интерпретировал свое рождение в одном из текстов. «Я родился дважды… Папа пожелал, чтобы ребенок родился обязательно на Новый год. Папа рассчитывал, что зачатие должно произойти 1-го апреля… Первый раз папа подъехал к моей маме 1-го апреля 1903-го года. Мама давно ждала этого момента и страшно обрадовалась. Но папа, как видно, был в очень шутливом настроении и не удержался и сказал маме: «С первым апреля!» Мама страшно обиделась и в этот день не подпустила папу к себе. Пришлось ждать до следующего года… Но мама, помня прошлогодний случай, сказала, что теперь она уже больше не желает оставаться в глупом положении, и опять не подпустила к себе папу. Сколько папа ни бушевал, ничего не помогло. И только год спустя удалось моему папе уломать мою маму и зачать меня…»
«Меня, — писал Хармс в дневнике 31 октября 1937 года,— интересует только «чушь»; только то, что не имеет никакого практического смысла. Меня интересует жизнь только в своем нелепом проявлении. Геройство, пафос, удаль, мораль, гигиеничность, нравственность, умиление и азарт — ненавистные для меня слова и чувства. Но я вполне понимаю и уважаю: восторг и восхищение, вдохновение и отчаяние, страсть и сдержанность, распутство и целомудрие, печаль и горе, радость и смех».
В «Вываливающихся старухах» Д. Хармса читаем: Одна старуха от чрезмерного любопытства вывалилась из окна, упала и разбилась. Из окна высунулась другая старуха и стала смотреть вниз на разбившуюся, но от чрезмерного любопытства тоже вывалилась из окна, упала и разбилась. Потом из окна вывалилась третья старуха, потом четвертая, потом пятая. Когда вывалилась шестая старуха, мне надоело смотреть на них, и я пошел на Мальцевский рынок, где, говорят, одному слепому подарили вязаную шаль.
«Встреча» Д. Хармса: Вот однажды один человек пошел на службу, да по дороге встретил другого человека, который, купив польский батон, направлялся к себе восвояси. Вот, собственно, и все.
Вот как заканчивается «Сонет» Д. Хармса: «Мы пошли в Летний сад и стали там считать деревья. Но дойдя в счёте до 6-ти, мы остановились и начали спорить: по мнению одних дальше следовало 7, по мнению других — 8.
Мы спорили бы очень долго, но, по счастию, тут со скамейки свалился какой-то ребёнок и сломал себе обе челюсти. Это отвлекло нас от нашего спора.
А потом мы разошлись по домам».
В одной из сценок Хармса Пушкин и Гоголь постоянно спотыкаются друг о друга.
В абсурдистской пьеске «ЕЛИЗАВЕТА БАМ» звучит такая сентенция: «Покупая птицу, смотри, нет ли у нее зубов. Если у нее есть зубы, то это не птица.
Хармс был репрессирован как вредитель детской литературы. Погиб в тюрьме в Ленинграде в 1942 году.
АЛЕКСАНДР ВВЕДЕНСКИЙ (1904–1941)
Из воспоминаний Алисы Порет:
«Когда Саше Введенскому было не на что выпить, он держал необыкновенные пари. Например, Хармс должен был дойти от нашего дома до Литейного проспекта, приодевшись в канотье без дна, так что волосы торчали поверх полей; в светлом пиджаке без рубашки, на теле был виден большой крест; военные галифе моего брата, и на голых ногах ночные туфли. В руке сачок для ловли бабочек. Пари держали на бутылку шампанского: если Хармс дойдет до перекрестка и никто не обратит на него внимания, то выиграл он, и — наоборот. Даниил Иванович дал себя одеть и шел по тротуару очень спокойно, без улыбки, с достоинством. Мы бежали по другой стороне улицы и, умирая от глупого смеха, смотрели — что прохожие? Никто не обратил на него внимания, только одна старушка сказала: «Вот дурак-то». И всё. Введенский побежал за бутылкой, а Даниил Иванович степенно вернулся к нам, и мы все вместе пообедали».
ПУНКТИРОМ ОБ ОБЕРИУТАХ
Николай Заболоцкий (1903–1958) частенько напевал несложную песенку: „Один адъютант имел аксельбант, а другой адъютант не имел аксельбант“.
Константин Вагинов (1899–1934). Евгений Шварц и Даниил Хармс были с ним на «кы».
Игорь Бахтерев (1908–1996). Певец комода.
