СЕМЬ ИСКУССТВ

В каждой старушке живёт и маленькая девочка, и девушка, и женщина — те самые, которыми когда-то она была. И желания, и мечты — вернее, воспоминания о них, живы в каждой, пока память не изменит окончательно. И мамина тёплая щека, и рождество, и первое свидание, и детский смех, и вьюга, и капель, и звёздные ночи … Разные ночи — и бессонные, и грустные, и грозные, и счастливые. Кто бы подумал, что в маленьком иссушенном тельце живут целые миры? И кому есть до них дело?

Милана Гиличенски

 РАННЯЯ ВЕСНА И ПОЗДНЯЯ ОСЕНЬ

Есть одна вещь, которую Сильвия решительно не любит. Часы! Ей не по вкусу эти ползущие отростки — длинный и короткий! Часы так безнадёжно медленны! Она в обиде на них. Уже давно. Было время, когда им не следовало торопиться. Милое, доброе, солнечное время. Тогда жил Франк, и они были молоды. Каждый день по дороге на работу Сильвия и Франк встречались в парке Тиамат. Проходили мимо, не смея поднять друг на друга глаза. Лёгкие шаги. Стук каблучков. У яремной выемки учащённые удары пульса.

Вдоль аллеи длинный каменный парапет. Каждое утро пожилой художник раскладывал на нём свои работы. Странные натюрморты — полупустые бутылки виски, недокуренные сигары, надгрызенные яблоки. Сам старик пристраивался рядом, на раскладном брезентовом стульчике. Из термоса наливал в металлическую кружку чай. Сильвию он узнавал. Если случалось встретиться взглядом, кланялся и подмигивал. Как он смотрел на спешащих мимо! Глазами человека, разгадавшего все тайны. Сколько смысла было в этих умных насмешливых глазах! Смысла, тогда ей непонятного. А сейчас?

 ххх

 Сильвия не любит сиделку — руки её красны, пальцы толсты, как колбаски, а голос — что у неё за голос! Иерихонская труба в сравнении с ним — скрипка Страдивари! Какова она на кухне, Сильвия даже знать не хочет! Лучше бы ей остаться одной! Разве не заслужила она мирного, уютного одиночества на старости? Тихого одиночества? Без сердитого грохота кастрюль, без шарканья, без оглушительного сморкания? Как может Сильвия есть суп, над которым эта особа с таким тщанием выпростала содержимое носа?

Ветки за окном. Клён, её любимец, её верный друг. Они знакомы уже пятьдесят пять лет. Он был ещё совсем юным деревцем, когда Сильвия и Франк вселились в этот дом. И в Тиамате клёны — высокие, старые, вся аллея ими усажена. Фонари теряются в раскидистых кронах, вечерами кажется, свет появляется сам по себе.

Сильвия решила, наконец, купить картину. В канун Рождества она получила пятую в своей жизни зарплату. Пятую! Ощущая себя независимой и хорошо обеспеченной, пошла выбирать. В раздумье остановилась перед выложенными на парапете полотнами. Из папки, лежащей рядом, Художник извлёк акварель. Длинная серая дорога, плутающая между стволами деревьев. Бурые кроны. Ветви низко склоняются над дорогой. Встречаясь, сплетаются. Как в танце. Эти ветви её буквально заворожили. Тогда. Сейчас привлекла бы внимание длина дороги, и цвет. На фоне бурой листвы узкая, петляющая колея, казалась, почти фиолетовой.

Опять эта мадам здесь. Отвлекает от важных воспоминаний. Нет, Сильвия не хочет гулять. Сегодня — нет, сегодня это исключается. Что, солнышко? Она видит его и через окно. Да, Сильвия знает, что Джессика строго наказала каждый день выводить её на прогулку, Но Джессика ей не хозяйка. Она имеет право на своё собственное мнение и неплохо бы, чтобы Мадам с ним считалась.

