Весной — ещё не все почки раскрылись — к нам зашли две соседки: пенсионерка с первого этажа и дама с третьего. Мы живём на втором. Вот, говорят, собираем подписи, чтобы тополь у вас под окнами спилить. А это мой любимый тополь, я с ним вечерами разговаривала, имя ему дала — Александр, в память о моей самой яркой влюблённости. И уже тогда он был вовсе не под, а над моими окнами.
СТАНЦИИ МОСКОВСКОГО МЕТРО
1. Поездка в Тёплый Стан
Стою. Они сидят. Из шестерых аж трое
славянской внешности: бабуля в кудельках,
жующая блондинка и очкарик,
уткнутый в электронную читалку.
Три девицы восточные, над коими стою я,
седины игнорируют мои.
В окне седое реет отраженье.
Куда несёмся мы? И кто спасёт Россию?
На весь вагон — ни одного еврея.
Сентябрь 2011
2. Поездка к внучкам
Купивши булки по кусачим ценам
без скидки в социальном магазине,
я выхожу и слышу звон церковный.
Серебряные купола
торчат над невысоким домом.
Бросаю взгляд на них, на колокольню,
на облака и — ухаю в метро.
Полянка. До Алтуфьева пилить.
13 октября 2011
3. Между «Преображенской» и «Университетом»
Памяти А. Леканта
Был он неглуп, остроумен и звался Андреем. Имя сие означает «мужчина».
Он нравился мне,
но не так, чтоб влюбиться.
Нравился так, чтоб не быть ни распущенной, ни, упаси бог, смешной.
Не краснея,
мы с ним играли словами, поскольку любили слова.
Он был талантлив и внешне приятен. К тому же
в вузе учился моём, на моём факультете — на лет этак десять позднее.
Нет, даже двенадцать — на столько моложе
был он. И умер.
Жизни земной его было полвека. Про смерть говорили с печалью:
наверное спился…
Пил он охотно и часто. Жену неудачную выбрал, и в гости
он приходил без жены. Я не видала её. И словесные игры
наши закончились дό поздней женитьбы его.
Осенью мягкой в ночное метро мы ввалились.
Правую руку при входе ушиб он.
А может, её оцарапал — не вспомню.
Травму свою предъявив, он захныкал картинно, ища состраданья.
Я стала гладить рукав его и говорила
доброе что-то. На пальцы подула
и подпихнула его к турникету — всё так, будто не был он дядькою сильно поддатым,
словно мальчишкой он был, дочерей моих сильно моложе…
Чуть впереди нас шли дети мои и мой муж. И как раз оглянулись.
Младшая дочь, уточняя, спросила потом, на платформе:
— Ты пожалела его и подула на палец?
— Да, — говорю, — пожалела, подула, а что?
— Ничего. Интересно…
Ещё там стояли
и поезда ждали приятели наши, не пятеро было нас — больше
тех, кто ушли из гостей поздним вечером в тёплую осень.
И кто-то был должен
ехать с Андреем домой. Так что души спокойны
были у нас за него.
В этот вечер в гостях мы острили умеренно.
Он незадолго крестился, и речь шла об этом.
Я говорила не очень уверенно:
это
просто обряд — пустота по сравнению с верой.
Он, ещё трезвый, не стал поправлять:
не обряд, мол, а таинство. Видел, должно быть:
разницу я не пойму.
Или сам не считал это важным.
Мы не играли словами тогда, но из наших речей выходило,
что крестился он не убеждённо, скорей «для страховки» — на всякий
случай.
Могла бы
я уличить: суеверие это, не вера.
Но признать предпочла вместо этого: мне-то,
крещённой в младенчестве по настоянию маминой мамы —
мне-то легко рассуждать.
И Андрей произнёс после этого: «Во-о-от!»
И тогда
выпили мы с ним за наши крещёные души.
Думаю, это была
Моя с ним последняя встреча.
Как разошлись тогда в метро: мы, чтобы ехать на «Университет», они — чтоб в сторону «Преображенской», так больше не виделись — многие годы… Он умер на исходе весны — в конце мая. Его не отпевали…. Встретимся ли мы после моей смерти? Я продолжаю думать, что вера важней ритуалов. В загробную жизнь я не верю. Мы не встретимся. И я не спрошу его снова: «Неужели ты правда считаешь, что церковные обряды имеют большее значение, чем человеческая порядочность?»