Юрий Владимиров (1909–1931). Из рода Брюлловых. Автор несохранившейся пьесы «Зарезанная Мария» и рассказов «об ученой собачке, умевшей превращаться во что угодно, например в калорифер» и о конторщике Иване Сергеевиче, умевшем проходить через стены.
Дойвбер Левин (1904–1941). В одном из своих произведений для детей утверждал, что существует немецкая поговорка «Умен, как Думкопф!»
Его прозу часто сравнивали с живописью Шагала.
Давид Выгодский (1893–1943). Перевел роман Густава Майринка «Голем» на русский язык. Осип Мандельштам и Бенедикт Лившиц написали о нем стихотворение, в котором были следующие строки:
«Семи вершков, невзрачен, бородат,
Давид Выгодский ходит в Госиздат
Как закорючка азбуки еврейской…»
Климентий Минц (1908–1995). Член кинематографической секции ОБЭРИУ, вспоминал, как он в 1928–1929 годах прогуливался по Невскому проспекту в рекламном пальто — «треугольнике из холста на деревянных распорках, исписанного — вдоль и поперек — надписями». Всё это привлекало внимание любопытных, которые старались прочесть всё, что было написано.
Философию в кругу “чинарей” воплощали Я.С. Друскин и Л.С. Липавский — мыслители глубокие и профессиональные, вышедшие из школы Н.О. Лосского. Друскина даже одно время именовали “русским Витгенштейном”.
В1928 обэриуты готовили театрализованный вечер «Василий Обэриутов». Это название — скрытая ироническая полемика с названием трагедии Маяковского «Владимир Маяковский».
На формирование эстетики Обэриу повлиял авангардный автор, мало затронутый «культом поэта», — поэт-заумник, драматург и филолог-фольклорист Александр Туфанов. Согласно взглядам Туфанова, высказанным в манифестарном предисловии к его книге «К зауми», поэзия должна быть свободна от любых внешних «обязательств» — даже от «обязательства» выражать какое-либо содержание.
В 1934 Введенский познакомился с Кручёных и написал ему в альбом стихотворение «Ответ девы» (в альбоме поставлена фиктивная дата «1913»).
Обэриуты испытали влияние посткубистических движений — лучизма, супрематизма, школы аналитического искусства П.Н. Филонова.
Как минимум трое — Заболоцкий, Хармс и Бахтерев — сами относительно много рисовали и следили за художественной жизнью. Заболоцкий посещал занятия школы Филонова в Доме печати, сохранился его автопортрет в филоновском стиле; впрочем, другие графические работы Заболоцкого свидетельствуют о самых разных возможных влияниях, от мирискусников до М.Ф. Ларионова.
Ещё одна общая черта Заболоцкого и Хармса — восприятие рукописного листа как графического произведения.
ПЛОХОПИСЬ И ОБЭРИУТЫ
Юрий Тынянов писал, что, когда все будут писать хорошо, гениальным писателем будет тот, который пишет плохо. Действительно, если задача литературы — обновление мира (В. Шкловский называл это остранением), то нарушение гладкописи и станет задачей большого художника.
Ахматова говорила, что Олейников пишет, как капитан Лебядкин, Она думала, что Олейников — шутка. С Лебядкиным сравнивали и Заболоцкого. (Характерна реакция самого поэта: “Я думал об этом… Но мои стихи — не пародия, это мое зрение. Более того, это мой Петербург — Ленинград нашего поколения”.) Ивестно недоуменное непонимание “Столбцов” Ходасевичем, усмотревшим в этой книге “не то графоманию, не то издевательство”. (Это тем более странно, что Ходасевич мог узнать у Заболоцкого интонации некоторых своих стихотворений — таких, как “Звезды”.) Мандельштам, напротив, вполне отдавал должное серьезности намерений обэриутов, но видел в их эстетике нечто чуждое и враждебное себе — и на художественном, и на мировоззренческом уровне (единственное исключение — Вагинов, хотя и отношение Мандельштама к этому поэту с годами претерпело большие изменения).
Творчество обэриутов многие и до сих пор считают дурачеством, пародией, эпатажем, гротеском. Пародия — может быть, если в понятие пародии вкладывать просто значение инверсии, выворачивания наизнанку, не обязательно комического.
