СЕМЬ ИСКУССТВ

Но к окончанию сборов мы научились неплохо водить танк, преодолевать подъёмы и спуски, в том числе проезжая их с боковым наклоном («по диагонали»). Когда машина переваливалась через препятствие, нам даже удавалось при «нырке» передней части танка вниз не задевать землю срезом ствола пушки, которая выступала вперёд за корпус почти на три метра.

Михаил Гаузнер

ПОДПОЛКОВНИКИ, ПОЛКОВНИКИ И МЫ

Однажды по какому-то поводу захотелось вспомнить интересные, яркие, не банальные эпизоды с участием наших уважаемых институтских преподавателей, их своеобразные высказывания, яркие случаи с их участием — ведь большинство из них, за редкими исключениями, были замечательными специалистами своего дела.

Несмотря на прошедшие семь десятков лет, я хорошо помню некоторых из них, как и многое из того, что они настойчиво и умело вкладывали в наши молодые и совсем не серьёзные головы.

Один из самых необходимых будущим инженерам-механикам курс «Детали машин» читал любимый и очень уважаемый профессор Виктор Афанасьевич Добровольский. Он был одним из крупнейших в стране специалистов (его вузовский учебник по этому предмету после первого выхода в 1928 г. оставался актуальным, переиздаваясь несколько раз). Во время войны Виктор Афанасьевич, учёный и инженер с огромной эрудицией и опытом, работал ведущим экспертом Наркомата танковой промышленности.

При этом он был интереснейшим, очень необычным лектором (на его лекции, похожие на театр одного актёра, приходили студенты других факультетов) и обладал прекрасным чувством юмора.

Два из нескольких теоретических курсов по нашей специальности, которые впоследствии очень помогали мне в конструкторской работе –сопротивление материалов («сопромат») и теорию механизмов и машин (ТММ, в просторечии «тэ-мэ-мэ», название которой наперекор правилам орфоэпии произносилось только так) читали прекрасные лекторы. Они были очень разными: подтянутый, чёткий, строгий, неизменно точный в формулировках зав. кафедрой сопромата Александр Васильевич Будницкий и добрый, мягкий, производивший впечатление немного рассеянного Лев Соломонович Хануков.

Оба (каждый в своей, только ему присущей манере) очень доходчиво излагали свои нелёгкие предметы, и большинство из нас неплохо их освоили. По этому поводу вспоминается шутливое выражение, использовавшееся несколькими поколениями студентов-механиков: «Сдал ТММ — можешь влюбиться, сдал сопромат — можешь жениться».

Многие другие лекторы, понятно и доступно знакомившие нас со своими совсем не простыми предметами, тоже не раз с благодарностью вспоминались нами.

Однако никакие яркие эпизоды и «коронные» фразы, связанные с любыми из них, не запомнились.

При этом я с удивлением обнаружил — всё, что услужливо предоставила мне по этим поводам память, связано… с офицерами военной кафедры моего родного Политехнического.

Вероятно, наши преподаватели общеобразовательных и специальных предметов просто занимались своим делом и не позволяли себе отклонений от «академического» стиля изложения учебного материала.

А офицеры — люди военные, прошедшие мясорубку войны (я поступил в институт в 1953-м), бо́льшую часть своей службы общались с солдатами и младшими офицерами и привыкли «доводить до них» житейские и профессиональные премудрости в доходчивой форме, частенько весьма далёкой от академической.

Первым нашим преподавателем на «военке» оказался подполковник Вывиорковский — достаточно пожилой (по нашему тогдашнему представлению) офицер с тяжёлым взглядом и очень своеобразным мрачноватым юмором. Мизинец его левой руки был увенчан неестественно длинным и заострённым ногтем, который подполковник постоянно полировал. Использовал он его весьма эффективно — медленно, нагнетая обстановку в притихшей аудитории, вёл этим ногтем сверху вниз по списку студентов в журнале, выбирая фамилию жертвы:

— Отвечать будет стюдент (тягостная пауза), та-а-к, та-а-к, посмотрим, кто тут у нас…, ага! — стюдент Гау́знер (именно так, с заведомо неправильным ударением на втором слоге).