Художник подарил ей ту акварель. Не стал брать денег. Напрасно она ему что-то доказывала, убеждала, деловито размахивала кошельком. Вот дурёха! До чего она была глупа в те годы! Странно, что Франк, милый, тонкий Франк, полюбил такую наивную дурочку!

Франк возник у парапета, когда художник упаковывал для неё свою работу. Тогда они не были ещё знакомы.

— А я покупаю вот эту — молодой человек указал на небольшую работу маслом. Юла, завалившаяся на бок — видно, уже проделала положенное количество вращений. Рядом раздавленная банка Пепси.

— Вы уверенны, что именно эту? — переспросил художник.

Франк кивнул.

Сильвия помнит, как исподтишка глянула на него, и тут же опустила глаза. Он казался незнакомой страной, желанной, как книга с волнующим названием. Книга высоко на полке, ей не дотянуться.

Декабрь. Капли холодного дождя слипаются в колкие ледяные комочки. Сильвия до сих пор помнит, как хлёстко ударяют они по щекам.

Рядом оживлённо шумит и светится огнями рождественский рынок. Ветер доносит аромат карамели и жареного миндаля. Сильвия прощается.

— Погодите — останавливает её художник — выпейте прежде стаканчик глинтвейна за здоровье старого богомаза. И юноше хорошо бы согреться. Рекомендую будку Герра Майера, четвёртая слева, во втором ряду. У него особый замес, не пожалеете.

 Они ушли вместе. Пили глинтвейн у Герра Майера, рядом — в палатке бедуина — кофе с кардамоном. В мексиканской хижине хриплыми голосами пели ребята в пончо. Там угощали горячим шоколадом с ромом. Сильвия с Франком выпили по две чашки.

— Ещё по одной, и мы с тобой заговорим на языке Монтесумы — улыбнулся Франк.

 Чуть в стороне от общего веселья завершили рюмкой сливовицы. Его продавала маленькая женщина, кутавшаяся в пуховую шаль. У неё не было будочки, торговля велась с небольшого лотка. На выбор стояли бутылки с грушевой, сливовой, виноградной, даже малиновой.

— Отменный продукт — похвалил Франк — куплю друзьям в подарок. Мадам, я покупаю все эти бутылки.

Продавщица и бровью не повела. Даже не поблагодарила. Сильвия обиделась за Франка — почему эта торговка не сказала спасибо за покупку?

 Сегодня она снисходительнее к той маленькой продавщице, скорее всего от холода и одиночества бедняжка впала в анабиоз, как сейчас и сама Сильвия, от старости. И люди подвержены анабиозу, только многие, в отличие от простейших, не возвращаются в нормальное состояние. Она лично не вернётся. Всё в прошлом. Сильвия это осознаёт, она почти ничего не может — ни ходить толком, ни работать, ни читать — даже читать она уже не может! Зато вспоминать ей хорошо удаётся, Сильвия — рекордсмен по воспоминаниям: холодный вечер, когда они с Франком, держась за руки, ушли с рождественского рынка, самый главный вечер её жизни, она помнит во всей красе, каждую деталь помнит! После рюмки сливовицы казалось, что они знают друг друга много лет. Они всегда знали друг друга. Чудесная, тёплая, сильная рука Франка. Ветреный, влажный, декабрьский вечер. Она не променяет его ни на какое апрельское утро, будь оно самым румяным и безоблачным!

 ххх

 О-о, опять Мадам. Что, вот эту капсулу принять? Прямо сейчас? Со стаканом воды? С целым стаканом воды? Сильвия не любит эту капсулу, она любит ночную розовую таблеточку — после неё мгновенно приходят чудесные сны. Позапрошлой ночью ей снилось, что она опять умеет быстро ходить, очень быстро, намного быстрее, чем раньше. А три ночи назад во сне, сидя на безумной доске — на такой катаются безумные, безумные молодые люди, она перелетала с одной вершины горы на другую. Две зелёные горы. Издалека кажется, они покрыты толстым слоем мха, мягкого, как подушка. В действительности горы поросли густым лесом. А дымка на горизонте светло-сиреневая, фиалковая.