ОБЭРИУ была глубоко укоренена в русской литературе, и многие представители этого круга не были равнодушны к установлению своих корней. Если пушкинское творчество проложило магистральную линию русской литературы, то поиски нового языка делали неизбежным интерес к маргинальным авторам, оставшимся в тени великого поэта. Заболоцкий, Олейников, например, проявляли интерес не только к Баратынскому, но и к Бенедиктову, считавшемуся «галантерейным» поэтом. Белинский в свое время дал уничижительное определение Бенедиктову: “Поэт средних кружков петербургского бюрократического народонаселения”. С именем Бенедиктова ассоциировались слова «безвкусица, мещанство, пошлость».
Его смешным двойником стал «директор Пробирной Палатки Козьма Прутков, биография которого и даже портрет — пародия на биографию и внешность Бенедиктова. Бенедиктов был «брендом» “низового и вульгарного романтизма”, лишенного всякой связи с философскими корнями романтической эстетики. Его какофония была неумышленна. А у Олейникова, скажем, галантерейный язык — остраняющий прием, его речь — не авторская, его стихи написаны от лица “маски” и потому замечательны.
Разумеется, реальный Бенедиктов был лучше своей репутации. Иначе как понять его успех у таких ценителей, как Жуковский, Тютчев, Вяземский, и почему Шевырев называл его «поэтом мысли».
Заболоцкий говорил, что любит некоторые стихотворения Бенедиктова 1860-х годов, особенно “Бессонницу”.
Работа с наследием маргинальной поэзии шла у обэриутов по двум направлениям. Первое — это борьба с ее пафосностью с помощью иронии. Олейников был выразителем этого сознания. Лирические взлеты в его стихах — прорыв авторского чувства и мысли сквозь маску иронии.
“Иронист” заведомо умен, собственно, эта литературная позиция предусматривает сознание интеллектуального превосходства над оппонентами.
Но существовал и второй уровень рефлексии, когда именно
осмеянное, казалось бы, безнадежно скопрометированное становится нужным и актуальным. У обэриутов этот второй уровень рефлексии был развит в высшей степени. Поэзия обэриутов была в значительной степени особым методом исследования человеческого сознания и бессознательного. Особенно этим увлекались Хармс (читавший Папюса, Элифаса Леви и других оккультистов) и Заболоцкий, написавший несколько стихотворений на оккультные темы («Disciplina clericalis»; 1926), «Царица мух» (1930).
Одним из важнейших движущих импульсов обэриутской эстетики было ощущение трагического кризиса восходящей к романтизму концепции человека, в том числе романтически понимаемой любви.
У Хармса и Введенского “масочности” вообще нет, а “галантерейный” язык есть. Нельзя уверенно сказать, “всерьез” он используется или “в шутку”, потому что понятия серьезного и шуточного в создаваемом авторами мире, мягко говоря, сильно сдвинуты.
И в тайну материалистической полемики
Тебя введем с открытыми глазами,
Туда, где только академики
Сидят, сверкая орденами.
…………………………………
Крылами воздух рассекая,
Аэроплан летит над миром.
Цветок, из крыльев упадая,
Летит, влекомый прочь зефиром.
Цветок тебе предназначался.
Он долго в воздухе качался,
И, описав дуги кривую,
Цветок летит на мостовую.
(Хармс, “Обращение учителей к своему ученику графу Дэкону”)
“Влекомый прочь зефиром” рядом с “материалистической полемикой” — это всерьез или в шутку? В шутку, но в конечном итоге всерьез. Перед нами совершенно иной способ обращения с речью и сознанием. И тут уместно вспомнить, помимо обэриутов, Платонова и Зощенко. Неотшлифовавнный, неуклюжий язык, как грубо сработанные скульптуры или произведения самой природы, обладает огромной первобытной силой воздействия.
В заключение — отрывок из «Метаморфоз» Николая Заболоцкого:
Как все меняется! Что было раньше птицей,
Теперь лежит написанной страницей;
Мысль некогда была простым цветком,
Поэма шествовала медленным быком;
А то, что было мною, то, быть может,
Опять растет и мир растений множит.
Вот так, с трудом пытаясь развивать
Как бы клубок какой-то сложной пряжи,
Вдруг и увидишь то, что должно называть
Бессмертием. О, суеверья наши!
НАСЛЕДНИКИ
Традиции обэриутов продолжились и развились в творчестве нескольких поколений послевоенного андерграунда, в частности у поэтов Лианозовской группы (конец 1950-х — середина 1970-х гг.), московских концептуалистов (1970-е — 1980-е гг.) или ленинградского поэта и художника Олега Григорьева (1943—1992): отказ от пафоса, вербализация пустоты, игра чужими голосами, языковыми масками, инфантилизм, примитивистский гротеск, абсурдизм, черный юмор, стилистическая анархия, свобода, деструктивная поэтика — «лебядкинщина» одним словом.
