СЕМЬ ИСКУССТВ

К моим первым впечатлениям относится еще и столкновение с женщиной среднего возраста. Я стоял на большой площади и смотрел на окружающие здания. Делая несколько шагов назад, нечаянно наступил ей на ногу. Я не успел извиниться, потому что она была быстрее и закричала на меня: «Черт проклятый!» Мое первое впечатление о самой Москве — этот город построен не для людей, а для каких-то великанов: большие декоративные камни на фасадах, огромные ворота и двери и очень широкие улицы.

[Дебют] Петер Зайдель

ЭПИЗОДЫ ИЗ ЖИЗНИ ОДНОГО ИНОСТРАННОГО АСПИРАНТА

ПЕРВЫЙ РАЗ В МОСКВЕ

Летом 1972 года, первый раз оказавшись в Москве, я еще не знал, что уже через год стану аспирантом МГУ. Мой русский друг Иван Белорусов, с которым я учился вместе в институте в Мерзебурге, взял меня с собой на летние каникулы в Советский Союз. Сначала мы гостили у его родителей в деревне недалеко от Бреста. Потом поехали в Москву и Ленинград. Тогда было очень жарко — тридцать восемь градусов! Вокруг Москвы горели болота. Над городом стоял дым. Иван показал мне здание университета.

Я встал недалеко от памятника Ломоносову, в центре между химическим и физическим факультетами. Фотограф отошел так далеко, как это было возможно, чтобы иметь в кадре весь ансамбль зданий университета. А в центре я в своей белой рубашке получился как маленькое пятно.

К моим первым впечатлениям относится еще и столкновение с женщиной среднего возраста. Я стоял на большой площади и смотрел на окружающие здания. Делая несколько шагов назад, нечаянно наступил ей на ногу. Я не успел извиниться, потому что она была быстрее и закричала на меня: «Черт проклятый!» Мое первое впечатление о самой Москве — этот город построен не для людей, а для каких-то великанов: большие декоративные камни на фасадах, огромные ворота и двери и очень широкие улицы (Садовое кольцо, проспекты Мира, Калининский, Кутузовский).

ГОСТЬ ИЗ АФРИКИ

На второй год аспирантуры я жил на том же четырнадцатом этаже в общежитии МГУ, только в другом блоке. Мой новый сосед был русский — Владимир Иванович Тупицын из Иваново, Володя, тоже аспирант нашей лаборатории растворов. Был он невысок, а его внешность всегда очень аккуратная: блестящие туфли и брюки с отглаженными складками. У него был комплекс маленьких мужчин. Вел он себя корректно, но всегда без положительных эмоций. Во всех окружающих мужчинах подозревал скрытых гомосексуалов, а еще давал советы типа: «Надо быть всегда более хитрым» (… чем другие) или «Покажи, что ты живешь!» С последним я согласен. Для себя я называл его карликом с длинным носом. После успешной защиты кандидатской диссертации Тупицын готовился к работе в Центрально-Африканской Республике (ЦАР) и начал упорно изучать французский язык. При этом он очень гордился своим произношением и считал, что оно у него лучше, чем даже у французов. Он отработал в должности доцента по химии несколько месяцев в ЦАР, а потом приехал на каникулы в Москву. Ему нравилось рассказывать о жизни в Африке и хвастаться тем, что он там однажды стоял на палубе корабля рядом с президентом Бокасса[1] (кровавый диктатор, который позже сделал себя монархом по примеру Наполеона).

В Москве Тупицын не знал, где остановиться. Я же как раз собирался поехать в ГДР на каникулы, так что моя комната в общежитии должна была пустовать. И я просто отдал ему ключ от своей комнаты, чтобы он мог ей пользоваться. Мое доверие его «убило». Володя потом всем нашим общим знакомым рассказывал об этом. Он не думал, что вообще на свете может жить человек, который так поступил бы, просто доверяя другому. Некоторые считали, что с моей стороны это была глупость или легкомыслие. А я горжусь, что помогал человеку, который от других всегда ожидал только плохое. Много лет позже я узнал, что Володя Тупицын покончил жизнь самоубийством. У меня остался другой старый друг аспирантских времен, и когда мы встречаемся, то всегда вспоминаем Владимира Ивановича.

