СЕМЬ ИСКУССТВ

Инсульт его поразил тоже на Невском. Был жаркий августовский день 1974 года. Скорая помощь отвезла его в больницу. Эту отвратительную больницу, где его положили на продавленную кровать, где не было сменного постельного белья. Я приехала вскоре. Тяжелый инсульт, паралич. Так он и умер, не приходя в сознание.

Борис Неплох

С ДУШАМИ ЧЕРЕЗ РЕКУ СТИКС

Из рассказов главного врача писательской поликлиники в Ленинграде

У Гиты Яковлевны Лихачевой ряды книг с писательскими автографами. Беру наугад: «Мудрому доктору от непутевого пациента. Андрей Битов. Воскресный день августа 1980 г.»

В Монреале лишь часть библиотеки, а основной фонд остался в Петербурге. Почти 30 лет работала Г.Я. Лихачева главврачом писательской поликлиники в Ленинграде и знала ленинградских писателей не столько по их книгам, сколько по историям их болезней. Со многими дружила. Как доктор и поверенный в делах видела, что за фасадом внешнего благополучия, высоких гонораров, государственных премий, персональных машин порой скрывалась глубоко несчастная, истерзанная жизнь — с изменами, разводами, тяжелым похмельем, жестокой цензурой и партийными проработками. От личных неудач, от окружающего вранья многие искали утешение в бутылке. А это был путь к падению. Творческому, во всяком случае.

Люди неталантливые, а иные и вовсе — малограмотные — компенсировались в общественной работе, в верности идеологии, в написании писем — от госбезопасности до Политбюро. Доктор Лихачева однажды стала свидетельницей, как прославленная ленинградская поэтесса Ольга Берггольц сказала одному из таких «писателей», когда тот подошел к ней, рассыпаясь в любезностях: «Негодяям руки не подаю!»

А чаще всего главный доктор писательской поликлиники была чем-то вроде Харона, который перевозил души умерших через реку Стикс. Ее вызывали, когда надо было запротоколировать смерть.

Еще про Ольгу Берггольц:

— Незадолго до смерти писательница перенесла операцию. Был перелом шейки бедра — ночью, проснувшись, неудачно потянулась за книгой и упала. Как же она, бедная, страдала в больнице от боли и одиночества!

Об Анне Ахматовой:

— Ее всегда преследовала житейская неустроенность, неприютность. Когда ей наконец дали трехкомнатную квартиру в писательском доме на Ленина (там же, кстати, была и наша поликлиника — с ней вместе жили еще шесть человек — ее близкие. Это ей, конечно, мешало работать, и она уезжала к себе в «будку», как она называла свою скромную дачу в Комарово.

Доктор Лихачева уже жила в Монреале, когда ей пришло письмо от знакомой: та слышала по радио рассказ Виктора Конецкого, где писатель упомянул главврача их поликлиники.

— Было все так, — говорит она. — В начале 80-х годов у Виктора Конецкого появилась возможность съездить в Париж, в командировку. Он пришел ко мне за медицинской справкой. Пока я его слушала, измеряла давление, он мне и говорит: «Хочу встретиться с Викой Некрасовым». Так он называл писателя Виктора Платоновича Некрасова, который тогда уже жил в Париже. Прошло, наверно, месяца два, я дежурила в поликлинике. Звонок из квартиры Конецкого: «Гита Яковлевна, прошу вас прийти ко мне — у моего гостя сердечный приступ. Поднимаюсь на пятый этаж к Конецкому. Вижу там взволнованного хозяина и умирающего гостя. Срочно делаю укол, вызываю кардиологическую бригаду — все напрасно, человек умирает. Тут Конецкий мне все рассказал. Когда он был в Париже, встретился, как и собирался, с Виктором Некрасовым. Некрасов попросил передать привет своему школьному товарищу. Писать ему Некрасов не хотел, боялся навредить — времена были еще те. Конецкий, когда приехал в Ленинград, связался со школьным другом Некрасова, и тот пришел к нему домой, захватив старые фотографии. Рассказывая о детстве, человек, видно, разволновался, и не выдержало сердце. «Что же делать? — Конецкий не находил себе места. «Как я сообщу его жене?! — Гита Яковлевна, умоляю, не уходите, иначе здесь будет еще один труп». Я, следуя инструкции, вызвала милицию, дождалась машину из морга, успокаивала хозяина квартиры. Потом Виктор Конецкий написал об этом рассказ. Рассказ не обо мне, я так названа, к слову. Рассказ о двух школьных товарищах, оказавшихся по разные стороны железного занавеса.

Рисунок Леонида Рахманова

О своем знаменитом однофамильце — академике Дмитрии Сергеевиче Лихачеве:

— В 1970 году его постигло страшное горе. У него были две дочери-близнецы. Одна из дочерей — Вера — личный секретарь. Когда она выходила из своей машины, ее сбил насмерть несущийся на полном ходу автомобиль.

Об Иосифе Бродском:

— Он только вернулся из своей ссылки и сразу заболел. Об этом сообщил его отец по телефону: «У Иосифа температура 40». Приехала к ним домой. Осмотрела. Абсцесс. Нужно срочное хирургическое вмешательство. Лучше всего эту операцию могли сделать в Сестрорецкой больнице. Но главврач заартачился, туда нужно было специальное разрешение. Еле уговорила. Сказала, что привезу больного на своей машине — была в моем распоряжении белая санитарная «Волга» с красным крестом. Бродскому успешно сделали операцию. А потом пришел ко мне и он сам с огромным букетом гвоздик.