 Сильвия встаёт с кресла и пытается ходить по комнате. Ей кажется, она наступает в тесто и ноги в нём вязнут. Странные, смешные ноги — когда-то, совсем недавно, они танцевали буги-вуги и фокстрот, и быстрый, и медленный — какой желаете?

Пытается сделать па — теряет равновесие, судорожно хватается за стенку шкафа.

 В каждой старушке живёт и маленькая девочка, и девушка, и женщина — те самые, которыми когда-то она была. И желания, и мечты — вернее, воспоминания о них, живы в каждой, пока память не изменит окончательно. И мамина тёплая щека, и рождество, и первое свидание, и детский смех, и вьюга, и капель, и звёздные ночи … Разные ночи — и бессонные, и грустные, и грозные, и счастливые. Кто бы подумал, что в маленьком иссушенном тельце живут целые миры? И кому есть до них дело?

Сильвия внимательно рассматривает себя в зеркале. Этот блейзер уродлив. Почему Мадам не подыщет ей что-нибудь более элегантное? Впрочем, зачем? Для кого? Джессика говорит: «Для себя самой». Но для себя скучно! Вот если бы… Хотя бы иногда… Что «если бы»? Ей давно ничего не хочется. И ничего не страшно.

 Сильвия наряжается для доктора. Он навещает свою пациентку раз в два месяца. Перед его приходом она принимает ванну, велит аккуратно заколоть себе волосы. Из шкафа вытаскивается пропахшая сухой лавандой блузка — её любимая. Цвета топлёных сливок. Доктор — единственный мужчина, которого она сейчас принимает. Больше никого нет. Разве только Крис? Но мальчишка появляется редко, у него громадьё дел, так он обычно оправдывает свою занятость. Гро-ма-дьё. В пору её молодости слова такого не было, это сейчас молодые люди его придумали, дабы на занятость намекнуть. Беспросветную. Ну и ладно. Она давно поняла, что стесняется мальчишки, ей стыдно за своё бессилие и неповоротливость. И запаха своего она боится, ей не слышно, но мальчишка молодым нюхом непременно учует. Как может пахнуть неподвижная старуха? Даром, что по утрам в работу идут миндальное и персиковое масла, а в день прихода доктора — розовое. Запах старости ничем не перебьёшь. Пусть бабушка останется в его памяти молодой и подвижной — ведь недавно бегали наперегонки в парке Тиамат, мороженным угощались, и Сильвия показывала ему клёны, под которыми гуляли они с Франком. Мальчик вежливо слушал. Это был чудесный ребёнок, а сейчас он взрослый и у него громадьё дел. И сегодня, как всегда, он замотается и забудет позвонить.

 И всё же, если бы он пришёл, хотя бы разок, один-единственный разок, и сказал бы, отправь-ка ты, бабушка, подальше свою тётку Тенардье (прим. автора: Сильвия не помнит, как зовут сиделку и называет её именами литературных героинь, с которыми ассоциируется у неё женщина грубоватого вида, с толстыми пальцами и голосом, как иерихонская труба. Мадам Тенардье — владелица трактира, в котором провела детство Козетта, В.Гюго, роман «Отверженные». Далее упоминается мамаша Кураж из одноимённой пьесы Бертольда Брехта). Мы останемся вдвоём до вечера и будем пить чай или кофе и просто болтать. А она сказала бы, если кофе, то с кардамоном, как тогда они пили с Франком, в канун рождества в будке бедуина. Ну один единственный раз с кардамоном! Или шоколад с ромом. Но если он придёт, пусть позвонит заранее, она примет ванну, велит заколоть красиво волосы и оденет любимую блузку. Цвета топлёных сливок.

 О нет, снова эта Тенардье, собственной персоной! Что? Опять гулять? Почему опять? Она ничего не перепутала, она помнит, что сегодня они ещё не гуляли, но Мадам уже спрашивала.