РУССКИЕ — НАШИ БРАТЬЯ

Летом 1974 года американский президент Никсон прибыл в аэропорт Внуково с официальным визитом. Оттуда его повезли в Кремль. Сотрудники химического факультета должны были стоять с флажками в руках на зеленой полосе Ленинского проспекта и приветствовать проезжавшего государственного гостя. Мои коллеги из лаборатории растворов и я тоже принимали участие в этом мероприятии. Нас послали туда, конечно, часа на два раньше, чем надо было бы. Нам стало скучно, и мы начали рассказывать друг другу анекдоты. Я вспомнил маленький диалог между Шпевелем и Хурвинеком[2]. Сын спрашивает у отца:

— Папа, скажи, русские — это наши братья или наши друзья?

Отец отвечает:

— Наши братья, сынок!

— А почему?

— Потому что друзей можно выбирать, а братьев — нет!

Один русский коллега — Сергей Выдрин, обиделся. С тех пор он стал меня называть «брат Петер».

НЕДЕЛЯ В АРМЕНИИ

В сентябре 1975 года меня послали в командировку от университета — в Ереван, на Третье Всесоюзное совещание по релаксационным явлениям в полимерах. В Москве вместе со мной учился аспирант из Армении Гагик Гургенович Карамян. В Ереване я был в гостях у его родителей. Меня там приняли очень приветливо. Я чувствовал себя хорошо. Но на совещание меня не пускали, потому что я был иностранец. Гагик объяснил мне, что причиной стали не какие-то государственные секреты — организаторам было стыдно за низкий уровень представленных исследований.

Гагик организовал для меня интересную культурную программу. Мы были вместе на балете «Гаянэ» Арама Хачатуряна, посетили картинную галерею с произведениями Айвазовского (гениальные изображения моря!). В музее я увидел полную бутылку знаменитого армянского коньяка[3] конца XIX века.

Армянский алфавит я выучил за несколько дней, так что потом мог читать надписи на вывесках на магазинах. Меня угощали типичным армянским хлебом «лаваш»[4], напоминающим тонкие, большие блины, в него заворачивают травы, сыр или мясо. На улицах я пил кофе. Его заваривали в специальных металлических сосудах с широким дном и более узким верхним краем, стоящих в горячем песке.

Мы с Гагиком путешествовали автобусами по стране. Я видел хачкары[5] — каменные кресты, на перекрестках старых улиц. В Эчмиадзине[6] я видел Патриарха Армянской православной церкви и могилы его предшественников. Я отметил, что тут мирно, рядом друг с другом лежат вожди разных веков, и что в Москве такого нет… В местности Гарни восстанавливали эллинистический храм I в. н. э[7].. А потом в одной деревне мы заглянули в какой-то гостеприимный дом и пили молодое вино.

Мне нравился Ереван, и нравилась его архитектура. Все здания были построены из желтых камней[8]. Кирпич редко использовали в строительстве. В центре города по вечерам можно было любоваться освещенным ансамблем из 2750 фонтанов[9] (построили к 1968 году, когда отмечали 2750-летие города). В центре Еревана стоит здание Матенадаран[10]. Там есть рукописи пятого века.

Недалеко от столицы Гагик показал мне то место, на котором в свое время стоял самый большой памятник Сталину — высотой тридцать метров. Когда его пытались снести[11] с помощью танка и железной цепи, по словам Гагика, скульптура упала на солдата. Между районами города есть гора. Районы связаны тоннелем, который построили немецкие военнопленные. Недалеко от него есть мост через глубокую пропасть — в то время это было «популярное» место для самоубийц. За этим мостом на реке Раздан только что был построен самый большой стадион Еревана. Мы посетили один футбольный матч. У входа продавали жареные семечки, а диктор через громкоговоритель предупреждал: «Не орать неприличные слова!» Но народ все равно кричал любимый лозунг: «Судью на мыло!»

При хорошей погоде на горизонте можно было видеть гору Арарат — национальный символ Армении, который теперь находится на территории Турции[12]. За одну неделю я получил большое впечатление о красоте этой страны, ее природе, истории, культуре и гостеприимстве людей. Гагик провожал меня до аэропорта. На память о Кавказе он вручил мне в шутку кусочек кирпича, который лежал на дороге.