— Я! — как положено, вскакивая с места, громко произносил я.

— И кто же вас учил так отвечать на обращение преподавателя? — вкрадчивым голосом говорил подполковник, и тут же громко:

— Садитесь!

Снова медленное, тягостное ведение ногтем по списку:

— Отвечать будет стюдент …(опять гнетущая пауза)… Гау́знер.

Лихорадочно пытаюсь вспомнить правильную, соответствующую уставу форму ответа, и выкрикиваю:

— Есть!

— Садитесь, опять неправильно. И это отвечает будущий офицер!!

Далее по тому же сценарию и с нарастающим деланным возмущением повторяется неприятие подполковником моих отчаянно подбираемых ответы: «Слушаюсь!», «Здесь!», «Тут!» и т. п. Наконец моя фантазия исчерпывается, я в очередной раз просто вскакиваю и тупо молчу.

— Да-а, сдать зачёт вам будет трудновато… Ну ладно, на первый раз, так и быть, подскажу. Отвечать надо так: «Я — слушаюсь — ответить — на — данный — вопрос!». Понятно? Па-авторить!!!

Конечно, ни в каком уставе подобная формулировка не была предусмотрена, но спорить никто не решался — все были наслышаны от студентов старших курсов об отвратительном характере и мстительности этого офицера. И только перейдя от его занятий, вводящих нас в военные премудрости, к изучению специальных военных дисциплин, мы смогли облегчённо вздохнуть…

На втором году обучения (на 3-м курсе) появилась новая фигура — подполковник Родионов, очень отличавшийся от своих коллег и внешним видом, и поведением. Одет он был не в китель, брюки и ботинки, как многие «огражданившиеся» за несколько лет работы в институте преподаватели военной кафедры, а в гимнастерку, галифе и начищенные до зеркального блеска сапоги. Талия этого уже немолодого офицера (а не намечающееся, как у некоторых других его коллег, брюшко) туго перетягивалась офицерским ремнём, поддерживаемым портупеей. Было полное впечатление, что вся эта ладно пригнанная сбруя вот-вот заскрипит.

Дополняла внешний вид очень короткая стрижка его седеющих волос «под ёжик» — их верхушки образовывали почти ровную плоскость. Строгий пристальный взгляд, отрывистый командирский голос, лишь изредка и очень избирательно дополняемый заботливо-отеческими нотками.

Каждый из специалистов военной кафедры преподавал свой достаточно серьёзный предмет — материальную часть танка, электрооборудование, системы связи, топографию и т. п. много лет. Запомнился окончивший Академию Генерального штаба преподаватель тактики полковник Пашков, учивший нас не только основам тактики танкового боя — своей манерой изложения материала и общения с нами он больше напоминал профессора, чем прошедшего войну боевого офицера.

А Родионову поручили несколько предметов, по-видимому — не пользующихся у старожилов кафедры особой популярностью. На первом занятии подполковник сообщил («доложил», как он выразился), что будет преподавать нам противоатомную, противобактериологическую и противохимическую защиту, а также политпартработу.

Занятие по первому из этих предметов подполковник начал так:

— Вы — будущие инженерá, люди грамотные, поэтому про устройство атома (именно так, а не про его строение!) докладывать (!) вам не буду. Но я привык доводить данные до подчинённых образно, поэтому представьте: ежéли сравнить по размеру весь атом с Московским унивеситэтом, то ядро в нём будет как вишня среднего калибра!

На случай необходимости откозырять при рапорте (известно, что «к пустой голове руку не прикладывают») на столах впереди нас лежали фуражки. Мы тут же мысленно потянулись к ним, чтобы втиснуть в рот, если не удастся удержаться от громкого смеха. Но удерживаться пришлось — подполковник, впервые оторвав взгляд от лежащего перед ним на кафедре текста лекции, утверждённого несколькими красовавшимися на титульном листе подписями с печатями, внимательно смотрел на аудиторию, желая убедиться в доходчивости своего образного сравнения.

