В этой серости кромешной
Я пометил тайным знаком,
Кто тоскует о нездешнем,
Кто радеет об инаком.
СОРОК СТИХОВ ДЛЯ «СЕМИ ИСКУССТВ»
Успеть бы сжаться в гранулу,
В крупицу купоросную,
Когда эпоха грянула
Сыскная и допросная.
Хоть пятнышком обшлаговым
Прожить своё столетие,
Но шествий многофлаговых
Не присягать соцветию.
* * *
Давайте всё же выпьем
За подлецов:
Они в эпоху вбиты
Заподлицо.
Какими нас иными
Ни сотвори,
Тельцами кровяными
Они в крови.
* * *
ЛИЦО ГЕНЕРАЛА
Сперва перед ними проплыло лицо генерала
Г. Бёлль, «Где ты был, Адам?»
Сперва перед ними проплыло лицо генерала.
«А где ж твоя свита, лицо?» — «Я без свиты плыву».
И взгляды шеренги лицо генерала вбирало.
Вбирало, чтоб жить? — Нет, вбирать, оседая в траву.
«Куда же плывёшь ты, лицо?» — «Я — к ружейному залпу.
Отечество бредит повзводно, к нему я плыву.
Всё в корчах оно, вот его ещё только и жалко,
И алый знак доблести* держит ещё на плаву.
К чему эти люди с их аурой незаурядной?
Железной метлою в ошмётки нас всех замели.
Сыграйте побудку моим мертвецам ненаглядным,
Чтоб вышли они вереницей из этой земли.
И сразу сыграйте вторую, чтоб строились в пары.
И пусть зашагают — вот только не знаю, куда.
И пусть приникают и стелются низом пожары,
И мимоидущим пусть честь отдают города».
Примечание
* (Стивен Крейн, «Алый знак доблести»)
* * *
Верхового папаха выше конька на крыше,
И рука с нагайкой висит, как плеть. Он совсем
Не натягивает поводья. Наитья свыше
Словно ждет, и прикрыты глаза. О, кому повем
Это мнимое безразличие, эту сойку,
С криком страха взлетевшую всаднику наперерез —
Так, что дом обернулся испуганной поломойкой,
А его визави чердаком повёл и исчез!
Что остались, те в землю ушли по горшки с геранью,
Рядом пуганый куст за забором спрятаться мнит…
Верховой растворяется в воздухе хмурой ранью,
Остаётся страх, и забыть себя не велит.
* * *
Все вокруг — семь пар нечистых,
И потуги их напрасны,
Хоть они себя и числят
По высокому кадастру.
В этой серости кромешной
Я пометил тайным знаком,
Кто тоскует о нездешнем,
Кто радеет об инаком.
Чтоб осилить дух приказный,
Что от века въелся в кости,
Я вытачивал сарказмы
На точиле тихой злости.
И пронзительную притчу
О последнем человеке
Я пересказал по-птичьи
И переложил на ветер.
Ветер — друг моих стараний.
Он постиг мою уловку:
Путевой обходчик ранний
За меня ведёт вербовку.
* * *
Нас зачислят по ведомству белых ворон,
Управлять будет белого бреда барон,
И корпеть над листом станем вскладчину —
Эта сладкая наша солдатчина.
Всё, что мы намаракаем там на полях,
Возвестят с кафедральных соборов,
И прибьют над дверьми
И полюбят вельми —
Это станет звездой и дозором.
* * *
Всё ей мнится, что она силу копит,
Что зерно свободы брошено в пашни.
А на деле — курит опий утопий
И, несчастная, заходится в кашле.
* * *
Шёл пО морю, как пОсуху,
Сшибал барашки посохом,
Вокруг плясали блики на воде,
И светлячок с подветренной
Садился на берет ему,
Вдали другой — и далее везде.
Мазками и намётками
Там, под его подмётками
Светилась бездна и его звала,
Ждала его и верила
И расстоянье мерила —
И снова колыхалась и звала.
А звёзды удивлённые,
Плакучие, солёные —
Над ним сбивались в шлейфы, в караван;
И словеса искомые,
Над брызгами рекомые,
Подслушивал — и млел Левиафан.
* * *
Он чесался бортами о выступы скал,
Он полипов хотел соскрести, прилипал,
И отправиться в чистые воды,
Потому что он жаждал свободы.
Только к пятнице в румбах и галсах
Он запутался — и испугался.
Налетели ветра, санитары морей,
И надели рубаху его же снастей,
И солёной водой опоили,
И на дно отдохнуть уложили.
* * *
Всплыло имя Пунина,
Сделалось светло.