 Как объяснишь дурёхе, что Сильвия не хочет встречаться с соседкой Пфефер? Эта злыдня целыми днями сидит на лавочке и пялится вслед прохожим. Лет двадцать назад Сильвия была легка и подвижна. По субботам она облачалась в спортивный костюм — и в парк на пробежку. В любую погоду. Пфефер, если пути их пересекались, всякий раз ехидно ухмылялась: «Хотите дожить до ста лет?» Сама-то курица уже в то время была безобразно толста, еле ковыляла, с трудом удерживая на тонких ножках яблоко-туловище. Она ни чуточку не изменилась — также безобразна. Разве что ухмыляется теперь с тройной порцией ехидства — за ходунком Сильвия едва переставляет ноги.

Франк был первым и последним. Жалкая попытка с коллегой ничем не кончилась. В последний момент Сильвия сбежала. Не смогла. Потом и надеяться перестала.

Франк покинул её, когда Джессика стала студенткой. За год ушёл. Год драконьих мук. Не умея унять его телесные страдания, всё думала, хоть бы скорей… Тогда, в эти страшные дни, в горькие часы дошёл до неё смысл кафкианского «Превращения», книги, которую она никогда не понимала до того, и боялась. Ах, зачем он купил у художника эту несчастную юлу?

Годы с ним приносили не только радость — Сильвия ревновала. Не верила, что он принадлежит ей одной. Страдала. Но никогда — никогда ни словом, ни намёком не выдала своих чувств. Ревнующая женщина уродлива, и вечно недовольная уродлива, и слишком заботливая уродлива. Женщина должна быть молчаливой и скрытной. И ещё она должна быть весной — свежей, юной, улыбчивой. Но не смешливой, нет! Смешливая женщина уродлива. Её соседка Пфефер уродлива, и сиделка уродлива. Такие, родившись, сразу становятся концом ноября, а надо быть началом мая. Став началом мая, нужно оставаться им, пока окончательно не захлестнёт декабрь. В женском календаре всё должно быть иначе. Джессика так и не поняла этого, бедная её девочка, её середина октября. А она, Сильвия, она справлялась, пока силы были, но сейчас уже печальная песня, последний куплет. И голос певца, надтреснувший, как старое фарфоровое блюдце. Блузка цвета топлёных сливок для доктора. Старый дамский журнал. Сильвия листает его для вида, пусть думают, что она занята. На самом деле текста в журнале не разобрать. Буквы очень мелкие. В прошлом Сильвия не читала дамских журналов. Она книги любила. Это сейчас, для отвода глаз. Чтобы не лезли с глупыми вопросами.

 Джессика уехала. Наконец. Но сможет ли она вдали от старухи-матери отдохнуть от её капризов и старческого безумия? Сильвии жаль Джессику. Девочка так и не научилась жить для себя. Хоть немного себя любить. Хоть капельку радоваться жизни. Она так и не поняла, что ей, Сильвии, не столь важно, как часто навещает её дочь. Ей важно, в каком настроении она приходит. Сильвии становится дурно от образа безутешной родственницы, в которую превратилась Джессика. У неё дыхание перехватывает при виде сутулой спины, потухшего взгляда, опущенных уголков губ. А седина? Почему она так гордится своей сединой? К чему роль благочестивой матроны? Бедняжке никак не понять, что Эстер Саммерсон и Джейн Эйр остались жить только на страницах английских романов и только в романах удаётся леди-перестаркам найти своё счастье. А Джессика и не ищет счастья. Она просто старится. Блеклые тона, вздохи, середина октября. Как хотелось бы Сильвии окунуть её в ванну с цветочными лепестками и ароматными маслами и вытащить оттуда помолодевшую, ясноглазую, улыбчивую девочку, такую, как была она четверть века назад! Пусть приходила бы не каждый день, а только раз в неделю, или раз в две недели, но не вздыхала бы и не сутулилась. И вообще, кто ей нужен каждый день? Она и мамашу Кураж отправляла бы раньше. Блестящая идея, сегодня она отправит её раньше! Проверить некому…

Вспомнить бы, как зовут её. Да вот и она сама, что там у неё в руках? Стакан воды? Хотела бы Сильвия знать, сполоснула ли Мадам стакан, прежде чем налить в него воды? Имеет она право это знать? Знать или не знать — её личное дело, но спросить она точно не имеет права. Кураж обидится.