«Девочка красивая
В кустах лежит нагой.
Другой бы изнасиловал,
А я лишь пнул ногой.»
Олег Григорьев
СТРАННОПИСЬ И КОМИЗМ
Лианозовец Генрих Сапгир (1928–1999) использовал усечения, перестановку слогов и компрессию слов как приём поэтической выразительности. Например, в слове «червек» объединяет он вослед Державину «человека» и «червя(ка)». Другие его неологизмы: «никчемушки» — объединение «кумушек» и «никчемности»; «ще» — усеченное «щенок»; «кри не кри» — «кричи-не-кричи». Эта традиция восходит к венгерскому поэту и переводчику XIX века Хелмеци, который имел манеру сокращать слова для сохранения целостности строки («Мат» вместо Магомет, «ма» вместо «мать»). Поэтическая выразительность здесь опасно сближается с комизмом, легко подвергаясь экспансии последнего. Дм. Быкову принадлежит инициатива номинирования известного политического персонажа «Пуу» методом контаминации имени питона Каа из «Книги джунглей» и начального слога фамилии означенного персонажа. Лирика сменяется каламбуром и пародией.
Техника каламбура лежит и в основе порождения текстов на основе многоязычия. Одно время в России широко распространились торговые вывески и реклама, созданные с использованием гибридов из элементов разных языков: «Закуcity», «Louis Бетон». Аналогичный прием в своем творчестве поэт Вилли Мельников назвал «муфта-лингва». По его словам, такая поэтическая техника позволяет «овизуалить взаимопревращение культур и эпох». Так, в строках «Сбежав из вьЮго-Западни, плыву на save’epo-исток — связав в контузел всех, кто дал мне обе’shining не тускнеть. Себя-возненавидеал из окон сети вяжет плеть. Верлень искать Рембожий дар: Бодлермонтов, переводи!» якобы выражена мысль, что истоки нашей культуры лежат на Востоке и их надо сохранить. (Еще 3.Фрейд отмечал, что при запоминании и воспроизведении слова и части слова могут вытесняться их переводом на другие языки. Он приводил пример, когда в славянском топониме Herzegowina его собеседник неосознанно вычленял фрагмент, связанный с немецким Herr — «господин» и отраженный в части Signor итальянской фамилии Signorelli, которые он смешивал в своем сознании.) У Мельникова контаминация как прием словотворчества имеет интертекстуальную основу, соединяющую разные эпохи и культуры: «Сальерихонских труб гул скучен. Виолончелюсти слог беден. Со зластью гений не разлучен и чебуреквием не съеден…» Здесь зло, соединенное с именем Сальери, получает силу звучания иерихонских труб, разрушивших этот город; а само русское слово «злость» срастается и контаминируется со старославянизмом «злато», на заднем же плане проступает слово «власть», по модели которого образована «зласть». Музыкальный инструмент приобретает вид «челюсти» (виолончелюсти), которой может быть съеден «чебуреквием» (ср. у Хлебникова: «Заря ночная, заратустрь! А небо синее, моцарть! И, сумрак облака, будь Гойя!».
С одной стороны, эти новообразования претендуют быть завораживающе грозными, но, с другой, смешны, поскольку напоминают детский язык.