Ещё большая необходимость в использовании фуражек не по их обычному прямому назначению появилась на другом проводимом им занятии — по противобактериологической защите. Родионов долго и монотонно зачитывал из текста общеизвестные фразы о бактериологическом оружии. Когда он ненадолго прервался, один из нас вдруг поднял руку: — Товарышу пидполковнык, дозвольте питання? — и встал.

Здесь требуется небольшое пояснение. Это студент действительно был родом из украинского села, но за два года учёбы прекрасно адаптировался в нашей русскоязычной среде и пользовался своими украинизмами только при необходимости произвести нужное впечатление (например, на экзамене, чтобы к нему предъявлялись требования помягче). В данном случае такой мотивации явно не было, и мы напряглись в предвкушении завуалированного цирка.

— Ось Вы говóрыте, — продолжал он, — «бахтерии», «бахтерии», а що це такэ — бахтерии?

Родионов напрягся и с подозрением посмотрел на спрашивающего. Тот выглядел искренним, смотрел честными глазами и, по-видимому, вызывал доверие, казался «своим», родной душой. Подполковник спустился с возвышения, на котором стояла кафедра с лежащим на ней текстом лекции, подошёл к стоящему у стола навытяжку студенту, положил ему руку на плечо и проникновенным тоном спросил:

— Как тебя (!) звать?

— Вася… — доверительно ответил наш товарищ.

— Сядь, Вася! Понимаешь, в наставлении это прямо не сказано (пауза), но я тебе поясню, как этот вопрос сам понимаю.

Мы напряглись от увлекательного и интригующего предчувствия, и оно нас не обмануло.

— Ты, Вася, вошей видел?

— Ни, нэ бачыв, нэ прыйшлось.

— А блох?

— Блох бачыв, — радостно сообщил Вася, — у нашого Мухтара воны булы до того, аж покы мы…

— Так вот, — мягко прервал его Родионов, — бактерии как воши, только в тыщу раз меньше. Теперь понял?

— Тэпэр зрозумив! — бодро сказал Вася, пытаясь как-то свернуть этот становящийся непредсказуемым разговор.

Но подполковник решил развить тему и придать ей логическое завершение:

— Я не доложил вам, для чего служат бактерии. Их лóжат в специальные мешочки, запаивают, сбрасывают с самолётов на территорию противника и заражают ими местность и местные предметы. Теперь понятно, как и для чего их используют?

Отойдя от Васи, он повернулся к нам спиной и с чувством исполненного долга пошёл к кафедре, наконец дав нам возможность лихорадочно, давясь от смеха, на 6-8 секунд наконец воспользоваться фуражками.

На занятиях по радиообмену подполковник, выступая в роли посредника между сражающимися «синими» и «зелёными», дал участникам игры позывные: «Командир первого взвода «синих» — «Берёза-1», второго — «Берёза-2»; командир первого взвода «зелёных» — «Сосна -1», второго — «Сосна -2»; мой позывной — «Дуб». Повторить!

Вызванный студент, вскочил, бодро перечислил позывные командиров взводов… и замолчал. Тогда Родионов с неожиданной для него непосредственностью заинтересованно спросил:

— А я кто?

— Ну, это все знают: вы — дуб, товарищ подполковник.

— Точно так! Я всегда — дуб! — удовлетворенно подтвердил Родионов…

Справедливости ради нужно сказать, что такие «дубы» были на военной кафедре исключениями. А Родионов (кстати, окончивший Академию БТМВ, что вызывало у нас искреннее удивление) и человеком оказался не злым, и кросс в лагерях в сильнейшую жару бегал наравне с нами, при этом проявляя признаки усталости меньше нас, и давал по собственной инициативе практические советы по преодолению тягот армейской службы. Но — всё же, всё же, всё же…

Иногда офицеры кафедры не ограничивались внедрением в наши молодые головы сугубо профессиональной военной информации, а пытались по мере возможности беседовать с нами «за жизнь».

Вспомнился случай, когда одного из студентов отчислили из института за выпивку в общежитии (в просторечии — за «пьянку»).

