СЕМЬ ИСКУССТВ

Писатель умер неизвестным широкому читателю. Вдова обмолвилась о даре покойного загадывать сны. Муж изучал портрет испытуемой особы, набрасывал сюжет сновидения. Наутро велел везти себя к жертве манипуляции, намереваясь свериться с ночным досье. Напуганные обыватели пытались подкупить мага. Всякий раз затея оканчивалась провалом, точнее, карой — отосланным прохиндею непробудным сном.

Ян Шайн

ПРОРОЧЕСКИЙ РЯД

Недвижна нагая рябина. Сутемь. Свирепый ветер унёс к забору листья карминового цвета, красные ягоды швырнул к подножию корабельной сосны.

Поздняя осень.

Обесточенная дача простыла, бездыханно замерла в зрачке телевизора, висячей лампе над рабочим столом. Глухов читал при свече «Солнечный удар» Бунина. Угревшись, уснул, едва проводив героиню на пристань.

Довоенный дом принадлежал давней любовнице Глухова, вслед за кончиной их незадавшейся связи прижившей мальчишку от проходимца, мучающего семью карточными долгами. Горюнья пустила Глухова на постой до весны с уговором подкармливать бродячих собак, побирающихся на хлебосольном участке.

Во сне биографу знаменитостей явилась дочь, проживающая с вздорной оспатой мамашей. Девочка выбирала фуляр цвета спаржи с восточным узором, примеряла лазурные, палевые, нежно-оливковые шали. К нарядам прилагались браслеты со скарабеями из сердолика, овальные бриллиантовые броши, серьги с капским гранатом.

Пятилетняя кроха уворачивалась от подношений негоциантов, шла величавой поступью вдоль торговых рядов. Оттеснённый повозкой, гружённой разделочными досками, Глухов привалился к изделиям, выстроганным из сиамского палисандра. Подпирая друг друга деревянными боками, внавал лежали огромные тунцы, акулы, рыба-меч, шипастый скат. Морские гады пялились оком, выжженным раскалённым пером, поводили обугленными хвостами.

Глухов пробудился от испуга. Прежде того он звал доченьку, кричал, ломился в запертые двери лавок.

«…К вечеру наладили подачу тока. В жилище, вслушивающееся в тягучие скрипы, повисшие в углах вздохи и причитания, вернулись дребезжащие, булькающие звуки. Тренированное городской жизнью ухо тосковало наедине с тишиной».

Глухов заварил чай. Наугад открыл дневник лауреата.

Писатель умер неизвестным широкому читателю. Вдова обмолвилась о даре покойного загадывать сны. Муж изучал портрет испытуемой особы, набрасывал сюжет сновидения. Наутро велел везти себя к жертве манипуляции, намереваясь свериться с ночным досье. Напуганные обыватели пытались подкупить мага. Всякий раз затея оканчивалась провалом, точнее, карой — отосланным прохиндею непробудным сном.

О причастности к мистификациям женщина не распространялась, её глаза цвета молодого папоротника искрились лукавым блеском. Удлинённые пальцы теребили концы шёлкового бирюзового платка, расписанного коралловыми звёздами. Она говорила переливчатым голосом, смущаясь, неподдельно краснела от крыльев носа к щекам и шее замечательной длины.

Оценить красоту оперной дивы, не пускавшей на порог тщедушие тварного мира, позволило рекомендательное письмо. Глухова принимали в гостиной, заставленной бутылями из янтарного стекла. В узком горле нечувствительных к свету колб сцепились сухие пыльные листья.

В шесть часов пополудни пожаловала хозяйка в сопровождении секретаря, смуглянки средних лет. За окнами стемнело, вдова распорядилась выключить торшеры, взяла в руки миниатюрный пульт. Помещение заполнилось нездешним народом, распевкой стоустого хора. Скрытые в нишах светильники переродили многолетний осенний сор в грозные лики бородатых старцев, силуэты детей, тени отданных в рабство сестёр и братьев.

Лети, мысль, на золотых крыльях;
лети, отдыхая на горах и холмах.
Где воздух напоен теплом и нежностью,
сладостным ароматом родной земли!