КАКОЗВУЧАНИЕ И КАКОПИСАНИЕ В начале 2000-х годов в сети распространился стиль употребления русского языка с нарочитыми искажениями — так называемый олбанский язык, или язык падонкафф («превед медвед, низачот, убейся апстену» и т.п.). На самом деле такая манера комической имитации дислексии, использования эрративов (намеренно искажённых слов родного языка) существовала всегда начиная с шуточек скоморохов и уголовного жаргона. Лингвист В.В. Колесов утверждает, что русский смех в древности рождался в словесной игре, основной источник смеха — не действие, а слово. Возможно, именно языковая игра и является механизмом изменений в языке. Не случайно же французский и другие романские языки называют испорченной латынью. А еще такую речь иногда называют языковым десертом. Я вспоминаю свою одесскую тетю Эмму, мастера таких выражений, так что ее друзья даже собирались составить словарь русско-эммского языка. «Минуточка» у нее была «минеточкой», «тарелочка» — «холерочкой», «сковородка» — «скороёбкой», «член» — «женилкой», «блюдечко» — «блядечком», «затычка» — «зацыцкой», «рогалик — «рыгаликом», «подружки» — «пиздрушками», «телевизор» — «цилявейзмиром», «табуретка» — «трамбулеткой», «книжечка» — «книжопочкой», «электричество» — «лепездричеством», «ключи» — «клячами», «салатик» — «сольдатиком», а «моросит», конечно же «мороссыт». Кроме того, она говорила «Не пиздявкай!», «на попробствие», «пальтисрак», «сладкий стул» и т.д. и т. п. Помню ее незабвенные поговорки типа «Каждый через одного», «На свете всё говно, кроме мочи», Но и простым смертным не чужда эта манера коверкать слова: «налопопам», «пинжак», «противоглаз», «мать-одноночка», «ложь взад», «донбили Бомбасс». Сюда же отнесем произношение слов с неправильным ударением: «п’етьдесят, тап’очки, красав’ец“… Обрезанные словечки по типу «ма», «па», «лю»… Компрессия слов: «свинопотам», использование незатертых эвфемизмов: «у него есть (нет) фаберже». Или вставки слов другого языка: «напрыклад, гарно, справжный, щирый, свидомый», «Was ist das?», «Oh, Wehe!»…. Ошибки из школьных и студенческих работ, распространившись, или, как теперь говорят, завирусившись, имеют шанс стать ходячими остротами: «Отелло рассвирепело и убило Дездемону». «Дубровский имел сношение с Машей через дупло». «Мужики Чехова были бедны и ходили в отхожие места».
КИТЫ РУССКОГО СМЕХА Когда высокоученые дамы и мужи пытаются раскрыть тайные механизмы юмора, это напоминает «полное разоблачение магии» в булгаковском Театре Варьете. При этом проницательные исследователи обычно своими объяснениями навевают на почтеннейшую публику невероятную тоску и скуку. И некому оторвать им за это голову. Потому я и осмелился… Два кита, на которых, как мне кажется, покоится русский смех: издевательская глумливость, идущая еще от «грозного» царя, реанимированная в похожие времена XX века в политической практике и литературном творчестве М.А. Булгакова и антиповедение. В наследство от «проклятого прошлого» осталось России антиповедение. То есть вывернутое наизнанку поведение в неподходящее время в неподходящем месте. Официально неодобряемое, но пользующееся народным сочувствием. Истоки русского антиповедения, как показали исследования Б.А. Успенского, Вяч.Вс. Иванова, С.Е. Юркова и др., следует искать в распространенной традиции юродства на Руси. Перевернутое поведение юродивых имело сакральный смысл, они почитались как святые. Вспомним хотя бы Василия Блаженного. Юродивый обличал греховность этого мира, пародировал его, намекая на мир бесовской, потусторонний, где всё делается наоборот, наизнанку. Антиповедение направлено на хаотизацию действительности. Сходные явления встречались и в других культурах, но градус безумия именно в русской культуре явно зашкаливает. Отсюда опасность полного поглощения хаосом. Антиповедение как разновидность игрового поведения обесценивает искренность, ставит под сомнение само бытие. (Мне кажется, исследователи недостаточно оценивают роль гностических, манихейских воззрений, этого бессознательного в русском христианстве, в генезисе такого явления, как юродство. Отрицание мироздания как творения не истинного Бога, а темного демона вело к негативному отношению к природе, морали и самой жизни. У гностиков законы соблюдать не надо, грешить значит спасаться, ценно только то, что приближает разрушение этого злокачественного мира.) Чудаческим размахом славились не только цари. К примеру, богач П.А. Демидов, когда ему летом вздумалось прокатиться на санях, велел скупить всю соль в округе, рассыпать ее, а после пустить по ней сани, как по снегу. Самодурство и экстравагантность стали родовыми чертами русской элиты. Слава скандалиста — желанной целью. (Богатый материал на эту тему можно найти в книге М.И. Пыляева «Замечательные чудаки и оригиналы».) Иные прогуливались по улицам, загримировавшись под пьяного или нищего, пряча под грубой шинелью ордена, дабы произвести впечатление на городового. Полководец А.В. Суворов, будучи уже не юных лет, скакал козлом, играл в жмурки, кукарекал, прикидывался колдуном… «Один из приемов, которым Суворов любил изумлять собеседников, был резкий переход от одной роли к другой». (Е. Фукс, автор книги «Анекдоты князя Италийского, графа Суворова Рымникского», Спб. 1900.) Существовали пародийные «тайные» общества: «Арзамас», «Вольное общество любителей прогулки», «Общество громкого смеха» и др. Особой формой антиповедения стало «гусарство», с которым ассоциировались кутежи, жестокие атаки на женские сердца и бесшабашность. Когда знаменитого гусара Дениса Давыдова захотели перевести в егеря, которым не полагались усы, он отказался, написав императору, что для него потеря усов равносильна потере чести. Давыдова оставили в гусарах и даже присвоили ему звание генерал-майора. Вообще, как писал Ю.