Он совсем не был выпивохой, но на этот раз что-то у кого-то отмечали, отказаться было неудобно… Блюстители порядка застукали в общежитии за этим приятным делом нескольких ребят, но почему-то оргвыводы были сделаны только по поводу одного.

Для него это было очень тяжёлым ударом — с таким трудом доучился до середины четвёртого курса, преодолел финансовые, бытовые, а поначалу и языковые проблемы, усердно восполняя недостаток слабой школьной подготовки в небольшом посёлке, где вырос. Парень был трудолюбивым, старался разобраться в изучаемых предметах, «дойти до самой сути». Ему оставался всего год с небольшим — и всё понапрасну. Конечно, он очень переживал.

В общем, выгнали его, и была ему прямая дорога в армию, от которой он как студент имел бронь. Приходит парень в отдел кадров за документами, а ему говорят: «Зайдите к начальнику военной кафедры» (если кто не в курсе — бронирование происходило по линии именно этой кафедры). А начальником её был полковник Мартиросов — спокойный, справедливый, мудрый такой мужик. Вот он и говорит парню, вытянувшемуся перед ним по стойке «смирно»: «Исключили тебя правильно, сделай выводы. Я не говорю, что нельзя пить — пить можно и даже нужно, но надо всегда думать (он поднял вверх палец и двигал им в такт следующим словам) — где пить, сколько пить и — самое главное — с кем пить!».

Тогда, в середине пятидесятых, мы ещё не читали Омара Хайяма и, посчитав автором этой житейской мудрости высказавшего её полковника, ещё больше его зауважали.

В середине 50-х в стране стала проводиться денежно-вещевая лотерея. Один из нас был членом комитета комсомола, и ему поручили распространение билетов. Дело было новое, рекламировались выигрыши от 1 рубля до автомобиля «Москвич». Студенты покупать билеты не спешили, а реализовать их надо. Что делать?

И тут в комитет приходит подполковник Сафонов, обращается к этому студенту-распространителю и «выдаёт» просьбу, от которой наш товарищ чуть не упал:

— Слышал я, что в лотерею можно выиграть «Москвич». Я давно записался в очередь на него, но это — на много лет, могу и не дождаться — в моём котелке вся полуда сошла.

— Это как?

— Да язва желудка у меня, понимаешь, боюсь не успеть. Ты можешь мне организовать две, а лучше — три пачки билетов? Я подумал, что из двух, а тем более трёх сотен хоть один да выиграет. Сделай, а я тебе пригожусь…

Услышав об этом, мы долго хохотали. Но самое интересное: после тиража большинство владельцев билетов хоть что-то, да выиграли –дешёвую ручку или другой какой-нибудь «утешительный приз». А Сафонов не выиграл НИЧЕГО! Рассказывали, что более умные коллеги его подначивали.

Как он, бедный, возмущался!

После четвёртого курса нам предстояло провести месяц на военных сборах (привычное слово «лагерь» официально не употребляли — вероятно, из-за возникающих страшных ассоциаций, ведь это происходило в 1957 году, когда уже массово стали возвращаться выжившие жертвы сталинских репрессий).

Организованы сборы были в танковом полку, расположенном в одном из южных районов Одесской области. Хоть происходившее там с нами формально не имеет прямого отношения к институту, но это — непременная часть нашего обучения на «военке», поэтому расскажу и об этом.

Одетые в солдатскую форму «х/б б/у» и пилотки, обутые в кирзовые сапоги с портянками (наворачивание их на ногу без тяжёлых последствий — это отдельная песня), мы до изнеможения маршировали на полковом плацу, выполняя бессчётное количество раз строевые команды.

Разместили нас в палатках по шесть человек в каждой (или по восемь, не помню), и начались военные будни. Свободное время оставалось только после ужина, если его не занимали какими-то собраниями, политинформациями и т. п. Конечно, мы (особенно «домашние», городские ребята) тосковали по привычному времяпрепровождению, по родным и близким. Мой ближайший друг Женя Марголин даже написал тогда лирическую песню — несовершенную, но очень искреннюю.