Всякие бывали, конечно, с писателями истории. Вот Михаил Александрович Дудин и героя Соцтруда имел (Гертруду), и секретарем писательской организации был, и в обкомах заседал, а сумел остаться человеком сердечным, добрым и понимающим.

— Когда он ездил заграницу, все старухи у него просили привезти лекарства. И он никому не отказывал. Однажды звонит мне: «Гита, достань через аптеки лекарство — меня очень просили». Называет какое. Я обращаюсь к заведующей аптекой, а та условие: томик Фитцджеральда. Рассказываю о поставленном условии Дудину. Он: «У меня есть эта книга, присылай кого-нибудь». Делал он это от чистого сердца, от доброты душевной.

О Борисе Борисовиче Томашевском — переводчике и литературоведе:

— Как-то я с ним встретилась на Невском проспекте, на солнечной стороне. Он меня увидел, пошутил: «Вот прогуливаюсь мимо зданий, которые построили архитекторы Пытелли и Растрелли». Инсульт его поразил тоже на Невском. Был жаркий августовский день 1974 года. Скорая помощь отвезла его в больницу. Эту отвратительную больницу, где его положили на продавленную кровать, где не было сменного постельного белья. Я приехала вскоре. Тяжелый инсульт, паралич. Так он и умер, не приходя в сознание.

Про Веру Федоровну Панову и ее мужа Давида Яковлевича Дара:

— Однажды, в конце 60-х, из дома творчества писателей в Комарово позвонил мне взволнованный Дар и сказал, что у Веры Федоровны начались какие-то странные симптомы: она могла потерять сознание на какое-то мгновенье. Все описанное мужем Пановой указывало на так называемые «джексоновские припадки» — предвестник инсульта. Как главврач писательской поликлиники, я имела возможность вызывать в качестве консультантов медицинских специалистов любого уровня. Тем более дело касалось такого известного на всю страну человека, как Вера Панова. Со мной поехал профессор Акимов из Военно-Медицинской Академии. Японский аппарат для проверки сосудов был тогда в Ленинграде только в одной больнице и только в единственном числе. Привезли с большими сложностями Панову, а аппарат, как назло, сломан. Но и без аппарата было ясно: положение очень серьезное. В больнице, а точнее — в двух — Пановой пришлось провести около полугода. А выписавшись, она уже не могла обходиться без медсестер, массажисток, сиделок и чтеца, который бы развлекал прикованную к постели писательницу. В качестве чтеца с жалованьем 10 рублей в день был приглашен никому тогда неизвестный Сережа Довлатов. Этот период в своей жизни Довлатов потом описал в рассказе «Последний чудак. История одной переписки». Герой рассказа — Давид Яковлевич Дар, муж Веры Пановой, а во время ее долгой и тяжелой болезни — главная сиделка.

А вот еще история:

— Был в Ленинграде писатель — Ефим Добин. Критик и литературовед. Добродушный, кругленький, маленький, как шарик. В молодости служил на флоте политруком. Про него шутили, что его списали с корабля из-за детского роста, что он якобы до писсуара не дотягивался. Ох, и досталось Ефиму Семеновичу в жизни! В 1937 году после очередной проработки в Доме писателей, упал он в обморок, думали — умер. Его увольняли с работы, исключали из партии, потом восстанавливали, принимали на новое место. В перерывах между всем этим он писал книги: о Гоголе, о Чехове, о Козинцеве и Трауберге, об Ахматовой и еще много других. От переживаний здоровье какое у него могло быть?! И мне, как доктору, конечно, приходилось часто бывать у него дома. Однажды я обратила внимание на акварель, которая висела на стене в его квартире: васильки! Яркие, пронизанные светом. Я говорю Добину: «Какая у вас замечательная картина. Он отвечает: «Еще бы! Это же Шагал! Мне эту акварель Козинцев подарил со словами: «Фима, когда ты станешь совсем старый и тебя перестанут печатать, ты продашь эту картину и будешь очень богатый». Козинцеву эта работа Шагала досталась от Эренбурга, а тому подарил сам художник — они дружили еще с юности.

Но самым большим знатоком и любителем живописи был среди писателей Геннадий (Гдалий) Самойлович Гор. Он родился в 1907 году в тюрьме, в Верхнеудинске, куда за революционную деятельность были заключены его родители. Были у Гора две главные темы в литературе — фантастика и живопись. Он написал книги о художниках — Федотове, Перове, Сурикове. И сам собирал картины известных мастеров. Распоряжалась хозяйством и деньгами в семье Горов его жена Настя — могучая блондинка. И вот такая сцена. Звонок в дверь. Входит художник. Гор ему: «Ну, покажи, что принес. Выпить, наверно, хочешь?». Потом, обращаясь к жене: «Возьми у него картину и дай ему десятку». Через месяц-другой все повторялось снова. Знаток Сезанна и французских импрессионистов Геннадий Самойлович Гор оценивающим взглядом смотрел на принесенную картину и в лучшем случае произносил:

— Настя, дай ему сколько он попросит…

Тем художником был Михаил Шемякин.