И память, конечно,
Память людей друг о друге.
Андрей был приятелем мужу, а мне — лишь знакомцем.
Талантливым умным знакомцем.
Я буду помнить его.
Апрель 2012
Времена жизни
О мир! Ты бог.
1. Молодость
Был бы человек, которому позвонить и сказать:
— Слушай! А не попить ли нам пивка!
— А попьём!
Поехать к нему в НИИ на ночное дежурство и пить там пиво среди японских приборов. А после топать по морозцу на остановку. Орудовать сосулькой, как кинжалом, прокладывая себе дорогу в троллейбусной очереди…
Ясно, что в такую позднь никакой очереди нету, да и самих троллейбусов нету, и вообще, придётся заночевать в научном институте.
1970
2. Детство — старость
Как пахнет зимней ночью город. Как неописуемо и неизменно пахнет он вот уже пятьдесят с лишним лет. Уснувшими автомобилями, снегом на газонах, небом, которое начинается от асфальта и подпирает облака. Холодным асфальтом, жёлтыми фонарями, рыхлыми облаками…
Февраль 2009
3. Весна, осень
Весной — ещё не все почки раскрылись — к нам зашли две соседки: пенсионерка с первого этажа и дама с третьего. Мы живём на втором. Вот, говорят, собираем подписи, чтобы тополь у вас под окнами спилить. А это мой любимый тополь, я с ним вечерами разговаривала, имя ему дала — Александр, в память о моей самой яркой влюблённости. И уже тогда он был вовсе не под, а над моими окнами.
На экспромты я не способна — теряюсь; в лучшем случае прошу уточнений и, пока их формулируют, думаю, как ответить. Но тут сразу нашлась:
— Казнить деревья? Нет! Я против.
Пенсионерка сказала верхней даме что-то недовольное, осудительное, я не запомнила. Смысл такой: я из-за этого тополя не страдаю, на даче сижу, когда пух летает. Они ушли, а я подумала про соседку снизу: вот ведь, когда придёт к ней большое несчастье, она не свяжет его с сегодняшней своей тупой жестокостью. И внутри меня спросило: откуда уверенность? почему не «если», а «когда»? Ни в тот вечер, ни позже не сомневалась я, что её ждёт сильное горе.
Тополь уцелел. Через несколько лет у пенсионерки умерла младшая дочь, бывшая моя одноклассница. Тошно быть провидицей.
Нижняя соседка пережила свою дочь лет на десять. Нынче я пенсионерка. Тополь стоит. Болел, правда: листья скукоживались чуть ли не в июле, серыми делались, самые слабые покрывались волдырями, падали. Теперь ему чуть легче, но всё равно к середине октября на ветках остаётся очень мало бурых листьев. А во дворе! Кусты ещё зелёные, клёны золотистые, другие деревья — с жёлтыми кронами или с коричневатыми. Есть даже одно, одетое в багрец.
Октябрь 2009
4. Хорошее отношение к тополям
Всё — как всегда.