М. Лотман, конец XVIII — первая четверть XIX в. было временем героев, чудаков и оригиналов. Но и более поздние эпохи не оскудели фриками и озорниками. М.А. Бакунин и В.Г. Белинский в переписке выясняли, кто из них бóльший онанист (Белинский победил). Алексей Жемчужников, один из авторов знаменитых откровений Козьмы Пруткова, однажды в одежде флигель-адъютанта за ночь объехал дома самых видных архитекторов Санкт-Петербурга с приказанием наутро прибыть в императорский дворец по причине того, что Исаакиевский собор якобы провалился под землю. Антиповедение на российской почве связано с самобытным восприятием свободы как воли, а воли как озорничества (по выражению В.Г. Белинского). Русский образ свободы — раздолье, разгул, избавление от пут, рывок в неизвестность, реализация своих хотелок, когда главное — ни о чем не думать, особенно о последствиях для себя и других. Потому что необходимость думать — это уже несвобода. Безоглядность — вот главный атрибут русской вольницы. Безответственное отношение к свободе порождает страх перед ней в русском обществе. Антиповедение граничит с криминалом, саморазрушением и суицидом. И.С. Тургенев называл Баркова русским Вийоном. Действительно, роднит эти фигуры единство творчества и злосчастной жизни. Эрос часто сожительствует с Бахусом и Танатосом. Отличие И. Баркова от скоморохов, уличных ругателей и поздних анонимных писателей-матерщинникоов в том, что он дал свое имя этому направлению русской поэзии, а, стало быть, и жить подписался в согласии со своей музой и умер достойно её. Ответил за базар, чтобы было понятнее. Вот это сближает его с Франсуа Вийоном. Третьим в этом ряду можно назвать более близкого нам Венедикта Ерофеева. Виселичный юмор Вийона, сортирный пафос Баркова и алкогольный крест Ерофеева — знаки судьбы этих героев и мучеников культуры. Царь Петр III, большой поклонник Баркова, был хулиган и фрик, гримасничал с детьми, прыгал на одной ножке, мог подкрасться к придворному и дать тому пинка под зад. Не говоря уже о том, что был означенный монарх большим бабником. Братья Орловы славились как любители кулачных боёв. Многоумный Михайло Ломоносов тоже был известным пьяницей и любителем подраться. У Екатерины II имелась придворная Мария Саввична Перекусихина, в обязанности которой входило испытывать будущих любовников императрицы, годятся ли для жаркого дела. Но особенно отличился на поприще антиповедения граф Федор Иванович Толстой по прозвищу Американец (1782–1846), знакомец А.С. Пушкина, воин, авантюрист и путешественник, обессмерченный А.С. Грибоедовым в комедии «Горе от ума»:
Ночной разбойник, дуэлист,
В Камчатку сослан был, вернулся алеутом,
И крепко на руку не чист;
Да умный человек не может быть не плутом.
Федор Толстой, по отзывам современников, был умён, как демон, красноречив, красив, силен, зол, храбр и к тому же очень метко стрелял. Он убил на дуэлях 11 человек, а после, когда его собственные дети умирали, вычеркивал по одному из синодика имена своих жертв и писал на полях слово «квит», обращаясь к Богу. В молодые годы Толстой был участником экспедиции Крузенштерна и однажды напоил корабельного попа до такого состояния, что тот уснул прямо на палубе, а после приклеил его бороду сургучом к доскам (по другой версии, прибил гвоздями), так что пришлось после бороду отрезать, дабы выпустить на волю злосчастного батюшку. В другой раз научил Толстой свою ручную обезьяну заливать бумагу чернилами, та проникла в каюту капитана и испортила корабельный журнал. Терпение Крузенштерна лопнуло, и он высадил Толстого вместе с обезьяной на Камчатке, откуда наш герой вернулся через несколько месяцев изукрашенный многочисленными татуировками. Прозвище Американец приклеилось к Толстому из-за того, что в ходе своего странствия провел он какое-то время на Алеутских островах и Аляске. Злые языки рассказывали, что там он сожительствовал со своей обезьяной, а после сожрал её (но это уж наверняка враньё). Особого упоминания заслуживают отношения Федора Толстого с Пушкиным. Вначале они были не самыми приятными. Молодой Пушкин делал замечания Толстому по поводу нечистой карточной игры последнего, а тому это почему-то не нравилось. После Толстой пустил слух, будто Пушкина перед отправлением в ссылку выпороли в полиции, что звучало оскорбительно для чести дворянина. Александр Сергеевич поклялся вызвать старого бретёра на дуэль после возвращения из ссылки и всю дорогу упражнялся в стрельбе, писал на своего врага эпиграммы и выводил его в своих произведениях под разными именами. (Когда-то цыганка нагадала поэту, что он погибнет на дуэли от руки блондина, но Толстой был брюнет. Как мы знаем, сбылось по предсказанному. Не Американец смертельно ранил поэта.) Друзьям удалось примирить противников, и Толстой даже участвовал в сватовстве Александра Сергеевича к Наталье Николаевне. Женат наш граф был на цыганской плясунье, с этим связана отдельная очень романтическая история, но самый факт тоже был достаточно скандальным для российского аристократа.