Но, не загарпунено,
Взяло и ушло.
* * *
Этот неслух мамы рОдной
Знай ходил за путеводной,
На ходу суя в карманы
Ветошь рваного тумана.
Этот путевой обходчик,
Серый на белесом фоне,
Пробирался с молоточком,
Чтоб сыграть на ксилофоне.
И подрагивали пейсы,
И, покуда город спал,
Всласть играл обходчик рельсов
Нам на ксилофоне шпал.
* * *
В 18** году
В городе N
Две звёздочки, две, два таких симпатичных бельма,
О нет: две пушинки на стебле, подуй — облетели.
Глазницами маски пустотная щурится тьма,
А две, что остались — нет смысла в них в самом-то деле.
Как глупо сидеть в карантине и ждать перемен!
Объехать его на кривой или взять на арапа!
— Скажи, имярек, проживающий в городе N…
— Для крепа и крапа, учитель, для крепа и крапа.
— Но если и впрямь проживаешь ты в городе N,
Чего ты там ждёшь, почитаемый за мизантропа?
И сколь же причудлив (а, может быть, обыкновен)…
— Я глухо задраил ковчег моего хронотопа.
* * *
Бойтесь, други, суеты
Пуще тлена;
Бойтесь, други, темноты,
Где сирены.
Вы ушной заткните ствол
Ватой волглой,
Вы пишите, други, в стол,
В ящик долгий.
Стиховая кутерьма
Есть не просит;
Долгий ящик не тюрьма,
Только проседь.
* * *
ГОРОД
Домовых и амбарных (Речь идёт о книгах)
Он хранитель и друг,
Вседержитель фонарных
Или вольтовых дуг.
Выставляющий ставень
На потеху ветрам —
Приснопамятно славен
Опустелым дворам.
День прошёл не во благо,
Ночь берётся внаймы;
На подходе ватага
Челобитчиков тьмы.
Льётся тьма в котлованы
Как вино в пиалы,
И подъёмные краны
Занимают тылы —
Под вечерние вздохи,
Под цикадный трезвон,
Чередою пророков,
Не вошедших в Канон…
«Я скажу тебе кратко, (Голос свыше обращается к уснувшему городу)
Почему ты неправ.
Я сверну тебя в скатку,
Затолкаю в рукав».
Город вздрогнул спросонок,
Сел на все тормоза
И замазкой оконной
Протирает глаза.
* * *
Память города хранится
На семи его холмах,
В книгах мёртвого провидца,
Да ещё приходит в снах.
Город поднял разводные
Плавники своих мостов,
Скалит зубы коренные
И уже отплыть готов.
Плавниковый поднят веер,
Площадной забил фонтан.
Город — выдумка евреев:
Рыба-кит Левиафан.
Опустело свято место
И сиротствуют холмы.
Город — он того же теста,
Что Давидовы псалмы.
* * *
Рваной ветошью тумана
Он укутан и обложен,
Скрыт под белою нирваной —
Как достать его из ножен?
Притаился перелесок,
Звук не вырвется из ваты.
Встал, укутанный белесым,
Столб — дозорный в маскхалате.
Встал другой, как страж разлуки:
Поперёк дороги дальней
Он выбрасывает руку,
Покраснев огнём сигнальным.
* * *
Не напиться, не топиться, и не для свидания —
Я хожу вокруг колодца вот с каким желанием:
У Творца не заслужил я — что ж! — аудиенции,
Но хотя бы гляну в прорезь для корреспонденции.
* * *
Облака разбрелись по углам своего правожительства,
И луна утвердила вверху циклопический глаз.
И что ищется, то и обря… Отчего же дрожите вы?
Оттого, что не город, а высится странный каркас.
Это кто же тебя напридумал, какая кикимора
Ядовитую лунную жуть расплескала с небес?
Кто тебя надоумил — исчадие, призрак и выморок —
Наборматывать бред кирпича и фанеры в развес?
Вот в таком-то и жить и глотать эти лунные ампулы,
Этот оползень света Атлантом держать на плече
И по крыше крутой восходить восхищённым сомнамбулой —
Вот такому-то я присягнул бы на лунном луче.
* * *
Сколько я видел картинок лубочных и переводных,
И этикеток, и марок, и заоконных пейзажей,
И разворотов, и фокусов прочих иных, —
Да только что из того! — вот что мне удивительно даже.
Что прикипело к сетчатке? — Всего ничего.
Хоть бы один зацепился какой захудалый образчик!
Царство моё, по всему, не от мира сего —
И ни к чему не даёт прилепиться Верховный Приказчик.