В аэропорту через громкоговоритель сообщили, что отменяется какой-то рейс, потому что самолет не в порядке, что пассажиры отмененного рейса, должны садиться на следующий самолет вместе с его пассажирами, которые уже пошли на посадку на свой рейс. Народ стоял перед железной решеткой и начал волноваться, потому что «забыли» объявить, что места на втором самолете есть для всех. Открыли дверь в железной ограде, и народ попёр! Я помню крики одной женщины в этой толпе, как она «обещала» мужу развод, если он не достанет места для их семьи.

Когда я летел обратно в Москву, озеро Севан я не мог видеть, потому что было уже темно.

ПОЕЗДКА В ГРОЗНЫЙ

В лаборатории растворов Шахпаронова со мной работала аспирантка Людмила Верещагина из Грозного. В 1975 году ее родители пригласили меня на ноябрьские праздники к себе на Северный Кавказ. Тогда седьмого ноября был мой двадцать пятый день рождения.

Свободных мест на прямой рейс не было. Я был вынужден лететь в Минеральные Воды и оттуда поехать на автобусе до Грозного. Автобус шел через Нальчик и Грозный до Дербента на Каспийском море. Шофер, представитель какой-то кавказской народности, объявил, что льготные билеты в его автобусе не действительны. Я вынужден был купить у него полный билет, отдал десять рублей, но сдачи у водителя не было — он обещал отдать ее позже. Но я так и не дождался этих трех рублей. Отец моей коллеги Людмилы был «большой человек» в Чечено-Ингушетии. Узнав об этой автобусной истории, он сразу хотел куда-то позвонить и пожаловаться на наглого шофера. Но мы быстро успокоили его и ничего не стали предпринимать.

На окраине города жила бабушка Люды, одна в деревянном доме. На кухне под столом находился погреб. Первый раз в жизни я встретил это старинное русское изобретение — и одним неосторожным шагом оказался одной ногой на этаж ниже. Бабушка пыталась вытащить меня из ямы, но без ее отчаянной помощи было бы легче. Мы побывали в гостях еще и у других родственников Люды. Погуляли в пустом пионерском лагере. Там мы ели вкусные шашлыки.

На следующее утро мы завтракали с отцом Люды по-мужски: бутерброды с красной икрой и «руссиан» водка (мы в шутку игнорировали английское произношение надписи на бутылке). Потом было путешествие по всему городу на черной «Волге». Первый раз в жизни я увидел исламское кладбище: на могилах полумесяцы или звезды вместо крестов. Контактов с чеченцами у нас не было. В одной беседе с отцом Люда сказала ему: «Петер все-все понимает по-русски». Он ответил: «Это хорошо!» Потом сказал задумчиво: «А может, это не так уж хорошо…».

НОВЫЙ ГОД В ЕГИПТЕ

Последние два года аспирантуры я дружил со стажером из Египта Абу Бакром. Его внешность соответствовала нубийскому типу южных жителей этой страны. Он пригласил меня на встречу Нового года в свое посольство в Москве. Там состоялся банкет. Посол приветствовал всех участников по очереди рукопожатием и говорил каждому добрые слова. Я сделал вид, что понимаю его, улыбался и кивал головой. Абу Бакр сказал мне позже, что посол не понял, что я иностранец. На банкете нас угощали датским пивом в банках. Мой друг объяснил мне, что их религия не разрешает пить спиртные напитки. Но если очень хочется, то можно. Мы выпили немного. Моим землякам я не стал говорить о визите в посольство, где я был — ведь, в принципе, я был на территории капиталистической страны[13], хоть и временно. И ничего со мной не случилось.

По моей просьбе Абу написал для меня лозунг по-арабски:

«Есть только один бог и это Аллах, и Магомед является его пророком». Я переписал арабский шрифт на большой лист бумаги. Этот плакат висел в моей комнате до конца моего пребывания в Москве. Почему я повесил эти слова из Корана? Я хотел, чтобы гости видели, что мои интересы не были ограничены только химией и марксизмом-ленинизмом[14]. Наверное, моему другу Абу-Бакру было приятно, что у меня висел этот текст, хотя я об этом даже не думал.