Пушкин, известно, наше всё, в том числе и секс-символ:
А я, повеса вечно-праздный,
Потомок негров безобразный,
Взращенный в дикой простоте,
Любви не ведая страданий,
Я нравлюсь юной красоте
Бесстыдным бешенством желаний…
(«Юрьеву», 1821)
Был Пушкин и хулиганом не хуже Баркова. Сохранился анекдот, как он, юный лицеист, однажды в Царском Селе на спор демонстрировал свою голую задницу под окном вдовствующей императрицы. Как и Барков, известен был уже взрослый Пушкин в качестве картежника, драчуна и волокиты; любил наш поэт и шокировать публику своими проказами с переодеваниями, розыгрышами и политическими эскападами. Озорство вообще отличительная черта русских поэтов, возьмите хоть Лермонтова, Полежаева, Есенина, Маяковского, Бродского… Один из видов светского озорства — эпатирование снобистской публики путем рассказывания слишком откровенных историй, чем не раз отличились, судя по воспоминаниям, В.А. Жуковский Н.В. Гоголь, да и только ли они?.. Но не только поэтов характеризует то, что можно обозначить словом «антиповедение». Это явление с давних времен пропитало всё русское общество, не исключая «истеблишмент».
Творческие кривляния писателя Алексея Ремизова (1877–1957) замешаны были на чудодействе, ведовстве, кощунстве и эротике. Блаженный русской литературы, он и в жизни вел себя, как юродивый: творил хаос вокруг себя, «нарочитое безобразие, «шурум-бурум», богохульничал и даже, о, господи, по некоторым воспоминаниям, прикуривал от лампады. Список юродствовавших русских литераторов можно продолжать бесконечно: Лев Толстой, Василий Розанов, Велимир Хлебников, Николай Клюев, Сергей Есенин, Осип Мандельштам, Александр Блок, Даниил Хармс и другие обэриуты, Николай Глазков, Дмитрий Горчев, Борис Рыжий… как и многочисленных литературных юродивых персонажей из сочинений А.С. Пушкина, Н.С. Лескова, Ф.М. Достоевского, Л.Н. Толстого, М.Е. Салтыкова-Щедрина, А.П. Платонова… Вспоминается и герой рассказа «Гений» Н.Г. Гарина-Михайловского, как бы предтеча нашего современника математика Григория Перельмана. Советский период породил экзотическую плеяду кандидатов наук, служивших ночными сторожами и истопниками, филологов, точивших ножи на рынках, что не обязательно было продиктовано жизненными обстоятельствами, но зато могло служить сублимацией общественного протеста, своеобразным вызовом системе, фрондерским кукишем в кармане.
Возможно, величайший блаженный нашего времени — Михаил Сергеевич Горбачев. Человек, достигший высшей власти, чтобы помочь своему государству покончить с собой, это ли не сюжет для современных Шекспиров?!
Россия обретает свою субъектность в самоотрицаии, не случайно русский витязь на распутье всегда выбирает самый гибельный путь. Когда-то Георгий Иванов написал отчаянное:
Хорошо, что нет царя.
Хорошо, что нет России.
Хорошо, что Бога нет <…>
Что никто нам не поможет
И не надо помогать.