— Мадам, сегодня мне хочется сделать Вам сюрприз. Идите–ка домой и проведите вечер в кругу семьи, с мужем и детишками. Что? Детишки уже не живут с Вами? О, как быстро летит время, не правда ли? И я часто думаю об этом, хотя последние годы оно тянется так долго! Летит быстро, а тянется долго. Ну, тогда муж. Вы проведёте вечер с мужем. Купите роз и бутылку хорошего вина, это важнее, чем закуска. Зажжёте свечи. Что? И мужа нет? Ах, Вы, бедняжка. Ну, тогда просто прогуляйтесь, гляньте, какой дивный день за окном! Весна, Мадам.

 ххх

— Если шагать руки в брюки, глядя себе под ноги, если лениво греться на солнышке и размышлять только о предстоящем ужине, ничего не узнаешь о мире, в котором живёшь. Мы пьём одну чашку кофе за другой, рассуждаем о полезных свойствах авокадо, жуём бифштекс из аргентинской говядины. Кто-то хоть раз задумался, сколько тысяч километров преодолел этот продукт, прежде чем оказался перед нами на столе. Сколько грузовых самолётов поднимаются каждый день в голубые просторы, сколько тратится керосина, сколько выхлопов производится над полями, лесами, реками, только чтобы напоить нас кофе на завтрак!»

 Перед аудиторией стоит молодой человек: рыжеватый чуб зачёсан наверх, глаза — серые или зелёные, взгляд под светлыми бровями пытлив. Это Крис, студент. В гимназию он пришёл, чтобы уговорить старшеклассников выйти на демонстрацию в защиту городского Дома юношества. Недели две тому назад стало известно, что управление города намерено отобрать у молодёжи это помещение для своих целей.

Распахнутый у ворота джемпер открывает шею, длинную и крепкую, поношенные джинсы пузырятся на коленях.

— Но это не всё. Руки в брюки, мы забываем, о бедах, настигающих народы, и не вчера, а сегодня, здесь и сейчас, не замечаем, что некоторым нашим ровесникам не хватает денег даже на учебники, что времени на домашние задания не остаётся — подрабатывать надо, не хватает средств.

Кроме его голоса, в актовом зале гимназии святого Франциска-Ксаверия не слышно ни звука. На перемене тут собрались старшеклассники. Молча глотают они каждое слово. С потолка, расписанного лет двести назад, в годы, когда гимназия была иезуитским колледжем, приветливо глядят святые и ангелы: ещё немного, и они согласно закивают в такт продуманной речи.

 — И с чем совсем уже нельзя мириться, — Крис делает многозначительную паузу, лицо хмурится, демонстрируя озабоченность — нас хотят лишить пространства, где можно дискутировать о проблемах мира, не замечаемых, если просто руки в брюки.

Он переводит дыхание, выражение озабоченности сменяется возмущением:

— Лишив нас права на собственное пространство, нас лишат права и на собственные мысли, и на собственный голос. Давайте вместе защитим наши права!

Крис выбегает из гимназии. Озабоченность и возмущение стёрты и забыты. Судьбы мира оставлены «на потом». Он опаздывает на встречу с профессором, руководителем дипломной работы.

Крис вскакивает на велосипед. Это КТМ, давно устаревшая модель. Сегодня ему и велосипеду предстоит громадьё дел.

«Летим, старик, только не подведи» — он надевает шлем и срывается с места.

 К университету ближе через старый город. Но если ехать по его мостовым, отобьёшь задницу на булыжниках, а народу там толпится — жуть! Фланёры, обыватели, бездельники — все, кому некуда себя деть.

Крис огибает старый город и выезжает к реке. Вдоль набережной путь чуть длиннее, однако давно известна формула: время, необходимое для преодоления пути, — это частное от длины пути на скорость. Какая скорость в толпе праздношатающихся?