Приближение сумерек и сладковатый
привкус тоски…
И на донышках глаз
не готовые литься, но всё же
весть о себе подающие слёзы. И воздух
так же, как каждое лето, наполнен
визгом дворовых стрижей — суматохой кормленья потомства,
где-то под крышей живущего…
Ночью: в полночь иль раньше,
иль позже, когда умолкают стрижи, футболисты, собаки и автомобили, —
ночью, когда телевизоры даже становятся глуше,
ночью, покуда ещё не задёрнуты плотные шторы —
есть только тюль и оконные стёкла
(а площадь окна велика — чуть поменьше стены, потому что
там и балкон у меня с застеклённою дверью),
так ночью,
если раздвинуты те занавески, которые утром
солнцу мешают будить меня слишком настырно, а в тёмное время
мне помогают укрыться от чьих бы то ни было взоров —
чтоб электрический свет
не превращал мою комнату в сцену, а улицу — в зрительный зал,
ну так ночью
в комнате тёмной,
когда только тюль и стекло отделяют меня от того
заоконного мира, где тополь,
старый, больной, пожелтевший в июле
сразу же после того, как расстался
с тёплой одёжкой из белого пуха,
где тополь,
мучимый молью-поганкой, всё ж может красиво
и вдохновенно играть с фонарём, превращая
службу того — ординарную скучную службу —
в волшебный спектакль,
так вот ночью, когда я
в комнате с тонкой прозрачной четвёртой стеною
свет не решаюсь включить:
ни настольную лампу, ни бра, ни, тем более, люстру,
ночью, когда заоконный фонарь сквозь усталые бледные листья,
сквозь стёкла и тюлевую кисею
мне свой буднично-сказочный свет посылает,
ночью я вдруг понимаю, что мир переполнен божественным смыслом и чудом:
тьмы, заполняющей каждую клеточку в тюле,
жёлто-зелёного света, залившего неравномерно
двор: тополя и иные деревья, асфальт и машины, и голую бедную землю,
чудом светящихся окон
и чудом огня на конце сигареты у дядьки,
вышедшего на балкон — отравить во дворе атмосферу, чтоб дома
воздух не портить…
Чудом и смыслом.
Божественным смыслом и чудом.
Нелепы и суетны люди.
Но это
помнит моя голова, а душа и упрямое сердце
знай себе любят и чтут и огонь сигареты, и жёлтый,
розовый, белый, зелёный и даже мерцающий синий
свет в их окошках…
Нелепы…
Смешны и убоги.
Нелепы, нелепы, нелепы!
Господи! Боже ты мой!
Как ты смешон!
Как велик.
Июль 1991
Высказывания с довесками
1. Пять «Г» и одно «К»
Фаина Гримберг чётко изложила
то, что когда-то снежною зимою
при свете бледных фонарей московских
поведал с увлечением ей Герман, товарищ общий наш.
И что сказал ей муж — Андрей Гаврилин
(Гаврилин этот — умный человек)
про Клавдия и Гамлета-отца.
Задумалась я крепко, прочитавши
в стихах Фаины о делах, делишках и преступленьях гамлетова дяди.
(Предубежденье или что другое
мне помешало раньше поразмыслить?
Валентин —
так Германа зовут — со мною тоже
беседовал об этом.
Только летом.)
Нет, думаю я, «быть или не быть?» совсем не значит — мстить или не надо?
И умереть принц Датский не мечтал. Ведь он про смерть преловко рассуждает.
И так цветисто! А самоубийцы
не рефлектируют — ни в рифму, ни стихом,
свободным от неё, сугробно-белым.
(Есенин, Маяковский сообщали не о сомненьях — об отсутствии сомнений.)
Итак. Про что в бессмертном монологе устами принца бедного
(Фаина
его упорно бедным называет)
сказал Шекспир, не менее бессмертный?
Слабó мне толкование представить
семь тысяч сто восьмое? Не слабо.
Элементарно, братцы!
Свершать поступки или созерцать?
Боюсь, что к созерцанью нет возврата.
Судьбе угодно, чтобы я, злосчастный,
стал костоправом для своей эпохи.
Не для своей страны, не для державы
условно-Датской, а для всей Европы —
как минимум.
(Вест-Индия — пока что не плацдарм.
Восток самодостаточен. Дремучи
должны быть африканцы. И на карте
Австралия ещё не появилась.)
Я создан БЫТЬ. Но кроме бытия
(вот в чём она — загвоздка!),
нас утомляет быт. И жизнь течёт своя —
подробная, с изменами, с коварством,
с убийством брата старшего, родного.
Сын убиенного и, стало быть, племянник
убившего,
рождён я просвещать, а не бороться за честь свою и жизнь.
За честь и жизнь…
Расстаться с жизнью — было бы решеньем…
Или подгонкой подлой под ответ?
Важнее жизни — честь. И так сложилось,
что рифма к «чести» — слово «месть» девизом
моим становится. И, отомстив,
я не смогу вернуться к книгочейству…
Как хотелось
мне просветителем для юношества быть!
Жить в Виттенберге,
долго и со страстью
учиться, а потом преподавать.
Не сбудется.