Вот только один её куплет и припев:

Без тебя, моя зорька,
очень трудно и горько.
Только мы и в разлуке
и сегодня вдвоём.
Мы увидимся скоро,
когда кончатся сборы,
и с тобою над морем
по тропинке пройдём.
Уже отбой в городке полотняном,
но далеко, огоньками маня,
нам светит Приморский бульвар,
где так много гуляющих пар.
Там под старым каштаном
Ожидаешь меня…

Командовал нашей «курсантской», как называли её в полку, ротой местный старшина, представившийся: «Старшина роты старшина Павлов» (именно так — сначала должность, потом звание, хотя они в данном случае и совпадали, потом фамилия). Это был сверхсрочник, этакая «военная косточка» — небольшого роста энергичный крепыш с чуть кривоватыми ногами в начищенных офицерских сапогах, с резким голосом, непререкаемо уверенный в себе. Малейшие отклонения от привычного армейского распорядка его раздражали.

Когда подходило время обеда, мы — уставшие, потные, перегревшиеся за полдня под горячим южным солнцем, направлялись в столовую строем и непременно с песней. Почему-то старшине особенно нравилась в нашем коллективном ритмическом исполнении песня, начинавшаяся словами: «Эх, подружка, моя родная кружка, полулитровая моя!». Вероятно, она вызывала у него вполне определённые приятные ассоциации…. Правда, распевая: «Я подниму тебя уверенной рукою, налив на дно свои прощальные сто грамм…», мы с целью маскировки вожделенной цели её использования неизменно после двухсекундной паузы уточняли «…компота».

Однажды на пути в столовую Павлов, как обычно, скомандовал:

— Песню ЗА кружку запя́вай (произношение его иногда подводило). Но в тот день было особенно жарко, и нам совсем не хотелось залихватски петь, топая в такт песне тяжёлыми кирзовыми сапогами. Мы мечтали наконец попасть в тень, расслабиться, расстегнуть пуговицу воротничка и, что греха таить — поесть (причём годились даже безвкусный борщ и поначалу ненавистная перловая каша, в просторечье именовавшаяся нами «шрапнелью»). Поэтому мы продолжали маршировать молча.

Удивлённый отсутствием реакции на свою команду, старшина раздражённо повторил её, и снова безрезультатно. Тогда он решил заняться организацией её выполнения сам:

— Запя́валы есть?

— Нет, — отвернув голову в сторону, чтобы минимизировать вероятность быть узнанным, устало ответил я, часто выступавший в этой роли.

— Как — нет?! — возмущённо выкрикнул Павлов — и невольно подставился; не воспользоваться этим было бы просто грешно! Поэтому я тут же нашёлся и, рискуя получить наряд вне очереди, ответил одной из вдалбливаемых три года в наши головы уставных формулировок, существовавшей в армии ещё с царских времён:

— Никак нет!!!

Это поставило истинного служаку в тупик, и он не сообразил, как отреагировать — вроде бы ответ точно по уставу, хотя и неповиновение, причём с явным подтекстом, налицо. Так и домаршировали до столовой без песни…

У Павлова была любимая фраза «Чтоб служба мёдом не казалась». Нам она не казалась не только мёдом, но и чем-то значительно менее вкусным. С полной выкладкой — автомат, патроны, шинель в «скатке» через плечо, фляжка с водой (кажется, были ещё гранаты, сапёрная лопатка и пр.) мы в тяжёлых «кирзачах» в 35-градусную жару бежали кросс. А внутри танка температура поднималась до 45-50 градусов…

Но к окончанию сборов мы научились неплохо водить танк, преодолевать подъёмы и спуски, в том числе проезжая их с боковым наклоном («по диагонали»). Когда машина переваливалась через препятствие, нам даже удавалось при «нырке» передней части танка вниз не задевать землю срезом ствола пушки, которая выступала вперёд за корпус почти на три метра. Но всё это произошло потом, а поначалу было страшновато и нам, и ещё намного больше — офицерам полка, отвечающим и за боевую технику, и за наши жизни и здоровье.

Между прочим, устройство танка (по военной терминологии — «матчасть») мы, как выяснилось, знали и, что оказалось важным, понимали даже лучше, чем местный лейтенант — командир нашего курсантского взвода, недавний выпускник танкового училища, чему он был несказанно удивлён; по-видимому, сказывалось наша общая инженерная подготовка и хорошее обучение нас на военной кафедре.