 Набережная ведёт прямо к зданию университета. Там ждёт этот сенильный ушлёпок. Такие как он давно устали от дел и хлопочут лишь о собственном благосостоянии.

Почему, хотел бы он знать, когда спешишь, часы попадаются на каждом шагу?  Крис не любит часы. Особенно будильники — с ними у него старая вражда. Даже самые громкие до него не дозваниваются. Вот и сегодня утром — трезвонил, возмущался и умолк в бессильных потугах.

Обычно функцию будильника перенимает мама, она сама будит сына. Мама дозванивается.  Вчера она уехала на неделю в отпуск. Впервые за пять лет. Волновалась. Не хотела его оставлять. Но Крис уверил, что справится. Он вполне самостоятельный, одно время даже съехать хотел. Вот только бы с будильником договориться…

Мама должна жить для себя. Она слишком много времени уделяет ему, и работе, и бабушке. Крис не помнит, когда видел её за книгой, не слышал, чтобы она встречалась с подругами в баре или в кафе. Чего ещё мама не делает? Она полностью игнорирует спорт, не слушает музыку, не ходит в кино, она общается только с двумя бывшими одноклассницами — такими-же вековухами, какой стала и она, не так давно ещё привлекательная молодая женщина. Мама состарилась раньше бабушки. Та до болезни была совсем девчонкой.

Бывшая подружка Криса, студентка-психолог, уверяла, что у его мамы много незакрытых гештальтов. Она принесла ему книгу о гештальтпсихологии. Крис, начал было, её читать, но вскоре они с подругой расстались, и книга куда-то запропастилась. Недочитанная. Впрочем, он разобрался. С гештальтами у мамы и впрямь беда. Удивительно, как эта женщина умудряется всё полезное и приятное отложить на потом — вот и в отпуск собралась впервые за пять лет. Подумать только!

Пять лет подряд на день Рожденья Крис дарил ей купон на посещение велнес-клуба. Собирал на подарок, подготавливая старшеклассников к поступлению и подрабатывая в студенческом кафе. Мама радовалась. Через несколько дней рассказывала Крису, как здорово провела там время. Благодарила. И что? Как-то раз он искал в её письменном столе чистую тетрадь и нашёл вместо тетради все эти купоны, перевязанные нарядной тесьмой. Все пять! Эх, мама!

Время несётся. Профессор может уйти, не дождавшись. Месье не терпит опоздания — ни на минуту.

Молодец, старичок КТМ, летит, едва касаясь шинами асфальта, наперегонки с рекой, быстрее ветра.

Если Крис станет профессором — почему бы и нет — он не будет усложнять жизнь студентам! И он не будет усложнять жизнь коллегам! И он не будет усложнять жизнь себе! А главное — он не оставит ни одного открытого гештальта! Вуаля!

 ххх

 Выйдя из кабинета отца-руководителя, Крис разрешает себе ещё раз посмотреть на часы. Через двадцать минут начнётся лекция. Старик задержал его — минут пятнадцать беседовал по телефону, решая какие-то личные вопросы. Шельма! Он прекрасно знает, что у их группы лекция и на обед времени почти не останется, но кому есть дело до твоего обеда?

 В столовой остались только спагетти Болонезе. Они напоминают заснувших аскарид под горкой тёртого кирпича. Ну ладно, сойдёт булка с салатом и чашка кофе. Автоматный кофе тут вполне сносный.

 С булкой и картонным стаканчиком Крис направляется к лужайке. Перед лекцией однокурсники нежатся на травке под солнышком. Они оживлённо приветствуют приятеля, только бедняге сейчас не до них. За оставшуюся четверть часа ему предстоит разослать ряд сообщений. Демонстрация в защиту дома юношества одобрена, она может состояться в субботу, в десять часов утра. Это радостное известие прибыло на почту во время разговора с профессором. Следующий шаг — оповещение всех, участвующих в подготовке мероприятия. Небрежно кивнув своим, он устраивается рядом на травке. Приступает к обеду. Параллельно включает несколько сигнальных систем — одну в айфон, другую в булку с салатом.