Наверно королевство
на мне повиснет гирею. Но это
не главное.
Да! Скучен, душен, глуп Макиавелли!
Политику вовеки не дано
проникнуться высокою культурой.
А не проникнутый — кому он на фиг нужен?
Какой из интригана просветитель?
А не интриговать король не может.
И всё ж не потому я не сумею
вернуться на любимую стезю.
На роль правителя сгодился бы Лаэрт:
отдать ему бразды, и я свободен.
Свободен… якобы. Свободен — только внешне.
Но почему? Кто скажет — почему?
Когдá ещё родится Достоевский,
чтоб дать ответ.
Нет, версию ответа.
Ответов однозначных не бывает.
P.S.
Теперь спросите: как же насчитала
я для заглавия пять «гэ» заглавных?
А вот, смотрите: Гримберг — это раз.
За ней Гаврилин — два.
За ними третий — Герман.
Четвёртый — Гамлет, пятая же я.
Меня зовут Гордеева Елена.
Я знаю, знаю (кто ж того не знает?):
в английском Гамлет — с буквой «эйч»,
а Клавдий
имеет «си» в начале, а не «кей».
И что с того? Ведь я пишу по-русски.
2. Подражательное
Я не поэт, и в том моя свобода…
Г. Е. Куртик
Я не поэт, и в том моя отрада.
Какую рифму взять? Возьму «не надо».
Не надо загонять меня в методы
и жанры. Я надеюсь, годы
совсем недолгие пройдут, и вот
меня похожий на меня поймёт.
P.S.
Я не поэт — такая незадача
(боюсь, читатель ждёт уж рифмы «кляча»).
Я не поэт. И в этом вся досада.
Я не поэт, я попросту зануда…
Я не поэт, и в том моя победа.
Январь, апрель 2013
Семейное
1. Про кино
Мне от бабушки венгерки
были частыми проверки.
На вопрос «Ты где была?»
школьницей я не лгала.
Гневное её «Ты врёшь!!»
Не повергло меня в дрожь.
Удивленье накатило:
незачем мне врать-то было.
— Я же видела в окно:
с девочками ты в кино
шла по нашему двору…
Выходило, что я вру,
чтобы скрыть такую малость?
Думаю, с тех пор осталась,
залегла в душе на дно
Нелюбовь моя к кино…
Мне от бабушки мадьярки
Не нужны были подарки.
Никакие цацки-штучки
Не сравнить с доверьем внучке.
Первые две строки вертелись в моей голове много-много лет. И всё не удавалось уложить в размер и зарифмовать хотя бы часть этой истории. Бабушка приняла за меня неизвестную девочку, шедшую вместе с другими по двору, и решила, что девчонки идут именно в кинотеатр. Это далеко — остановки три от нашего дома… Я вернулась из школы позже обычного и была встречена вопросом. Обрадовалась, что бабушке интересно. Была я в физкультурном зале, мальчишки играли в баскетбол, мы с подружками «болели». Я — за команду, в которой играл Серёжа М., моя первая любовь.
Посмотреть фильм было б в сто раз полезнее, чем торчать там — среди пыли, запахов и воплей. Рядом на низкой скамеечке, сидела моя счастливая соперница. Увы, Серёжа перестал отвечать мне взаимностью… Самое поразительное в этой истории — мощь бабушкиного вскрика. Я начала говорить про баскетбол, а она как выразит в звуке всю силу неверия мне! И возмущение моей лживостью. И, может быть, даже обиду на меня. Это был эмоциональный девятый вал. Я удивилась и чуть не отпрыгнула от бабушкиного дивана.
В школе как раз проходили прозу Лермонтова. «Я говорил правду — мне не верили: я начал обманывать…» Читала я монолог Печорина и думала: неужели и я начну обманывать? Начала, разумеется…
Сделавшись взрослой, но ещё не «завязав» с кинотеатрами, я вместе с несколькими подругами однажды поехала в центр нашего города, чтобы посмотреть «Жертвоприношение». Там есть сцена истерики, по накалу напомнившая мне бабушкино «Ты врёшь!!» Позже я читала, что Андрей Тарковский, смущаясь, просил актрису накалять ещё и ещё. То есть в первом дубле у неё не получилось достичь девятого вала. Зачем было достигать, мне непонятно. Фильм от этого значительнее не стал.