Всё, что я делал — выделывал странные па.
Что-то водило и корчило и вытворяло ужимки.
И никуда-то меня не вела никакая тропа,
Я только падал и дёргался, словно паяц на пружинке.
Где моё царствие? Чахнут мои берега.
Где и когда я сойду с наболевшего круга?
Пусть оглашённые вОроны вскрикнут у городского герба,
И мурава фиолетовой станет с испуга.
* * *
Бог с моим народом
Заключил Завет.
Заключил с народом,
А со мною — нет.
Даже хлынут воды —
Не возьмёт в ковчег
Своего народа
Боковой побег.
Пусто в нищей кружке,
Видно за версту:
Ушки на макушке,
Брань на вороту.
Без вины обижен,
Сник и промолчал.
Что же: Им не избран,
Но Его избрал.
А на грудь надета
Жёлтая звезда —
Пробный шар Завета
И моя беда.
* * *
Зажигаю свет с Востока
Искрой смысла потайного.
Я, двойного зренья дока,
Во провидцы коронован —
За волшебное кресало,
За высокое юродство,
За раздвоенное жало
Мудрости и чужеродства.
* * *
Норов твой узнать хочу,
Томная куница.
Я свой взгляд как нож точу
О твои ресницы.
Чьи повадки у куниц?
Чьи у них альковы —
За опушкою ресниц,
В глубине зрачковой?
Там, покамест не у дел,
Но в преддверье близком,
Два министра тайных дел,
Тёмных два мениска.
Кто в покои эти вхож,
Томная куница?
Я свой взгляд точу как нож
О твои ресницы.
* * *
Небо наклонилось низко,
Ель размахивает кроной
И вчиняет небу иски
От любви неразделённой.
Вздулось озеро мениском,
Пузырём подземной браги.
Небо наклонилось низко,
Темнота надела краги.
* * *
Воздух сада прослоённый,
Цветниковая краса.
Медлят пчёлы-почтальоны:
Позабыли адреса.
Чтобы завязь вышла в князи, —
Сохрани, воздушный слой,
Вензеля арабской вязи,
Выводимые пчелой.
* * *
Дом сумерек, царство теней.
К чему дознаваться о многом?
Вот сумрак ползёт из щелей,
Вот память плывёт осьминогом.
Кто шапку ломает в окне?
Чьи предки колышутся в раме?
А фары плывут по стене,
Как рыбьи глаза на экране.
* * *
Бредили, словно актёры на выходе:
Вот бы сыграть нашу роль — поперёк!
Фронду подать нараспашку, навыкате…
Где уж нам! Каждый себя поберёг.
Взгляды почуяв колючие, злобные, —
Словно двустволка нацелена в спину —
Фронду мы спрятали в пазухи лобные,
В сосредоточенность и дисциплину.
* * *
Этот водного кадастра ревизор,
Повисающий вуалью у озёр —
Он семейства занавесок или шор.
Он разметчик, он штриховщик, он гримёр,
Он в линеечку в косую ретушёр!
Косина, наклон, угольник водяной
Надвигаются бурлящею стеной.
Шалопут богоспасаемой дыры,
Водяной берёт округу в топоры —
Лупит в люки, в желоба, в тартарары!
* * *
Соискатель теснин или медленных оползней вкладчик!
Как раскроется вдруг шестикрылье твоих падежей —
Ты зависнешь тогда над землёю своей незадачи,
Поводырь облаков, голубой пустоты казначей.
— У моей незадачи от гордости выросли крылья,
Я своею бедою напьюсь, как живою водой.
Комариных грехов, неотвязных грехов камарилья —
Плащ романтика позднего реет и реет за мной.
Крупной дробью литой отдаётся во мне, крупной дрожью
Этот город кривой, переулков своих коновод.
Разведите мосты! Влейте городу кровь носорожью!
Вот таким я его узнаЮ — этот город и год.
* * *
Вышли из города тихим кварталом.
Там, нисходя к нашим лицам,
Солнце закатное перебирало
Медеплавильные спицы.
Сим удлинённым перстам указующим
Мы подчинились охотно:
Мы поднялись по ним, как по связующим,
На поднебесную сходку.
* * *
Горожанка в муфту прячет
Обручальное кольцо.
Вот заснеженная дача,
Флюгер, будка и крыльцо.
Дверь осела, заскрипела,
Кто-нибудь в неё войдёт.
Но кому какое дело,
Что потом произойдёт?
Зря ты ждешь об этом вести;
Невелик с неё барыш.
Ты — душа жилых предместий,
Обитательница крыш.