 ххх

 «Слушай наш план, дружище» — обращается молодой человек к старичку КТМ после лекции: «Сначала в библиотеку — там мы с друзьями готовимся к экзамену. Потом сразу на волейбол — если сегодня не приеду на тренировку, вышвырнут из команды. Уже предупреждали. Вечером в креативном заведении, именуемом «Дин и Дэвис» съедаем эко-ужин и обсуждаем с организаторами демонстрации повестку дня на завтра. Хорошо, что удалось сместить ужин на восемь, иначе бы не успели. Туда-же приглашены сегодня и ребята из комитета по помощи беженцам. Рассчитываем завтра на их помощь, делимся нашими планами. Обсуждаем проект объединения демократической молодёжи города. Беженцами планируем заняться после демонстрации.

 А теперь вперёд, старина, постарайся не подвести.

 На голове шлем, за спиной — рюкзак, пришпоренный КТМ срывается с места и летит навстречу новым делам — срочным, экстренным, безотлагательным.

 В одиннадцатом часу Крис возвращается домой. По набережной. Толпы праздношатающихся в старом городе. А у него завтра зачёт, неплохо бы часика два позаниматься. На набережной тихо. Лёгкий бриз, отражение фонаря подрагивает в ночной воде. Вроде как подмигивает. Крису не по себе. Почему? На завтра всё спланировано, предусмотрено, оговорено. Почему гложет червь? Что нужно этому неспокойному субъекту?

Он останавливает велосипед. Мысленно ещё раз перебирает в памяти прошедший день. Вроде всё удалось. В чем дело? «Хочешь понять день сегодняшний, — приходит на ум, — вспомни вчерашний.»

 Что было вчера? Ничего особенного, только вот… мама уехала на неделю к морю… Ах, чёрт, бабушка! Крис вспоминает, что мама просила каждый день звонить бабушке, последние месяцы она совсем ослабла. И запасной ключ от её квартиры доверила. Вчера он забыл позвонить.

Крис вытаскивает мобильный, находит номер. В ответ слышится череда тоскливых гудков, потом включается автоответчик. Ещё одна попытка — и опять один за другим унылые сигналы. Они напоминают замедленные пульсовые толчки. Его собственный пульс колотится в удесятерённом темпе. Ключ от бабушкиной квартиры остался дома на письменном столе.

Велосипеду: «Не подведи, дружок. Сначала домой за ключом, потом к бабушке.»

 ххх

Вечером, не удержав равновесия в ванной, Сильвия падает. Она знает, что это шейка бедра, на сей раз правая, левую она сломала два года назад.

 ххх

Почему она отпустила сиделку? Разве можно в двух словах объяснить? Чтобы Крис мог это понять, бабушка должна рассказать историю всей жизни. Что? Так много не надо? Ну, тогда совсем ничего!

 ххх

Прибыла скорая помощь. Врач тоже подозревает шейку бедра. Говорит, Крис молодец, вовремя успел. Хорошо, что бабушка жива осталась. Ух, страшно подумать! Как бы потом с мамой объяснялся? А так — ничего, дела делами, а старушку проведал. Завтра, наверное, операция? Досадно, утром зачёт — ему бы ещё часок позаниматься. Заключительная тренировка — её нельзя пропускать. Демонстрация — её никак не отменить. Крис не может на неё не пойти. Как это будет выглядеть, если не явится он, который от начала до конца всё продумал и организовал!

 ххх

Наверное, завтра операция. И Джессика вернётся и будет укоризненно смотреть на неё и сутулиться. Один плюс, может, под наркозом всё кончится? В сладком сне? Хорошо бы, чтобы это был тот же сон, что и накануне. Она сидит на доске, на безумной доске, на которой катаются безумные молодые люди. Доска несёт её далеко-далеко. Через моря и горы, леса и поля, через зиму и лето, и ничто — ничто не мешает ей нестись вперёд.