Пел хор пленённых евреев, оплакивающих разлуку со «сладостным ароматом родной земли». Обращённое к «мысли на золотых крыльях» стенание возносилось под купол залы, опадало в воспоминаниях и мечтах.

Усилилась подсветка. Кленовые головы обжились в зеркалах. Сомкнув на паузе губы, томящиеся в неволе вновь запели:

Поклонись берегам Иордана,
разрушенным башням Сиона…
О, прекрасная утраченная родина!
О, навеки потерянный рай!

Вдова пела вместе с вавилонскими узниками, по её щекам катились слёзы. Музыка волновала высокую грудь, покрытую сотканной из тончайшей органзы блузой. В полумраке сверкнули угольки миндалевидных глаз секретаря.

«…Подаренье сна для душевного покоя, услады воображения — акт бережной любви. С тревожным духом, неуспокоенным от непреходящей борьбы и гонений, захватанным нападками, презрением, трепет в обхождении неуместен, ибо преступен по отношению к убеждениям, за которые страдает дух. Ему и сон — продолжение битвы.

Мои послания лекарственны “чувством взаимной духовной сопринадлежности”, отчуждённой от злобствования и коварства. Я угасаю в каждом отосланном сне и возрождаюсь с отступлением страха и пробуждением надежды. Её голос звучит в унисон с голосами пророков, вестников лишённого зверств будущего.

По осени я даю им приют. Листья увядают, закручиваются в спирали, профили-лики Манассии, Аввакума, Иакова, Наума. Вечерами я слушаю тихие речи давнишних постояльцев: Моисея, Гедеона, Асона. Пою псалмы с Давидом, плачу с Иеремией. Пророки одарили меня дружбой, пригласили в ученики. Авдий надоумил направить поводыря не зрящему истины. Амос — примирить народы, не поделившие святую веру. Пастырь Иезекииль подсобил с постройкой переправы для взыскующих правды.

От меня ждут целительных снов, тащат в спасательную шлюпку скарб изолгавшейся жизни. Слабый и сильный, простак и мудрец, мот и скряга ожидают перерождения. Мой долг — утолить их отчаянные мольбы.

Смельчака, презревшего малодушие, вылепил Елисей; предоставил скитальцу кров Аггей; Захария обогрел и накормил полонённого; внушил палачу сердечность Михей. Присягнуть вдохновенному слову принудил краснобая Иоиль; Софония усыновил сироту; Илия привил стойкость сокрушённому бедствием…»

У ворот, глядящих на топь, послышался щенячий визг. Глухов отложил чтение. За подаянием приковыляла чёрно-подпалая сука, шотландский сеттер с выводком рыжих байстрюков. Измученная крикливым приплодом, она свалилась у облезлого куста смородины, поручив мужчине заботу о детворе.

Мосластые обжоры ели из рук смоченный в молоке мякиш. Роняя на землю белые кляксы, царапали колючими дёснами ладонь. Затем всем семейством отправились слушать токующего на болоте коростеля. Упаренная похлёбкой собака облизывала угольный нос. Рядышком трусила забиячливая ребятня.

В округе заросшего белесым мхом зыбуна сохранился притоптанный дачниками сушняк. В болотном тумане серебрились влажные стволы, обросшие капами с диковинным узором. Поваленные деревья в изломах истекали смолой, пахло прелью, по краю гиблого места доцветал черновато-бурый рогоз.

Глухов лохматил холку легавой, раздумывая о судьбе пророчеств, первоначально — слов, размноженных поэтикой сказок. О сбывшихся напастях — результате могущественных проклятий. Непокорности, выкорчеванной провидцами. Осознании Бога, карающего с милостью к потомству. Терпимости, исходящей от Творца.

«Если Господь, сотворивший меня ослушником, прощает и терпит, кто даёт право духовидцам грозить Его именем, держать в страхе? — неумышленно возмутился Глухов. — Дело в злобе на ликующего? Мести за учёное звание? Об этом в дневнике соратника прозорливцев ни гу-гу».