У меня на стене была еще цитата из песни Саймона энд Гарфанкеля[15]:

I am a rock,
I am an island.
But the rock feels no pain,
And an island never cries.[16]

Благодаря этому я каждый день получал боевое настроение при стремлении к успешному окончанию аспирантуры. Видимо, это помогло немножко.

ДЕСЯТЬ РУБЛЕЙ

Летом 1976 года моя тогдашняя жена Ангелика была у меня в гостях в Москве. Когда мы поднимались на эскалаторе и разговаривали между собой по-немецки, перед нами на две ступеньки выше стоял мужчина среднего возраста. У выхода на улицу он остановил нас и начал говорить, какая мы красивая, симпатичная пара. Видимо это подняло его настроение, и он начал вслух рассуждать, что доброго мог бы для нас сделать. Наш попутчик начал что-то искать в своих карманах, потом вынул кошелек, взял оттуда десять рублей и подарил их нам. Когда мы вернулись обратно в общежитие, я рассказал своему другу Валерию об этом случае. Он комментировал это примерно так: «Я живу уже столько лет в Советском Союзе и в Москве, но чтобы мне на улице подарили деньги, такого со мной еще не было».

Видимо, мы случайно наткнулись на чудака неопасного типа. Надо еще отметить, что десять рублей в 70-е годы прошлого века были еще немалой суммой: проезд на метро стоил тогда пять копеек. Значит, за эти десять рублей можно было проехать на метро двести раз, или в переводе на вино — купить три бутылки моего любимого портвейна.

НА ОВОЩНОЙ БАЗЕ

Осенью 1977-го года сотрудники лаборатории растворов должны были «добровольно» участвовать в субботнике на овощной базе. Они специально спрашивали у парторга химического факультета, можно ли меня, иностранца, взять с собой. Тот ничего не имел против. И так мы, около десяти научных работников мужского пола, дружно начали разгружать вагон с арбузами из Волгоградской области. Груз частично был испорчен: попадались разбитые и помятые арбузы. А процентов восемьдесят доехали целыми. Мы аккуратно работали, чтобы не нанести ущерб хорошим арбузам. Несколько раз во время работы мы выбирали особенно большой и красивый арбуз, резали его на куски и съедали. Против этого никто ничего не имел. Когда работа была закончена, и вагон стал пустой и чистый, один коллега положил хороший арбуз в сетку, и мы вместе пошли к выходу, на КПП (контрольно-пропускной пункт) овощной базы. Там нас остановил мужик с фуражкой на голове и с красной повязкой на рукаве. Он, очевидно, считал себя представителем советской власти и официально заявил, что этот арбуз в сетке ни что иное, как попытка кражи. Стал угрожать, что сообщит об этом случае в университет, а затем предложил нам разгрузить еще один вагон, и тогда он ничего никуда не сообщит. Наш руководитель, доцент химического факультета, согласился. После этого я стал его презирать за трусость. Позже я расценил этот случай как свидетельство страха, который остался в русском народе после репрессий сталинских времен. Когда мы разгружали второй вагон, одновременно проходило партсобрание моих немецких товарищей в университете. Мое отсутствие осудили как самовольный выбор приоритетов.

СЫРЫ И ВЕЧНОСТЬ

В Москве я стал любителем различных сортов вкусного сыра: брынзы, «Костромского», «Останкинского», «Советского» и «Российского». Я заметил, что «Советский» сыр был дешевле, чем «Российский». С этим «открытием» я обратился к своему другу Валерию и спросил у него, почему это так. А он ответил, что «советский» — понятие временное, преходящее, а «российский» — вечное.

У «ЖУЛИКОВ»

На последнем году моей аспирантуры я обыкновенно гулял по субботам с друзьями в парке на Ленинских Горах, недалеко от Москвы-реки. Там собирались коллекционеры монет, почтовых марок, значков, орденов, а также любители старых книг и джинсов. Мы между собой называли эту публику ласково — «жулики». Однажды подозрительный молодой человек с выбитым передним зубом спросил у меня, сколько я хочу за джинсы, которые были на мне. Поскольку они были уже не новые, я сказал — двадцать рублей. Он моментально исчез. Наверно, испугался, что я провокатор и сотрудничаю с милицией или КГБ, раз назвал такую низкую цену. Я узнал позже, что аналогичные фирменные джинсы стоили в тех кругах около ста пятидесяти рублей. Тогда это было больше, чем месячная зарплата рабочего или научного сотрудника[17].

