СЕМЬ ИСКУССТВ

Возможно, читателей удивит, что в любимом многими стихотворении «Дано мне тело — что мне делать с ним…» автор исследования обнаружил религиозный исток — главную еврейскую молитву, произносимую дважды в день, скорее всего, слышанную неоднократно юным Мандельштамом от еврейского учителя. Несколько более спорным представляется утверждение о близости поэту релятивистского взгляда Эйнштейна.

[Дебют] Мария Бушуева

Я И САДОВНИК, Я ЖЕ И ЦВЕТОК

Леонид Видгоф. В мире Мандельштама: Статьи о стихах. Материалы для Мандельштамовской энциклопедии. — М.: Водолей, 2025.

В отличие от ряда аннотаций, служащих исключительно маркетинговым целям и далеко не всегда отражающим то, что содержится под обложкой, аннотация к серьезному труду Леонида Видгофа, исследователя жизни и творчества Осипа Мандельштама, точно раскрывает содержание. В книгу «вошли два вида работ: статьи, анализирующие поэтические произведения Мандельштама» и «материалы для нового издания Мандельштамовской энциклопедии — второе издание должно существенно отличаться от первого, вышедшего в 2017 году. В этих материалах речь идет, в частности, о людях, которые “в мире Мандельштама” имели исключительно важное значение…». Интересно, что люди, оказавшие влияние на поэта, коснувшиеся его судьбы, могли быть как удаленными во времени (Чаадаев) или пространстве (Сталин), так и знакомыми из литературной среды (Адуев и другие) или даже временными соседями по квартире (Костарев—Туманов). Интересно и другое: посвящая страницы подробному разбору стихов, устанавливая связи образов с реалиями эпохи, обнаруживая аллюзии или неявные, но подспудно проступающие связи, к примеру, со стихами Ф.Сологуба, в частности, с его сборником «Пламенный Круг», или повестью О. Бальзака «Полковник Шабер», автор создает психологический портрет поэта. Со страниц встает крайне восприимчивый, впечатлительный человек, мгновенно откликающийся на любую информацию, выпадающую из привычного и обыденного, впитывающий эту информацию и тут же транслирующий ее в своих стихах или прозе, преобразуя по закону собственной уникальной поэтики. Такой повышенной впечатлительностью, на мой взгляд, объясняется и внезапный прыжок Мандельштама от сатирической эпиграммы — обличительного портрета Сталина («Мы живем, под собою не чуя страны…») к «Оде Сталину» и черновым панегирикам, вождя воспевающим. Как мы знаем: хвала власти никогда никого не спасала. Не спасла она и Мандельштама, погибшего после второго ареста (о котором, как замечает Видгоф, Сталин вряд ли знал). Попытки ряда иссследователей представить стихи в честь Сталина подтекстуально критическими вряд ли психологически убедительны. Поэт из «номенклатурного списка», ожидавший при первом аресте расстрельного приговора, однако, получивший легкое наказание, вскоре еще и смягченное, скорее всего, был вознесен сильнейшим эмоциональным порывом на гребень благодарности тому, от кого зависела его судьба. А вот знал ли смягчивший первый приговор Сталин содержание эпиграммы? Или чекисты, опасаясь за себя, побоялись предоставить оскорбительные стихи? Сыграла ли роль защита Бухарина? Известный телефонный разговор Сталина и Пастернака Видгоф деликатно подал в «мягком варианте». Основания для такого подхода есть — подобный разговор, даже запротоколированный, оставался под грифом особой секретности: до сих пор архив Сталина далеко не полностью открыт для историков. Оттого при попытке реконструкции беседы предпочтительнее инсинуаций фигура умолчания. Тем не менее, сюжет о Сталине и Мандельштаме придает книге остроту.

Леонид Видгоф — обложка

Если Сталин для Мандельштама — символ власти и силы рока, Чаадаев из века девятнадцатого оказывается крайне важен для него как образец для самоопределения: «Чаадаев свободно выбрал, на определенном этапе своего развития, путь на Запад. Мандельштам же, вопреки своему происхождению и унаследованной религиозной принадлежности, стал русским поэтом…». В творчестве Мандельштама, показывает Видгоф, не раз откликались и многие рассуждения Чаадаева, в частности, об архитектуре. Но и русская чаадаевская тема, несомненно, отозвавшаяся в мировоззренческих колебаниях поэта, не столь однозначна, как привыкли ее подавать. Автор приводит мнение Микушевича: «Чаадаев, по Мандельштаму, выбрал свободу, но его свобода не только в том, что он пошел в Рим, свобода и в том, что Чаадаев вернулся в Россию…»[1]. «Мысль о правомерности свободного выбора своей культурной традиции, — замечает Видгоф, — отразилась и в стихотворении 1914 г. «Я не слыхал рассказов Оссиана…»: «Свое родство и скучное соседство / Мы презирать заведомо вольны…». Возможно, именно из этих строк вырос и не отмеченный исследователем эпитет в стихотворении «Кот»: «Оттого все неудачи, Что я вижу пред собой/ Ростовщичий глаз кошачий…». «Кащей в стихотворении и кот, без сомнения, отсылают к началу «Руслана и Людмилы», но сближая (даже фонетически) Кащея и «Ростовщичий глаз кошачий», Мандельштам, вероятно, отражает какой-то свой подсознательный диссонанс. У поэта, чувствовавшего, что «каждое слово словаря Даля есть орешек Акрополя, маленький Кремль, крылатая крепость номинализма, оснащенная эллинским духом на неутомимую борьбу с бесформенной стихией, небытием», не могла не жить в душе и национальная родовая тема со всеми ее многовековыми достоинствами и противоречиями. Возможно, читателей удивит, что в любимом многими стихотворении «Дано мне тело — что мне делать с ним…» автор исследования обнаружил религиозный исток — главную еврейскую молитву, произносимую дважды в день, скорее всего, слышанную неоднократно юным Мандельштамом от еврейского учителя. Несколько более спорным представляется утверждение о близости поэту релятивистского взгляда Эйнштейна. При всей порывистости и откликаемости характера Мандельштама его поэзии тяготеет как раз к выходу за пределы метафизического релятивизма, к проникновению «за стекла вечности» — к чему-то незыблемому. Хлебникова, которого можно метафорически назвать «Эйнштейном стиха», Мандельштам считал архаичным (а ведь открытиями Хлебникова «питаются» поэты и прозаики до сих пор), что, на мой взгляд, скорее, опровергает, чем доказывает близость Мандельштама к теории Эйнштейна. О влиянии стихов Ф. Сологуба упоминалось выше. Идеи Жака-Далькроза, швейцарского композитора и создателя педагогической методики музыкально-ритмического воспитания, нашли отражение в статье Мандельштама «Государство и ритм» и в его инициативе: в Наркомпросе он говорил о нужности создания Ритмического института. Пример Мандельштама ясно показывает: культура взаимопроникаема и взаимообогащаема.

Закрывая книгу, порекомендую ее всем, кто любит Мандельштама. Можно спорить с некоторыми трактовками автора, но нельзя не признать, что исследование Видгофа — ценный вклад в мандельштамоведение.

Примечание

[1] Микушевич В.Б. Осип Мандельштам и мировая культура // Мандельштамовская энциклопедия. В 2 т. Т.1. М., 2017. С. 36.