Помогал нам освоить премудрости устройства и вождения танка легендарный майор военной кафедры Филипп Яковлевич Донец, который постоянно показывал пример офицера и мужчины — энергичного, физически крепкого, требовательного и одновременно непосредственного, с юмором и солёными шутками.

На 5-м курсе мы сдали госэкзамены на офицерское звание, а после защиты дипломных проектов провели месяц на «офицерских» сборах. По сравнению с предыдущими их можно было считать санаторием.

Так как звание нам ещё не было присвоено, мы ходили в солдатской форме, но уже стажировались как командиры взвода. Нас даже назначали помощниками дежурного по полку (на фото я запечатлён при исполнении этих обязанностей с пистолетом на боку, как настоящий офицер; солдат с автоматом рядом — по-видимому, местный, приглашённый мною для контраста.

После этих сборов мы получили военные билеты, в которых было указано звание «младший лейтенант запаса».

К счастью, этим закончились мои непосредственные контакты с военным ведомством (не считая участия в нескольких недельных учебных сборах «без отрыва от производства»). А некоторые мои коллеги, выпускники военной кафедры Политеха, призывались на настоящие длительные сборы; один из них даже был призван в августе 1968 г. и в качестве командира танкового взвода вошёл в Чехословакию…

Я же продвигался по службе только в запасе и в должности зам. командира танковой роты по технической части («зампотеха») дослужился до старшего лейтенанта…

Конечно, воспоминания о нашей ALMA MATER не ограничиваются яркими эпизодами и «коронными» словечками или фразами. В течение многих лет после окончания института мы каждые пять лет собирались у входа в его главное здание, обнимались, узнавая (а иногда — не узнавая) друг друга и вспоминали, вспоминали.

Написал об узнавании и вспомнил смешной случай в 2008 г.

К площадке сквера, на которой мы обычно собирались, приближается, опираясь на трость, высокий солидный мужчина в очках и бейсболке. Холёные седые бородка и усы, заметно выпирающий живот, нависающий над ремнём. Невозмутимо, без улыбки смотрит на нас; его почти никто не узнаёт. Света Дорошенко, смеясь, помогает ему повесить на грудь (с частичной опорой на живот) фотографию молодого красивого юноши, в котором сразу узнаётся студент Витя Галка. Хохот, дружеские подначки, реплики типа: «Ну, ты даёшь!», «Ты это здорово придумал».

Пообщавшись, обязательно фотографировались у входа в институт и шли в ресторан. Там поочередно вставали с бокалом в руках, говорили добрые слова — и вспоминали, вспоминали…

Бывало, что в какой-то из довольно многочисленных служебных командировок я оказывался в городе, в котором работает однокурсник. Неважно, что в институтские годы мы могли быть просто знакомы — там встречались, как самые близкие друзья. Он непременно после работы привозил меня прямо с завода или из гостиницы к себе домой, знакомил с женой, и мы допоздна сидели за столом, как самые родные люди. Так бывало в Минске, Новосибирске, Риге, Харькове, белорусском Молодечно, Барнауле, Кишинёве — все и не вспомнить…

Сначала на наши ставшие потом традиционными встречи приезжали по 80-100 участников (из окончивших 155-ти). А в последний раз, в 2018 г., нас было всего девять (см. фото), причём трое из этих 82–84-летних специально приехали (в т.ч. двое из-за границы). Искренняя радость собравшихся была не меньшей, чем во время первых встреч, больше чувствовалось душевность и сердечность, чего в такой степени почти не бывало тогда…

Я вспоминаю моих однокурсников и некоторых преподавателей с тёплым ностальгическим чувством. Даже теперь, через почти семь десятков лет, в разговорах по современным средствам связи с уже, увы, очень немногими ребятами (а иначе мы друг друга не называем) спрашиваю «С кем из наших общался?» и с опасением ожидаю всё более вероятного ответа…

Так что ALMA MATER для нас — не пустые слова.