Порыв ветра качнул початки рогоза. На щенков облетел пух, они расчихались и давай подгонять мать выбираться из чащобы. Сука потёрлась о колено человека, приняла стойку и, не дождавшись команды, погребённой с отважным звероловом, побрела в обратный путь.

Вечерело. Глухов едва слышно пробормотал:

Так никогда б уже не прекратились
Те песни, что слыхали только кручи,
Плач пастухов вовек бы не прервался,
Когда б, взглянув, как розовые тучи
Уже в огне заката позлатились,
Не поняли они, что день кончался.

Померещилось, будто невидимая рука закончила шить для него саван. В тёмную ночь, прозванную ворожеями аспидной, он взялся мастерить бесполезную гать, намаявшись — бросил, сделал первый шаг. Тьма рассеялась, заструились звуки арфы. Наросты и коряги обратились к народившейся луне. Приглушённые басы, сопрано, зычные тенора предвозвестили вступление хора:

Золотая арфа древних пророков,
почему немая ты висишь на вербе?
Пробуди память в сердце,
расскажи о былом времени!

Голени в набухших кирзачах спеленала чавкающая трясина. Настал час воротиться на поиски дочери.

Глухов опрокидывал лотки, крушил витрины. В ответ лоснящиеся от жира купцы плевали ему в лицо, швыряли под ноги отбросы. Пустошный люд смеялся над его горем. Оглушённый яростью, он бился, чтоб нанести урон. Злодеи не увёртывались — удары вязли в липкой мякоти сна.

Обессиленный поддельной схваткой Глухов ослаб и затих.

Распахнулся занавес. На парчовых подушках восседала заколдованная беспамятством дочь. Она неотрывно смотрела на Глухова и, от натуги признать в неухоженном старике отца, притворно смеялась.

С колен Глухова подняла обида. Старче выпрямил спину, расправил свалявшуюся бороду, скинул обпачканные одежды, помочился на раззолоченную парчу и громыхнул медным голосом древнее проклятье.

Зловонная тина зачернела, загнусила выпь. Небо продолжало плодить тучи. Не удавалось сбросить сапоги.

Прежде зашло солнце, Глухов захлебнулся. С пианиссимо финального куплета утонул.

Пусть прозвучит твой стон,
столь же горький, как судьба Иерусалима.
Пусть Господь внушит тебе мелодию,
которая даст нам силы страдать!

К вечеру наладили подачу тока. В жилище, вслушивающееся в тягучие скрипы, повисшие в углах вздохи и причитания, вернулись дребезжащие, булькающие звуки: заурчал холодильник, затараторил автоответчик, исполнил самбу дверной звонок. Поперхнувшийся бумагой принтер вытолкнул изжёванный лист.

Примечания

Пророческий ряд — четвёртый ряд православного иконостаса. В нём размещены иконы иудейских пророков со свитками в руках, на которых изображены символы и атрибуты их пророчеств. Пророческий ряд в иконостасе символи­зирует связь Ветхого и Нового Заветов.

Лети мысль на золотых крыльях… — хор рабов-иудеев из оперы Д.Верди «Набукко». Перевод А. Чаплинского

Va‘, pensiero, sull’ali dorate;
va’, ti posa sui clivi, sui colli,
ove olezzano tepide e molli
l’aure dolci del suolo natal! (итал.)

Поклонись берегам Иордана… — там же.

Del Giordano le rive saluta,
di Sionne le torri atterrate…
Oh mia patria sì bella e perduta!
Oh membranza sì cara e fatal! (итал.)

чувством взаимной духовной сопринадлежности… — Ильин, Иван «Путь духовного обновления», АСТ 2023

Так никогда б уже не прекратились… — Гарсиласо де ла Вега «Эклога I», БВЛ, 1974

Золотая арфа древних пророков… — хор рабов-иудеев из оперы Д.Верди «Набукко». Перевод А. Чаплинского

Arpa d’or dei fatidici vati,
perché muta dal salice pendi?
Le memorie nel petto raccendi,
ci favella del tempo che fu! (итал.)

Пусть прозвучит твой стон… — там же.

O simile di Sòlima ai fati
traggi un suono di crudo lamento,
o t’ispiri il Signore un concento
che ne infonda al patire virtù. (итал.)