Но побудь картиной в зале
И пылинками в луче,
Поживи в столе, в пенале,
В зажигательном стекле.
И сумеешь криком птицы
Прошлое схватить, связать;
Флюгер, будку, половицу
Вспомнить и пересказать.
* * *
О ТОМ, КАК ЦАРЬ НЕСМЕЯН ОБНАРУЖИЛ,
ЧТО У НЕГО НЕТ ЧУВСТВА ЮМОРА
Эй, кричит, милка! Эй, говорит, жёнка!
У меня, говорит, с юмором напряжёнка.
Не знаю ещё, кто тому виною,
Но где оно, чувство моё юморное?
А она: ну и что, говорит, мол, достанем на рынке.
А не то, говорит, выпей молока крынку.
Он тогда ей с ехидцей: хоть я, говорит, царь, а не деспот,
Но всё ж ты, жена, знай, говорит, своё место.
А то ведь с твоим, говорит, молоком да укропом
Нас, говорит, засмеёт вся Европа.
Ведь по нынешним, говорит, мировым стандартам:
Который царь без юмора — бита, значит, евойная карта.
Приняты срочные меры:
Приглашены камергеры,
Камердинеры и лакеи,
Два грума и три жокея,
Рикши, кули и гейши,
Юродивый Семён Корейша —
Но только бедному царю Несмеяну
Не бывать чувством юмора обуяну.
* * *
Ветка нагнулась лазутчицей грустною,
Глянула в форточку — и распрямилась.
И донесение бросила устное
Ветру — на гнев его или на милость.
Сразу ударили градины свежие,
Бисер посыпался на мостовую —
И побежал сумасшедшим невежею
Взапуски с ветром и напропалую.
Вот наскочил на кого-то в воротах
И за грудки ухватил простофилю:
Хвастает нА ухо и в отвороты,
Как его встретили и проводили.
* * *
Тебя живой загадкой
Придумал фантазёр:
Твой нос разбил палатку
У наливных озёр.
О, хрупкая! Стеклярус!
Возлюблена навзрыд!
Будить восторгов ярость
Тебе не станет в стыд.
О, как же метит больно
Дуплет зрачков твоих!
Твои глаза — две штольни,
Кому-то падать в них.
Спустив на эти жерла
Ресничные чехлы,
Ты снова станешь первой —
И выше похвалы.
А кто-то пусть проносит
Зарубкой на судьбе
И на щемящей ноте
Всю память о тебе.
* * *
Ходуном ходит вьюшка, напуганы вдрызг домочадцы,
Воет пёс у ворот, ускоряет круги вороньё —
То ли яды эпохи в подземные воды сочатся,
То ли землю трясёт от талантов, зарытых в неё.
Но хоть этак, хоть так, а одна незадача выходит.
Эй, сестрица, скажи: у кого призанять бы ума?
Бойтесь, други, дракона с головой о семнадцатом годе
И дыхания им заражённого социума.
Ухожу на восток. Никому не сыграю побудку.
И о том лишь тревожусь, волхвую, радею, пекусь,
Чтоб вулкан, как старейшина края, раскуривал трубку,
Чтоб над елью завис уссурийской тигрицы прикус.
* * *
Не для вящей глухой молвы,
Не грядущего эха ради —
Я зароюсь в листья травы,
Как в неизданные тетради.
И как будто бы стянут в жгут
Слуха, шороха и волненья,
Как глухие читают с губ,
Я прочту Твоё откровение.
* * *
Чтоб в мире не стало гирше,
Поэты следят, досужи:
Дождём накропают вирши —
И сразу упрячут в лужи.
* * *
Хочешь долго помнить о том поэте?
Что ж: высокой немочью занедужь.
А внизу пусть на площадь сбегутся дети —
Погадать на октановых числах луж.
(Цветные бензиновые разводы луж)
***
Если ветер ёлку взял за холку
И успел шепнуть бурундуку:
«Ну-ка, выдь на пару кривотолков —
И доложь про всё, как на духу» …
Чайки ли небесные воскресли
И влетели сдуру в шапито?…
Вышеупомянутому «если»
Не подходит никакое «то».
***
Два стиха о моих стихах
1.
Мои удельные князья
Не набиваются в друзья:
Обиженно отвёрнуты,
Носы и плечи вздёрнуты.
Мол, я их правлю часто.
Мол, я дарю их редко.
Мол, мне, как дым чадящий,
Они бывают едки.
2.
Мои стихи не гладкие —
Как бы утята гадкие.
Но вскорости воспримутся,
Как сказки дяди Римуса.