СТРАНА СКАЗОК И ЧУДЕС

У меня был еще один друг в Москве: Сергей из Смоленска. Мы дружили на почве филателии, интересных разговоров о России и ее истории. В 1978 году 23 февраля мы вместе отметили юбилей шестидесятилетия Красной Армии. Это было «серьезное» мероприятие: я потом болел три дня. Однажды Сергей пришел с прогулки по Ленинским горам и заявил: «Сегодня мне предложили обрез за пятьсот рублей». В качестве комментария он произнес свои любимые фразы: «Россия — это страна сказок и чудес. У нас можно достать все, кроме атомной бомбы, а ее, наверно, можно достать на рынке в Одессе». Глядя на большую карту Советского Союза на стене в его комнате в общежитии, я сказал ему: «Вот российская империя, которой уже триста лет!» Он согласился и дал мне объяснение, как она стала самым большим государством в мире: «Не потому, что русские были очень агрессивные и все время завоевали соседние территории. Эти огромные территории за Уралом были практически пустые, никому из других держав ненужные, лес, вечная мерзлота и малочисленное местное население».

Прогулки тех далеких лет по любимой Москве (фото из личного архива).

Примечания

[1] Жан Бедель Бокасса — один из самых эксцентричных диктаторов XX века: священник, сержант, прогрессивный президент Центральноафриканской Республики, лидер «социальной эволюции Черной Африки». Самопровозглашенный император, католик, пионер (принят в Артеке) и — как поговаривали — людоед.

[2] Спейбл и Гурвинек — популярные герои чешского театра кукол, созданные великим чешским кукольником и антифашистом Йосифом Скупой и сохраненные, несмотря на все ужасы концлагеря.

[3] Исторические документы доказывают, что виноградарством и виноделием в Армении занимались с XV в. до н. э.

[4] Лаваш известен в мире как «армянский ломкий хлеб» или «армянская лепешка»; с 2014 года включен в список нематериального культурного наследия ЮНЕСКО.

[5] Хачкары — каменные стелы с резным изображением (или в форме) креста. С 2010 г. внесены в список ЮНЕСКО.

[6] Эчмиадзинский монастырь Армянской апостольской церкви — местонахождение престола Верховного Патриарха Католикоса всех армян. Входит в список Всемирного наследия ЮНЕСКО.

[7] Храм Гарни (I в. н. э.) — единственный сохранившийся на территории Армении дохристианский памятник, относящийся к эпохе язычества и эллинизма.

[8] Ереван построен из знаменитого известкового армянского туфа розовато-желто-кремовых оттенков.

[9] «Поющие» фонтаны находятся на площади Республики, перед зданием Музея истории Армении.

[10] Институт древних рукописей Матенадаран имени св. Месропа Маштоца в Ереване — крупнейший научно-исследовательский центр армянской письменной культуры.

[11] Памятник Сталину в парке Победы Еревана (1950) — самый большой памятник в СССР. Скульптура вождя была демонтирована в 1962 г. после разоблачения культа личности.

[12] Арарат, священная для армян гора — едва ли не самый известный символ Армении.

[13] В СССР посещение посольства капиталистической страны без особого разрешения было серьезным преступлением.

[14] В вузах СССР одним из основных обязательных предметов был марксизм-ленинизм — это делалось в целях «воспитания верных ленинцев», поколений молодежи, которые не могли бы оспаривать ценности стоящей у власти партии (КПСС). В данном контексте автор иронизирует над «ведущей ролью марксизма-ленинизма».

[15] «Саймон и Гарфанкел» (англ. Simon and Garfunkel) — американский дуэт Пола Саймона и Артура Гарфанкела (1960-е гг.), трижды получивший премию «Грэмми».

[16] «Я скала,/Я остров./А скала не почувствует боли,/И остров слез не прольет» (из песни «Я скала» Саймона и Гарфанкела).

[17] Месячная зарплата младшего научного сотрудника (80–110 руб.), рядового инженера (100–120 руб.).