Рослый Серёжа М. в юности и за институт играл, Губкинский, нефтяной. Ближайший кинотеатр назывался «Прогресс», теперь в его здании Театр Армена Джигарханяна… И я правда не люблю кино.
13 февраля 2024
2. Про чтение
Муж пугал меня так творчески
фразами из «Упыря»!
Довелось со страху корчиться,
откровенно говоря.
Страха-смеха всхлипы звонкие
следовало приглушать.
Стены-то в квартире тонкие —
бабушке б не помешать…
В ходе семейной жизни выяснялось, что супруги читали одно и то же и в детстве, и в отрочестве, и в юности. Например, в журнале «Мурзилка» было что-то про королеву Зубную Щётку. Когда он сказал: там ещё была картинка «Они видели Сталина», жена закивала. Ага, ага! Муж был моложе на три года, а помнил то же самое. Как не радоваться? В отрочестве — «Голова профессора Доуэля». Разумеется, ещё множество книг, но эту самую «Голову» ей сильно мешала читать бабушка, желавшая внучкиного внимания к себе, а не к толстым книгам или тонким книжкам. (Ещё труднее было урывать время для чтения двухтомного «Графа Монте-Кристо»; бабушка превосходила себя, изобретая сверхсрочные задания по хозяйству.) В юности оба читали повесть Алексея Константиновича Толстого. И эту повесть, «Упыря» этого, молодожён цитировал артистично. С шипеньем, чмоканьем, рычаньем он произносил: «Пусть бабушка внучкину высосет кровь!» И делал очень страшные глаза. Игралось это ночью, уже в постели.
У родителей отпуск, они и брат на юге; в распоряжении молодых — родительская комната. Слева у стены диван, справа — книжный шкаф с четырёхтомником Алексея К. Толстого, за правой стеной спит (или не спит) бабушка. Супруг изображает вампира. Было правда страшно.
А уж любимого Козьму Пруткова они столько цитировали, так перефразировали, так улыбались! Очень хорошие воспоминания.
13 февраля 2024
3. Про музыку
Печальная доля…
А. Блок
«Живи, как Моцарт», — советует внутренний голос. Откликаюсь: «А я так и живу — гулякой».
— Он, — говорит голос, — не только гулякой, он ещё гением был.
— Был. А потом умер, как пёс, и стал достояньем кондитера.
— А музыка?
Музыка, да… Лет в 14 или 15 я слушала «Реквием» по пять раз в день. Бабушка была очень недовольна.
Апрель 2024
4. Несемейная драма
Муж был очень разговорчив. Мыл посуду и озвучивал всё, что приходило в голову. Часто произносил: «Мне скучно, бес». Жена отзывалась:
— Что делать, Фауст? Посуду надо всю помыть.
— Всё перемыть, — командовал себе скучающий.
Потом две пушкинские реплики соединились в одну. Получилось:
— Мне скучно без «Что делать?», Фауст.
Потом супруги развелись, потом бывшая жена добавила к строчке бывшего мужа две свои. Получился драматический отрывок.
Мефистофель (зевая)
Мне скучно без «Что делать?», Фауст.
Фауст
Ты Чернышевского желаешь почитать?
Или Ульянова, который В. И. Ленин?
Мефистофель остолбеневает в нерешительности.
Сентябрь 2018
5. Про семью
У одной женщины был очень увлекающийся муж. Это было главное свойство его характера. Сама же она критически относилась к тому, что у людей принято считать необходимым, правильным и так далее. Это было главное свойство её характера. Муж принимал за правильное и необходимое то одно, то другое — увлекался. Жена думала и ждала: с чем, с которым из его увлечений, согласится её внутренний арбитр?
Поначалу они были парой, потом — семьёй с двумя детьми. Через десять лет супруги развелись. В заявлении уместно было бы написать «не сошлись характерами» — банальнейшее и очень подходящее для их случая. Её сокрытым двигателем было «выработать», им двигало «обрести». Желая избежать банальности, разводящиеся указали иную причину. При разделе мужу остались увлечения, жене — семья.
Январь 2023