В наше время трагический гей Евгений Харитонов воскликнул: «Возвратите мне Россию…» Да, страна вроде бы восстала из пепла, но вот неясно, настоящая ли она или это зомби с пустыми глазами кривляется в предчувствии конца света? Антиповедение породило антигосударство, грозящее схлопнуться в «чёрную дыру» беспредела, и надежда, что этого всё-таки не произойдет, только на «перпендикулярность» русского характера.
Инфернальность, захватившая русскую жизнь, отравляет русскую культуру, в литературе это проявляется всё большим засилием писателей-гопников вроде Захара Прилепина или Михаила Елизарова, о которых и писать-то не хочется. Что же дальше? У меня есть совершенно определенный ответ на этот вопрос — не знаю!
Основные источники:
- Герасимова Анна «ОБЭРИУ (Проблема смешного)», ж. «Вопросы литературы», № 4, 1988 2. Гридина Т.А. «Языковая игра: стереотип и творчество», Урал. гос. пед. ун-т, Екатеринбург, 1996 3. Кобринский А.А. «Даниил Хармс», ЖЗЛ, «Молодая гвардия» 2008
4. Кобринский А.А. «Поэтика ОБЭРИУ в контексте русского литературного авангарда XX века», Спб. Свое издательство, 2013 5. Колесов В.В. «Русская ментальность в языке и тексте», Спб, «Петербургское востоковедение», 2007
6. Курс «Русская литература XX века. Сезон 6. Материалы. Путеводитель по ОБЭРИУ» Подготовила Светлана Маслинская (https://arzamas.academy/materials/1492?ysclid=m5p0dr4snk676928459) 7. Лихачев Д.С., Панченко А.М. «Смеховой мир» Древней Руси. М.: Наука, 1984 8. Лихачев Д.С. «Смех как мировоззрение» в кн. «Историческая поэтика русской литературы…», С.-Петербург: «Алетейя», 2001 9. «Логический анализ языка. Языковые механизмы комизма», Отв. ред.
Н. Д. Арутюнова, М.: Издательство «Индрик», 2007
Особенно ст.:
Бондаренко В.Т. «Ответные фразеореплики как средства языкового комизма
Добровольский Д.О. «Семантика усмешки»
Зализняк Анна А. «Юмор и остроумие в европейской культурной перспективе»
Земская Е.А. «Веселое словообразование»
Ермакова О.П. «Ирония — ложь — шутка»
Иванова Е.М., Ениколопов С. Н. «Юмор: психология и лингвистика»
Князев Ю.П. «Глаголы смеха: семантика и синтаксис» Кустова Г.И. «Синонимия юмористических прилагательных»
Левицкий А.Э. «Комическое: играем языком»
Ляпон М.В..»О «грамматике» юмора и стратегии остроумия» Мечковская Н.Б. «Феномен «смешного» в речи, его языковые первоэлементы и внеязыковые механизмы»
Нечипоренко Ю.Д. «Рыжие» или «смешные» люди на Украине:
от Гоголя до наших дней» Постовалова B.И. «Смех» и «слезы» в православном миросозерцании» Рагозина И.Ф. «Жизнь все-таки полна комизма: Гюго и Достоевский»
Рягузова Л.Н. «Гротеск как теоретический и художественный концепт в творческой интерпретации Набокова» Сахарова О.В. «Адресованная ирония» Трач А.С. «Экономия и избыточность сегментных средств в комическом тексте (на материале произведений М.М. Жванецкого)» Трахтенберг Л.А. «Механизмы комизма в культуре и языке Петровской эпохи»
ФатееваН.А. «Смешное/серьезное/страшное в текстах современной
русской поэзии» Федорова Л. «Маленькие комедии сложных слов»
Шапир М.И. «О неровности равного. Послание Пушкина «Калмычке» на фоне макроэволюции русского поэтического языка»
Шестакова Л.Л. «Помета «шутл.» в словарях русского языка» Шмелев А.Д. «Смех и улыбки в русской языковой картине мира» 10. Молдавский Д. «Василий Березайский и его «Анекдоты древних пошехонцев» // Русская сатирическая сказка: В записях середины XIX—XX века. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1955 11. Норман Б.Ю. «Игра на гранях языка», М.: Литагент Флинта, 2006 12. Пропп В.Я. «Проблемы комизма и смеха. Ритуальный смех в фольклоре (по поводу сказки о Несмеяне)» (Собрание трудов В. Я. Проппа), Научная редакция, комментарии Ю.С. Рассказова. Издательство «Лабиринт», М., 1999 13. «Русская бытовая сказка», Л., 1987 14. Санников В.З «Русский язык в зеркале языковой игры», М.: Языки русской культуры, 1999
